Колодец желаний. Исполнение наоборот

ГЛАВА 6: АРХИВНЫЕ ДУХИ

Архив Института Исполнения Желаний не находился ни в подвале, ни на чердаке. Он занимал целое крыло между третьим и четвёртым этажами, и попасть в него можно было только на специальном лифте, ключ от которого носил на поясе единственный человек — Любовь Петровна. Это был не просто склад бумаг. Это был отдельный организм, живший по своим, до странности тихим и размеренным законам.

Лифт, дребезжа и скрипя, доставил Артёма и Веру в преддверие этого царства. Двери открылись не на этаж, а в небольшой тамбур, за которым виднелась ещё одна дверь — массивная, дубовая, с бронзовой табличкой «ХРАНИТЕЛЬ». Воздух здесь был иной: сухой, с лёгкой кислинкой старой бумаги, пыли и чего-то ещё — слабого, но устойчивого запаха лаванды и нашатыря. Тишина стояла абсолютная, поглощающая даже звук собственного дыхания.

Артём постучал. Через мгновение дверь открылась бесшумно, словно её толкнула не рука, а само ожидание.

В дверном проёме стояла Любовь Петровна. Невысокая, сухонькая, в тёмно-синем вязаном кардигане, несмотря на тепло в здании. Серебряные волосы были убраны в тугой, безупречный шиньон. За очками в толстой роговой оправе скрывались глаза поразительной ясности — светло-серые, почти прозрачные, и невероятно внимательные. Они обвели Артёма привычным, слегка усталым взглядом, а затем перешли на Веру, и в них мелькнула искорка живого интереса.

— Артём Семёныч, — сказала она тихим, ровным голосом, который идеально вписывался в окружающую тишину. — Редкий гость. И с гостьей. Проходите.

Она отступила, пропуская их внутрь.

Архив поразил Веру с первого взгляда. Она ожидала бесконечных стеллажей с папками, и они были — уходили вдаль, теряясь в полумраке, подпирая высокие потолки. Но это было не главное. Главное — это воздух. Он был не просто тихим. Он был

густым

Насыщенным. Казалось, здесь не просто хранили информацию — её вдыхали, выдыхали, переваривали. Между стеллажами плавали слабые, едва видимые сгустки света — то ли отражения от ламп, то ли что-то ещё. Некоторые из них, проплывая мимо, на мгновение принимали смутные формы: детская рука, тянущаяся к чему-то невидимому; силуэт птицы, замершей в полёте; абрис окна в стене, которой не было. И тут же рассыпались в мерцающую пыль. На некоторых полках стояли не папки, а странные предметы: запечатанные стеклянные колбы с мерцающим внутри туманом, деревянные шкатулки, от которых исходил лёгкий звон, как от хрустального бокала, зачёркнутые грифельные доски, на которых тени букв всё ещё шевелились, будто пытаясь сложиться в забытые слова.

— Не пугайтесь призраков, — сказала Любовь Петровна, заметив взгляд Веры. — Это не призраки. Это эхо. Некоторые желания, особенно сильные, оставляют после материализации... осадок. Мы его собираем, классифицируем. Иногда он пригождается. Иногда просто живёт тут, пока не рассосётся. Всему своё время.

Она повела их по главному проходу. Её шаги были бесшумными, будто она не касалась пола. Вера шла за ней, чувствуя, как на неё давит сама атмосфера места. Казалось, с каждым шагом воздух становится плотнее, наполняясь незримым гулом — не звуком, а самой его возможностью, подавленной и законсервированной. Её диктофон, который она на всякий случай включила, теперь показывал сплошные помехи. Морфий, притаившийся в её сумке в виде тёмного барсучка, замер и стал тяжёлым, как свинцовая гиря. А затем — горячим.

«Много голосов, — прошептал он в её сознании, и его голос звучал приглушённо, будто из-под толщи воды. — Старых. Тихих. Обиженных. Радостных. Злых. Они спят. Не буди. Не надо будить.»

«Я и не собираюсь», — мысленно ответила Вера, но внутри похолодела. На секунду ей представился детдом, ночь и её собственное, выкрикнутое в пустоту желание, которое никто не услышал. Она резко отогнала этот образ, сосредоточившись на спине Любови Петровны.

