Колодец желаний. Исполнение наоборот

ГЛАВА 21: ТИШИНА ПОСЛЕ БУРИ

00:15.

Тишина после бури была не пустотой, а чем-то материальным — вязкой, тёплой субстанцией, впитавшей в себя эхо криков, треск разрядов и вибрации разорвавшегося Эфира. Она обволакивала всё, как вата, глуша даже звуки продолжающегося праздника. Где-то вдали ещё играла музыка, взрывались хлопушки, смеялись люди, но здесь, у чёрного жерла колодца, царила особая, приглушённая зона, будто само пространство выдохнуло после невыносимого напряжения.

Артём сидел на холодных каменных ступенях, прислонившись спиной к мокрому от инея бортику. Его руки безвольно лежали на коленях, пальцы слегка подрагивали — остаточные явления нейронной перегрузки. Перед глазами всё ещё стояли калейдоскопические вспышки: миллионы нитей желаний, океан сырого «хочу», который они едва успели накрыть простой, человеческой мозаикой «пусть будет». Его сознание, ещё час назад бывшее гигантским процессором, обрабатывающим данные всего города, теперь напоминало выжженный чип. Мысли приходили с трудом, медленно, словно пробиваясь через толщу ваты.

Он физически чувствовал пустоту в груди на месте «Осколка». Не боль — её заглушили экстренные анальгетики из аптечки ИИЖ, — а именно пустоту. Как будто вырвали кусок системы жизнеобеспечения. Он был голым проводником, через который прошел разряд такой силы, что должно было разорвать в клочья. Но он выдержал. Они выдержали.

Рядом, почти касаясь его плеча, сидела Вера. Она сгорбилась, обхватив колени руками, уткнувшись подбородком в колени. Её рыжие волосы, выбившиеся из пучка, слиплись от пота и снега, на щеке темнел свежий синяк. Морфий на её плече не был больше ни клубком теней, ни саркастичным барсучком. Он представлял собой просто тёплое, аморфное пятно тусклого медного цвета, слабо пульсирующее в такт её дыханию. Казалось, он тоже был опустошён до дна, выжат, как губка.

Они не разговаривали. Не потому что нечего было сказать, а потому что слова казались сейчас излишними, почти кощунственными. Они просто сидели, слушая, как возвращается к жизни город, который только что балансировал на грани распада.

Артём машинально, по инерции служащего, попытался мысленно составить отчёт. «31 декабря, 00:15. Операция «Благодарение». Цель: нейтрализация широкополосного эфирного возмущения, инициированного субъектом Л-9 (Левин). Метод: наложение коллективного эмоционального паттерна «основной тон Хотейска» на аномальный сигнал. Результат...» Он споткнулся. Как описать это? «Результат: успешная интерференция, приведшая к коллапсу агрессивной эмиссии и стабилизации фона в радиусе...» Нет. Это были пустые слова. Настоящий результат был вот он: тишина. Смех на площади. И эта невыносимая, сладкая усталость.

Он вспомнил момент, когда их сознания слились в один поток. Он не просто видел её мысли — он ощущал их кожей: жгучую ярость, скрывающую беспомощность, колючий скепсис, оборачивающийся одинокой тоской, и где-то на самом дне — хрупкую, едва живую надежду, которую она сама давно похоронила под слоями сарказма. А она… она видела его: бесконечные коридоры правил, построенных как крепостные стены, за которыми прятался испуганный мальчик, до сих пор ждущий, что мама вернётся, если всё делать правильно. Она почувствовала холод его пустоты на месте «Осколка» — и ужаснулась. Они были обнажены друг перед другом до последней мысли, до самой постыдной слабости. И это было страшнее любого боя.

Его мысли прервал мягкий скрип снега. К ним подходил Дед Михаил. Старик шёл неспешно, опираясь на свою сучковатую палку. Его лицо, испещрённое морщинами, было спокойно, как поверхность лесного озера утром. Он остановился перед ними, окинул обоих долгим, внимательным взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усталую нежность.

— Лёд выдержал, — произнёс он тихо, голос его был хриплым, но твёрдым. — Все прыгали, кричали, а он — выдержал. Потому что лёд крепкий не там, где его не трогают. А там, где его испытывают. И он держит.

Он посмотрел на колодец, на чёрную, неподвижную воду, в которой теперь отражались только гирлянды да редкие звёзды.