Любовь Петровна остановилась у одного из стеллажей. Он выглядел старше других — дерево было тёмным, почти чёрным, полки слегка прогнулись под тяжестью папок в кожаных переплётах. Когда она провела пальцем по корешкам, одна из плавающих «эхо»-сфер тихо потянулась к её руке, как железная стружка к магниту, и замерла в сантиметре от кожи, пульсируя слабым светом.

— Дела практикантов, — пояснила она, не обращая внимания на сферу. Год, фамилия, инициалы. — 2016-й... 2017-й... Вот. — Она извлекла папку без особых усилий, хотя она выглядела увесистой. Сфера эхо отпрянула и растворилась в воздухе. На корешке потускневшими чернилами было выведено: «ЛЕВИН Л.А. Практика. Отчётность и инциденты».

Она пронесла папку к своему рабочему столу, стоявшему на небольшом возвышении в центре зала. Стол был завален бумагами, но беспорядок, как и у Стаса, был кажущимся. Любовь Петровна умела найти нужный листок за секунду.

— Присаживайтесь, — указала она на два стула по другую сторону стола.

Артём и Вера сели. Стол был широким, старинным, с зелёным сукном. На нём, помимо бумаг, стояла обычная настольная лампа, но её свет был каким-то приглушённым, уютным, не нарушающим общую полутьму архива. Любовь Петровна открыла папку. Внутри лежали стандартные формы отчётности, графики, заключения наставников. Всё сухо, казённо. Но на некоторых листах виднелись поля, испещрённые быстрыми, нервными заметками — тем самым почерком, что был в блокноте.

— Первый инцидент, — сказала Любовь Петровна, откладывая в сторону кипу бумаг и выкладывая на стол тонкую папочку в картонной обложке. — 14 марта 2017 года. Субъект: Глухова Екатерина, 13 лет. Диагноз: спонтанная материализация фантома утраты (отец). Состояние: критическое. Практиканту Левину Л.А. разрешено провести процедуру переформатирования под наблюдением куратора.

Она открыла папку. Внутри — фотография девочки с пустыми глазами. И... волнообразные графики, снимки ауры, застывшей в неестественном, болезненном узоре. Артём, знающий язык этих отчётов, нахмурился. Данные показывали колоссальную энергетическую нагрузку, разрыв в эмоциональном поле. Стандартный протокол предписывал быструю, чистую ампутацию — выжечь повреждённый участок связи с реальностью. Риск — потеря части памяти, эмоциональное уплощение, но выживание.

Заметки Левина на полях были другими. «Сердцевина желания чиста», «Боль не является искажением, это часть структуры», «Можно не резать, а перенаправить поток», «Нужен проводник, а не скальпель». Слова «проводник» и «скальпель» были подчёркнуты несколько раз.

— Он пытался говорить с фантомом, — тихо сказала Любовь Петровна, как будто читая их мысли. — Не подавлять его, а... договориться. Узнать, чего он хочет. Согласно его собственным записям, фантом хотел проститься. Левин пытался дать ему эту возможность. Создать ритуал завершения, а не стирания. Но... - она перевернула страницу.

Заключение комиссии. Сухой, безличный язык: «...методы, применённые практикантом, привели к углублению травматической петли и полной блокаде аффективной сферы субъекта... рекомендовано отчисление...»

Вера смотрела на эти строки, и её лицо выражало не столько сочувствие, сколько острое, профессиональное любопытство.

— Он ошибся. Пытался сделать хорошо, но не рассчитал сил. Или не понял, с чем имеет дело.

— Он не ошибся в расчётах, — поправила Любовь Петровна, и в её тихом голосе прозвучала бесконечная усталость. — Он испугался. В самый критический момент, когда нужно было сделать последний, самый сильный толчок, завершить преобразование... он дрогнул. Побоялся причинить ещё больше боли. И вместо того чтобы довести процесс до конца, бросил его на полпути. Незавершённое преобразование — страшнее любого подавления. Оно оставляет рану открытой, но лишает организм способности чувствовать эту боль. Получается... пустота. Стерильная. Мёртвая.

Она закрыла папку с делом Глуховой и достала другую. Тоньше. Совсем тонкую.

— Второй инцидент. Личный. Не входит в официальное дело практиканта, но... оно здесь. В архиве есть всё. Даже то, что должно было быть забыто.

На обложке не было никаких номеров. Только дата: «Октябрь 2017». И фамилия: «Левина Мария».

— Его сестра, — прошептал Артём.

Любовь Петровна кивнула. Она открыла папку. Внутри не было официальных протоколов. Были выписки из медицинской карты, заверенные копии диагнозов: сложный врождённый порок сердца. И несколько листков в клетку, исписанных тем же почерком, но ещё более неровным, рваным. Это был дневник. Или отчаянные записки к самому себе.

Вера наклонилась, чтобы разглядеть. Слова прыгали перед глазами: «...несправедливо... почему она?.. есть теория, можно попробовать переплести мышечную ткань с эфирными нитями, создать дублирующий каркас... мама не позволит официально... нужно тихо, она всё равно умирает... её желание просто жить, оно чистое, самое чистое... я должен...»

— Он пытался её вылечить, — сказала Вера, и в её голосе впервые не было насмешки, а было холодное, клиническое понимание. — Своими методами. В обход системы. Потому что система, по его мнению, предложила бы «тусклый» вариант — паллиатив, обезболивание, ожидание конца.

— Да, — подтвердила Любовь Петровна. — Без лицензии. Без контроля. Он украл кое-какие реактивы из лаборатории, пытался создать стабильный эфирный каркас для её сердца. Работал ночами. Но... - она перевернула последний листок. На нём была нарисована схема — причудливое переплетение линий, похожее на кружево или на карту нервных узлов. И поперёк всего рисунка — жирный, чёрный крест, проведённый с такой силой, что грифель прорвал бумагу. А ниже — всего одна фраза, написанная с таким нажимом, что бумага порвалась: «НЕ РАБОТАЕТ. ОНА УХОДИТ. Я НЕ МОГУ».

— Мария Левина умерла через неделю после этой записи, — тихо сказала Любовь Петровна. — Официально — от остановки сердца на фоне прогрессирующей недостаточности. Неофициально... её эфирное тело, её «желание жить», было так изношено, искорёжено его неумелыми попытками «переплести», что не смогло больше удерживать душу в бренных рамках. Он хотел дать ей яркость жизни. Получил лишь яркость угасания.

Она закрыла папку. Мягкий щелчок в тишине архива прозвучал как последняя точка в истории.

— После этого Левина из Института вымели, как сор. Без рекомендаций, без права на апелляцию. А он... исчез. Думали, кончит с собой. Но, видимо, он выбрал другой путь. Не самоуничтожения, а... самоутверждения. Через отрицание всего, что его отвергло.

Вера молчала. Она смотрела на закрытую папку, и её пальцы непроизвольно сжимали край стола. Артём наблюдал за ней. Он видел, как в её глазах происходит борьба: журналист, ищущий сенсацию, сталкивался с человеком, видящим в этой истории не материал, а зеркало. На её плече Морфий, обычно бесформенный, на мгновение сжался в тугой, болезненный узел, словно отозвавшись на общую тональность горя и бессилия, витавшую над столом.

И вдруг Вера вздрогнула. Не резко. Словно её толкнули под лопатку невидимой рукой. Её глаза расширились, она уставилась на папку с делом Глуховой, которую Любовь Петровна отложила в сторону. Одно из «эхо», проплывавшее неподалёку, дёрнулось и рассыпалось звёздной пылью.

— Что? — спросил Артём.

Вера не ответила. Она медленно, почти механически протянула руку и потянула к себе папку. Открыла её не на заключении комиссии, а на одном из первых листов — отчёте наставника Левина. Сухой, казённый текст, описывающий стандартную процедуру оценки случая. Но её взгляд был прикован не к тексту, а к полям.