— Вы — хорошие трещины, — добавил он неожиданно и, кивнув ещё раз, развернулся и пошёл прочь, растворяясь в предрассветной полутьме, как ещё один дух этого вечно странного города.

Артём перевёл на него взгляд, но старик уже скрылся. «Хорошие трещины». Возможно, это была самая точная оценка их деятельности за всю ночь. Они не починили систему. Они её потрескали, чтобы она могла дышать.

Следом, почти сразу, подошёл Стас Воробьёв. Он выглядел так, будто прошёл через мясорубку и был собран обратно на скорую руку. Его шинель была в копоти и подпалинах, лицо серое от усталости, но в красных от бессонницы глазах горел холодный, ясный огонь — огонь человека, который держит ситуацию под контролем, даже если этот контроль висит на честном слове. В руках он нёс два армейских термоса.

Не говоря ни слова, Стас поставил термосы на ступеньку между Артёмом и Верой. Металл глухо звякнул о камень. Он постоял секунду, глядя куда-то мимо них, в сторону ратуши, где уже гас последний отблеск странного света, потом коротко кивнул — самому себе, кажется, — развернулся и зашагал прочь, к кучке техников ИИЖ, возившимся с оборудованием у фасада.

Через несколько минут появилась Любовь Петровна. Она шла осторожно, подбирая подол длинного клетчатого плаща, в руках у неё был небольшой ридикюль. Остановившись, она молча достала из сумки два пакетика с сухим чаем и два пластиковых стаканчика, аккуратно положила рядом с термосами.

— От себя, милые, — сказала она без всяких предисловий. — Там, в этих казённых, наверняка та же бурда, что и всегда. А это — настоящий каркаде. Согревает душу, а не просто желудок.

Она посмотрела на Веру, на её посеревшее лицо, и её взгляд смягчился.

— Ты, девочка, держись. Твой пушистый комок ещё отойдёт. Он просто в шоке — никогда столько искренности за раз не пропускал. — Она потянулась, поправила очки. — А тебе, Артём Ильич, передают низкий поклон из архива. Ваши корректировки в картотеку «Нестандартных резонансов» спасли три папки от списания в макулатуру. Так что считайте, что вы сегодня полезны вдвойне.

И, не дожидаясь ответа, она так же бесшумно удалилась, оставив после себя лёгкий запах лаванды и пыли.

Тишина снова сомкнулась. Только где-то далеко кричала девчонка: «С новым годом!» — голос был счастливым, ничего не подозревающим.

Вера первой пошевелилась. Она медленно, будто каждое движение требовало нечеловеческих усилий, протянула руку к термосу. Пальцы её дрожали, но она ухватилась за него, открутила крышку. Оттуда поднялся густой, обжигающий пар, пахнущий чем-то травяным, горьковатым и невероятно родным.

Она поднесла термос к лицу, вдыхая пар, и её глаза на мгновение закрылись. Потом сделала маленький глоток, сморщилась и хрипло, почти беззвучно произнесла:

— Знаешь, а кофе у тебя был отвратительный.

Голос её был сорванным, в нём скрежетали все крики, все заклинания, весь стресс этой ночи. Но в словах была та самая, знакомая, едкая нота. Она возвращалась к себе. К своей броне.

Артём не открывал глаз. Он сидел, откинув голову назад, чувствуя, как холод камня проникает сквозь ткань пальто. Услышав её слова, уголки его губ дрогнули в слабой попытке улыбки.

— Это был чай, — ответил он так же тихо, голос его звучал как скрежет наждака по металлу. — Согласно протоколу о восстановлении ресурсов после экстремальных эфирных нагрузок. Пункт 2-А. «Горячее витаминизированное питье на основе иван-чая с экстрактом родиолы розовой для стабилизации пси-фона оператора».

Он произнёс это на одном дыхании, автоматически, как зачитывал сотни подобных пунктов за свою карьеру. И в этой абсолютной, сюрреалистичной уместности цитирования регламента в момент, когда мир только что не разлетелся на куски, было что-то невероятно смешное.

Сперва Вера лишь фыркнула — короткий, хриплый выдох. Потом из её горла вырвался сдавленный, хриплый звук, похожий на попытку кашля. Но это был смех. Тихий, надтреснутый, лишённый всякой иронии, чистый смех полного, абсолютного истощения.