И тут Артём тоже увидел. На полях, мелким, убористым почерком (не Левина, а кого-то другого, вероятно, того самого наставника), была сделана приписка. Она была почти нечитаемой, сливалась с линовкой бумаги, словно автор не хотел, чтобы её заметили, но не мог не зафиксировать мысль.

Вера, щурясь, прочла вслух, медленно, с трудом разбирая слова:

— «Исполнитель (Левин-младший) в ходе брифинга... отмечал нарушение симметрии в поле желания... Считает, что был возможен «выбор яркости»... Выбран... тусклый вариант. По протоколу.»

Она подняла глаза на Артёма. Он сидел, застыв, будто его ударили током. В голове щёлкнуло, всё встав на свои места с ясностью математической формулы.

— Выбор яркости, — повторил он, и его голос был чужим. — Выбран тусклый вариант. По протоколу. Это... это же прямая, техническая критика метода подавления. Он не просто говорил, что можно было сделать иначе. Он видел в самом желании два варианта развития: яркий, но рискованный, и тусклый, но безопасный. И система, его наставник, выбрала тусклый. Безопасный. Уродливый. Он считает это не технической необходимостью, а моральным выбором. Предательством самой сути желания.

Любовь Петровна наблюдала за ними, сложив руки на столе. Её прозрачные глаза были полны странной, древней печали, как у человека, который слишком часто видел, как красивые идеи разбиваются о жернова реальности.

— Он не злой, — сказала она так тихо, что они оба вздрогнули, забыв о её присутствии. — Зло — это слишком просто. Он обиженный. Глубоко, до костей, обиженный на сам мир за то, что он недостаточно ярок. За то, что люди соглашаются на полутона, когда, по его мнению, могли бы иметь сияние. За то, что система поощряет эту трусость, называя её благоразумием. И теперь он мстит. Не людям. Идее. Он создаёт «яркие» варианты. Самые яркие, самые кричащие, самые болезненные. И показывает миру, как бы кричал сам: «Смотрите! Вот что вы боитесь отпустить на волю! Вот истинное лицо ваших тупых, мелких, сиюминутных хотелок, когда им дают настоящую силу! Разве это не прекрасно в своём ужасе? Разве это не честнее вашей лжи?»

Тишина в архиве стала ещё глубже, ещё плотнее. Даже эхо на полках, казалось, затаило дыхание. Вера первая нарушила молчание. Она закрыла папку, отодвинула её от себя, как отраву.

— Значит, мы ищем не маньяка. Мы ищем... проповедника. Фанатика. Который несёт своё евангелие яркости через кошмар. Каждая жертва — не жертва, а... иллюстрация. Доказательство теоремы.

— Да, — сказал Артём. Его голос звучал хрипло от напряжения. — И он знает систему изнутри. Знает её слабые места, её алгоритмы, как она ищет и гасит «яркие» всплески. Знает, как её обойти. Как заблокировать наши протоколы, которые настроены на поиск и подавление именно таких аномалий. Он не случайный самоучка. Он... идеальный противник. Зеркало, которое показывает нам наше же уродство.

Любовь Петровна аккуратно собрала обе папки и, встав, вернула их на полку. Движения её были ритуально точными, будто она совершала не просто работу, а обряд. Когда она вернулась к столу, на её лице была обычная, невозмутимая маска хранителя.

— Что будете делать? — спросила она просто.

Артём и Вера переглянулись. Мысль родилась почти одновременно у обоих, но озвучила её Вера. Глаза её горели холодным, цепким огнём.

— Значит, он ищет то же самое, что ищете вы для подавления, — сказала она, глядя на Артёма. — Только с обратным знаком. Давайте посмотрим на ваш «стоп-лист», Каменев. Не как на список угроз, а как на... меню для гурмана. На афишу. Он выискивает самые сочные, самые «аппетитные» с его точки зрения желания. Те, что ваша система помечает как опасные и глушит в зародыше.

— Искать его, — добавил Артём, подхватывая мысль. — Вы сказали, у вас есть все дела по схожим инцидентам за последние семь лет. Нам нужно их просмотреть. Все случаи «эмоционального контрафакта», несанкционированных материализаций, странных вмешательств. Но не с точки зрения «как это остановили», а с точки зрения «что именно пытались выразить». Может, мы найдём закономерность. Почерк. Стиль. То, что он считает «ярким».

Любовь Петровна кивнула, и в уголках её губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку.

— Это займёт время. Объём работы колоссальный. Но я подготовлю первичную подборку. Самые характерные случаи. Те, где... вмешательство носило особенно выраженный эстетический, что ли, характер. Приходите завтра утром. А сейчас... - она посмотрела на Веру, и её взгляд смягчился, — вам, наверное, тяжело здесь. Архив давит на тех, кто не привык. Особенно на чувствительных. Он питается вниманием, а вы... вы излучаете его слишком много. И не только вы.

Её взгляд скользнул по сумке Веры, где притаился Морфий. Вера почувствовала, как тот съёжился ещё сильнее.

«Она видит. Знает. — его шёпот в сознании был полон не ребяческого страха, а древней, животной осторожности. — Уходи. Здесь слишком много прошлого. Оно течёт в щели между мирами. Может затянуть. Навсегда.»

— Да, — согласилась Вера, вставая. Голова у неё действительно раскалывалась, а в висках стучало. — Я... подожду снаружи. Мне нужен воздух.

Она не стала ждать Артёма, быстрыми, почти бегущими шагами направилась к выходу. Ей нужно было прочь от этой давящей густоты, от пыли чужих трагедий, которая липла к коже и лезла в лёгкие.

Артём задержался на мгновение, глядя на Любовь Петровну.

— Спасибо. За всё.

— Не за что, Артём Семёныч, — сказала она. — Вы делаете важное дело. И будьте осторожны с вашей напарницей. У неё... своя яркость. Очень нестандартная. Не системная. Дикая. И потому — очень хрупкая внутри. Левин, если узнает о ней, может заинтересоваться. Не как помехой. Как... родственной душой. Или как идеальным холстом.

— Я понял, — кивнул Артём, и тяжёлый камень упал у него в желудке. — Мы будем осторожны.

Он нашёл Веру в тамбуре у лифта. Она стояла, прислонившись к холодной стене, и дышала глубоко, ровно, как спортсмен после рывка. Лицо было бледным, под глазами легли тени.

— Всё в порядке? — спросил он, останавливаясь рядом.

— Да. Просто... душно. И голова. — Она посмотрела на него, и в её зелёных глазах уже не было паники, только усталая решимость. — Ты понял, что это значит, да? Он не просто издевается. Он проводит масштабный, долгосрочный эксперимент. Доказательство своей теории. Каждая его «жертва» — это демонстрация. Публичная лекция. «Смотрите, вот яркий, истинный вариант вашего тупого, мелкого, тусклого желания. Нравится? А теперь представьте, что так будет всегда.»

— Значит, нам нужно думать, как он, — сказал Артём, нажимая кнопку вызова лифта. — Предугадывать, кого он выберет следующей мишенью. Не случайного человека, а носителя определённого типа желания. Какое «тусклое», подавленное системой желание он захочет вытащить на свет и сделать ослепительно-ярким, до боли в глазах.

Лифт приехал с тихим звоном. Они зашли внутрь. Когда двери закрылись, отрезав их от царства Любови Петровны, Вера облегчённо выдохнула. Давление в ушах ослабло. Морфий в сумке пошевелился и стал снова просто тяжёлым, а не раскалённым.

— У меня есть идея, как это сделать, — сказала она, глядя на отражение в полированных дверях лифта. — То, что мы видели в архиве... это прошлое. Следы. Нам нужно настоящее. Живые, ещё не остывшие отпечатки. Ты говорил, ваш суперкомпьютер, «МЕЧТАтель», фиксирует и классифицирует все желания, приходящие к Колодцу. В реальном времени.

— Да. Он составляет динамическую карту эмоционального фона города, предсказывает всплески, помечает потенциально опасные очаги. Но это терабайты сырых данных. Искать в них вручную, без точных критериев...