Артём открыл глаза и посмотрел на неё. И его собственный смех пришёл неожиданно — не из груди, а откуда-то из глубины живота, тихий, прерывистый, почти беззвучный. Он смеялся над абсурдом. Над протоколом. Над тем, что они сидят тут, полумёртвые, и обсуждают вкус казённого чая. Над тем, что они вообще живы.

Они смеялись, сидя на ступеньках у древнего колодца, в центре города, который только что пытались разобрать на атомы чужие желания. Это был не смех победы. Не смех облегчения. Это был

смех спасённых

Смех тех, кто заглянул в бездну, ощутил её ледяное дыхание на своей коже и чудом сумел отшатнуться, увлекая за собой других. В этом смехе не было веселья. Было странное, горькое принятие: да, мир безумен, система дырява, магия — опасная штука, но они всё ещё здесь. И они только что доказали, что даже в этом безумии есть что-то, что стоит беречь.

Смех быстро иссяк, сменясь новой волной изнеможения. Вера снова прислонилась лбом к коленям, термос стоял рядом. Артём потянулся к своему, сделал глоток. Жидкость обожгла губы и язык, но тепло медленно, неохотно поползло по пищеводу, пытаясь растопить внутренний лёд.

Они снова замолчали, но тишина между ними была уже другой. Не пустой, а наполненной. Общим пережитым кошмаром. Общей пустотой после него.

Артём перевёл взгляд на площадь. Картина была сюрреалистичной. С одной стороны — обычное новогоднее веселье: люди в смешных шапках, блеск мишуры, дети с фейерверками (которые, к счастью, были самыми обычными химическими). С другой — островки странного: группа медиков ИИЖ в тёмно-синей форме помогала подняться женщине, которая смотрела на свои руки с недоумением, будто впервые их видела; техники сканировали местность приборами, похожими на георадары; где-то убрали полупрозрачную, призрачную арку изо льда, оставшуюся от материализации чьего-то желания о «сказочном дворце».

Город залатывал дыры. Как и они.

— Он ушёл, — тихо сказала Вера, не поднимая головы.

Артём понял, о ком она. — Да.

— Не поймали.

— Нет.

— Вернётся?

Артём задумался. Вспомнил лицо Кирилла на балконе — не злобное, а обиженное, недоумевающее. Человека, чью прекрасную, стройную теорию разбили о нелепую, живую, мозаичную практику.

— Не знаю. Думаю, нет. Не сюда. Он искал совершенства. А здесь... — Артём обвёл взглядом площадь, с её потрёпанным асфальтом, криво висящей гирляндой, смешными ларьками и живыми, неидеальными людьми. — Здесь слишком много... человеческого. Для него это провал эксперимента. Он пойдёт искать более стерильную лабораторию.

— Надеюсь, ты прав, — прошептала Вера. — Потому что я, честно говоря, больше не могу. Ни физически, ни морально.

— Согласно протоколу, после подобных операций полагается три недели оплачиваемого отдыха и курс реабилитации, — автоматически ответил Артём и тут же поймал себя на том, что снова цитирует инструкции. Старая привычка умирала с трудом.

Вера наконец подняла голову и посмотрела на него. Её зелёные глаза в свете фонарей казались огромными, тёмными, в них не осталось ни капли привычного сарказма. Только усталость и что-то ещё... хрупкое.

— Ты серьёзно веришь, что всё теперь будет «согласно протоколу»? — спросила она беззлобно. — После того, как мы с тобой этот самый главный протокол вдребезги разнесли?

Артём задумался. Нет, конечно. Ничего уже не будет по-старому. «МЕЧТАтель» едва не сгорел, система ИИЖ показала свою уязвимость, а два сотрудника (один официальный, второй — примкнувший) провели ритуал, который не был предусмотрен ни в одном руководстве. Начнётся разбор полётов, комиссии, бесконечные отчёты. Но...

— Протоколы можно переписать, — сказал он вслух, удивившись собственной мысли. — На основе полученного опыта. Чтобы в следующий раз... было эффективнее.

Вера фыркнула, но в этот раз звук был скорее добрым. — Вот ты и заразился. Говоришь как настоящий реформатор.

— Не реформатор, — поправил Артём. — Инженер. Система дала сбой. Её нужно модернизировать. Учесть новые параметры. Например, коэффициент «основного тона». Или индекс коллективной, неэгоистичной надежды.

Он говорил серьёзно, и Вера смотрела на него, постепенно возвращаясь в себя. Её взгляд стал острее, в уголках губ заплясали знакомые искорки.

— Боже, ты и правда неисправим. Только что мир чуть не рухнул из-за желаний, а ты уже составляешь индекс надежды. Ладно. Значит, будем модернизировать. Но сначала... - она сделала ещё один глоток из термоса и скривилась, — нужно запретить этот чай. Это оружие массового поражения вкусовых рецепторов.

— Заявка будет рассмотрена в порядке общей очереди, — с мёртвой серьёзностью ответил Артём, и они снова засмеялись. Тише, слабее, но уже почти по-нормальному.

Морфий на плече Веры слабо шевельнулся. Медное пятно слегка сгустилось, потянулось, приняв на мгновение форму маленького, сонного зверька с ушами-лопухами. Он тыкнулся холодным носиком в её шею, пробурчал что-то неразборчивое и снова расплылся в тёплую лужу.

— И он выдохся, — констатировала Вера, коснувшись пятна пальцами. — Впервые за много лет... молчит. Не язвит. Даже приятно как-то. И жутковато.

— Он был частью канала, — сказал Артём. — Пропустил через себя огромный объём данных. Ему тоже нужно время на перезагрузку. Согласно моим предварительным расчётам...

— Артём, — перебила его Вера, но уже без раздражения. — Давай без расчётов. Хотя бы пять минут. Давай просто... посидим.

Он замолчал, кивнул. И они снова погрузились в тишину, но теперь она была комфортной. Они смотрели, как медленно гаснут огни на площади, как расходятся последние гуляки, как небо на востоке начинает светлеть, уступая ночи первый намёк на рассвет. Новый год вступал в свои права. Настоящий, без магических катастроф.

Вдруг Вера вздрогнула и выпрямилась, прислушиваясь.

— Слышишь?

Артём насторожился. Сперва он услышал только привычный гул города. Потом различил отдельный звук. Глухой, металлический, ржавый. Раз. Пауза. Ещё раз. И ещё.

Это били куранты на ратуше. Не мелодия, а просто отдельные, тяжёлые удары. Скрип шестерён, лязг древнего механизма, который не работал много лет. Они пробили семь раз. Неровно, с запинками, будто прочищая горло.

И замолчали.

На площади воцарилась изумлённая тишина. Даже оставшиеся техники ИИЖ подняли головы.

— Что это было? — прошептала Вера.

Артём смотрел на тёмный силуэт башни. — Механизм... заработал. Сам по себе.

— Это... побочный эффект? От нашего «наложения»?

— Возможно. Или... - он запнулся, — или это было его желание. Колодца. Башни. Или всего города. Просто... пробить. Напоследок.

Вера усмехнулась. — По-моему, у тебя начинается профессиональная деформация. Ты всему ищешь желания.

— Привычка, — вздохнул Артём.

С востока, поверх крыш, выползла первая узкая полоса холодного, пепельного света. Рассвет. День нового года. Самый обычный, не магический день.

Со стороны, где стояли машины ИИЖ, к ним направилась Любовь Петровна. Она шла, закутавшись в огромный клетчатый платок, в руках несла ещё один термос и свёрток в бумаге.

— Милые мои, — сказала она, подойдя, и её голос звучал как шуршание старых страниц. — Вы тут замёрзнете совсем. На, выпейте настоящего чаю, с мёдом и липой. И пирожков. С капустой. Бабуля с котом передала. Говорит, «тем, кто лёд уберёг».

Она поставила свёрток и термос рядом, потрепала Веру по спутанным волосам, поправила Артёму воротник пальто — жестами удивительно материнскими, несмотря на всю свою архивариусскую суровость.

— А теперь, — добавила она уже строже, — вас обоих ждут в медицинском блоке. На осмотр и дебрифинг. Станислав Иванович грозится притащить вас силой, если через пятнадцать минут вы не сдвинетесь с места. Так что допивайте и приходите. Город спасён, но бумажная работа, как известно, бессмертна.

Она развернулась и засеменила обратно, оставив их с пирожками и новым, пахнущим мёдом чаем.

Вера развернула бумагу. Пирожки были тёплыми, духовитыми. Она взяла один, отломила кусочек, протянула Артёму. Он взял, съел. Капуста была вкусной. Простой, земной, человеческой едой.

Они молча делили пирожок, смотря на то, как площадь постепенно пустеет. Из подъезда одного из домов вышел пожилой мужчина с собакой, начал медленно расчищать тропинку к урне. Где-то на втором этаже включили свет на кухне — кто-то, наверное, готовил завтрак для семьи после бессонной ночи. Эти простые, бытовые детали казались теперь чем-то священным. Знаком того, что жизнь — настоящая, не магическая, не искажённая — продолжается.