— Не вручную, — перебила его Вера. — И не без критериев. Критерий у нас теперь есть. Мы ищем не опасность. Мы ищем

красоту

С его точки зрения. То, что ваша система обычно отфильтровывает в первую очередь. Слишком яркое. Слишком сильное. Слишком... искреннее. Или слишком уродливое, но в этом уродстве — страшная, притягательная правда. Именно такие желания его привлекут. Как мотылька на яркий, ядовитый свет.

Артём задумался, пока лифт медленно спускался. Она была права. Вся архитектура ИИЖ была заточена на поиск и нейтрализацию угроз. «МЕЧТАтель» искал аномалии, чтобы их погасить. Но что, если перенастроить поиск? Не для подавления, а для... выслеживания? Выцепить из потока самые сочные, самые «вкусные» с точки зрения больного эстета куски и использовать их как приманку?

— Это чертовски рискованно, — сказал он наконец. — Если мы вытащим такое желание на свет, активируем его как маяк, и не сможем его контролировать, сами станем соучастниками. Можем спровоцировать новый инцидент, даже не дожидаясь, пока Левин его найдёт.

— Мы не будем его активировать, — возразила Вера. — Мы будем за ним наблюдать. Сделаем его... видимым в эфире. Но не тронем. Как наживку на крючке, но без крючка. Просто покажем: вот оно, самое сочное. И будем ждать. И смотреть, кто придёт на его запах. Если придёт Левин — мы его идентифицируем, проследим. Если никто не придёт — значит, желание не представляет для него интереса, и мы его тихо гасим по вашему протоколу. Никакого риска сверх обычного.

Лифт открылся на первом этаже. Они вышли в шумный, обыденный холл ИИЖ. После гробовой тишины архива гул голосов, звонки телефонов, скрежет роликов тележек ударили по ушам, как стена звука. Вера поморщилась.

— Хорошо, — согласился Артём, повышая голос. — Я попробую. У меня есть доступ к сырым логам «МЕЧТАтеля». Я могу написать скрипт, который будет отсеивать не по параметрам опасности, а по... эстетической сложности. По степени «неуместности» и силе эмоционального заряда. Найти самое «аппетитное» неисполненное желание за последние дни. А ты...

— Я покопаюсь в слухах на улице, — закончила она. — Проверю, нет ли новых странных случаев, о которых ещё не успели сообщить в вашу контору. Поговорю с моими информаторами. И ещё... - она помедлила, — мне нужно поговорить с Дедом Михаилом. Со стариком у Колодца. Он что-то знает. Чувствует. Возможно, он уже видел нашего «художника» или его учеников.

Они вышли на улицу. День клонился к вечеру. Хотейск зажигал свои огни — жёлтые, тусклые, мигающие через раз. Где-то уже висели кривые гирлянды, слышался запах жареных каштанов и выхлопных газов. После архива этот мир казался бутафорским, ненастоящим, но от этого не менее хрупким.

— Держи в курсе, — сказал Артём, доставая телефон. — Если что-то найдёшь — сразу звони. Не лезь одна.

— И ты тоже, — кивнула Вера. — Если твой компьютер выдаст что-то слишком... яркое. Не пытайся разбираться сам.

Они разошлись в разные стороны: он — обратно в стеклянную коробку ИИЖ, к экранам и алгоритмам; она — в сердце города, к его шуму, грязи и живым, дышащим тайнам. У каждого была своя часть головоломки, свой инструмент для поимки призрака.

Архивные духи указали на мотив. Тихие голоса из прошлого прошептали об обиде и идее. Теперь нужно было найти самого художника, который считал себя не разрушителем, а просветителем. Художника, рисующему миру его самое ужасающее, но, в его понимании, самое честное отражение.

А где-то в городе, в своей мастерской из теней, боли и искажённого идеализма, Кирилл Левин, бывший Львёнок, вероятно, уже выбирал новый холст. Новое «тусклое» желание, которому он подарит свою ослепляющую, всесжигающую яркость. И, возможно, он уже чувствовал в эфире новую, особенную вибрацию — вибрацию чужого внимания, впервые направленного не на то, чтобы погасить, а на то, чтобы понять. Это могло его разозлить. Или заинтересовать. И то, и другое было опасно.