— Слушай, — неожиданно сказала Вера, вытирая пальцы о бумагу. — Там, когда всё это... происходило. Ты же чувствовал. Всё, что у меня внутри.

Артём кивнул, не глядя на неё.

— И я тебя, — продолжила она. — Все твои правила, все эти протоколы... они как панцирь. А под ним...

— Пустота, — закончил он за неё. — Я знаю.

— Не пустота, — возразила Вера. — Просто... тишина. Как сейчас. После бури. Там, где раньше была боль, теперь просто тишина.

Он посмотрел на неё. В её глазах не было ни жалости, ни снисхождения. Только понимание. Они оба знали, каково это — носить в себе рану, которую уже не чувствуешь, но которая определяет каждый твой шаг.

— Морфий, — сказал Артём осторожно. — Он ведь не просто паразит, правда?

Вера вздохнула, погладила тёплое пятно на плече.

— Не знаю. Я думала — да. Что он кормится моим цинизмом. А теперь... теперь кажется, что он просто был моим эхом. Отражением того, что я сама в себе заглушила. А сегодня... сегодня я крикнула так громко, что эхо не успевало возвращаться. Оно захлебнулось.

— И теперь молчит.

— И теперь молчит. И я не знаю, станет ли от этого легче. Или... страшнее. Потому что если его не станет, то с кем мне тогда спорить?

— Со мной, — предложил Артём просто. — У меня много правил. Их можно оспаривать.

Вера улыбнулась — по-настоящему, без сарказма.

— Договорились.

Они допили чай, доели пирожок. Рассвет набирал силу, окрашивая небо в грязно-розовые и сизые тона. С площади ушли последние техники, остался только один патрульный у входа в ИИЖ. Город засыпал.

— Ну что, инженер? — спросила Вера, снова опираясь спиной о колодец. — Готов к бумажной работе?

Артём посмотрел на светлеющее небо, на пустующую площадь, на тёплое пятно Морфия на плече Веры. Он чувствовал себя разбитым, опустошённым, с выжженными нейронами и обугленной грудью. Но где-то глубоко внутри, под всеми слоями усталости, теплилась маленькая, твёрдая искра. Не триумфа. Удовлетворения. От хорошо выполненной, пусть и безумной, работы.

— Согласно протоколу, — сказал он, и в его голосе впервые за эту долгую ночь прозвучала лёгкая, почти неуловимая ирония, — после спасения города от эфирного апокалипсиса полагается обязательное заполнение формы А-117 «Отчёт о чрезвычайном происшествии» в трёх экземплярах. Так что да. Готов.

Вера рассмеялась — уже звонче, свободнее. — Тогда пошли. А то твой Стас и правда притащит. И, кстати, — она встала, пошатываясь, и протянула ему руку, чтобы помочь подняться, — насчёт того индекса надежды... это была неплохая идея. Для начала.

Артём взял её руку. Её ладонь была холодной, но хватка — твёрдой. Он поднялся, мир на мгновение поплыл перед глазами, но он устоял.

Они постояли ещё секунду, плечом к плечу, глядя на колодец, который был теперь просто старым колодцем. Вода в нём была чёрной и неподвижной, но на её поверхности уже лежал первый бледный отблеск утра. Никаких букв, никаких символов. Просто вода, лёд и отражение неба.

Потом развернулись и пошли через площадь, к стеклянным дверям ИИЖ, за которыми горел свет и ждала бессмертная бумажная работа. Их следы на свежевыпавшем снегу — две пары, сначала далёкие друг от друга, потом сближающиеся, наконец, сливающиеся в одну общую тропу — тянулись от колодца к зданию Института.

А сзади, на ступеньках, остались два пустых армейских термоса, свёрток с пирожками и тихий, медный отблеск рассвета на чёрной воде. Город спал. Или просто затихал, зализывая раны. Но он был цел.

И где-то в недрах Института, «МЕЧТАтель», чихнув искрами и дымом перегретых процессоров, впервые за долгое время начал выдавать отчёт об утреннем фоне Эфира без единой ошибки. В отчёте появилась новая графа: «Коэффициент коллективной эмоциональной когерентности». Значение: 0,73. Стабильно. Уверенно.

Пока что.