Колодец желаний. Исполнение наоборот

ГЛАВА 5: ПРОТОКОЛ О СОВМЕСТНОМ РАССЛЕДОВАНИИ

Кабинет начальника Отдела контроля материализации Станислава Воробьёва находился на пятом этаже ИИЖ и славился тем, что в нём всегда был идеальный беспорядок. Не хаос — именно беспорядок, тщательно организованный и выверенный до мелочей. Стеллажи от пола до потолка были забиты папками с делами, многие из которых ещё вели отсчёт по старинке — «Том I», «Том II», писанные от руки фиолетовыми чернилами. На столе, похожем на поле боя после артобстрела, мирно уживались современный монитор с зелёным экраном терминала, антикварная настольная лампа с зелёным стеклянным абажуром, три пепельницы (хотя курить в кабинете было запрещено), модель Колодца из спичек, склеенная кем-то из сотрудников лет двадцать назад, и неизменная кружка с надписью «Лучшему папе», из которой Стас пил чай, хотя дети у него были только коты.

Артём стоял по стойке «смирно» перед этим столом, чувствуя, как подошвы ботинок прилипают к старому линолеуму. В воздухе висели три запаха: пыль старых бумаг, сладковатый аромат трубочного табака, который Стас жевал, но не курил, и едкая озоновая нотка от перегретого сервера, стоявшего где-то за стенкой.

Стас Воробьёв читал его рапорт. Не на экране. Распечатанный, на настоящей бумаге. Он делал это медленно, вдумчиво, иногда покрякивая, иногда посапывая. На его лице — обветренном, обрюзгшем, с добрыми, но очень усталыми глазами — не было никаких эмоций. Он просто читал.

Артём ждал. Внутри всё было сковано льдом. Провал на площади, выход из строя стабилизатора, несанкционированное вмешательство гражданского лица (да ещё журналистки), применение нестандартных и непонятных методов нейтрализации... Служба безопасности ИИЖ могла размазать его по стенке за любой из этих пунктов. Если, конечно, Стас решит передать дело дальше.

Наконец, начальник отложил папку, снял очки, положил их на стол и потер переносицу. Потом поднял на Артёма взгляд.

— Ну что ж, — сказал он голосом, похожим на скрип несмазанной двери. — Интересный отчёт. Очень. Особенно часть про «базовое заклинание — кофе». Это что, новая методичка из Академии? Пропустил, наверное.

— Я... - начал Артём, но Стас махнул рукой.

— Сиди. Шучу. Хотя чёрт его знает, в наше время и не такое могут в методички вписать. — Он откинулся на спинку кресла, которое жалобно заскрипело. — Так. Парень в ступоре, девушка в истерике, оба в клинике. Состояние стабильное, связи разорваны. Технически — инцидент исчерпан. Но. — Он ткнул пальцем в рапорт. — Но причина осталась. Этот... Кирилл.

Артём насторожился. В голосе начальника прозвучало что-то знакомое. Не просто раздражение. Узнавание.

— Вы знаете, кто это? — спросил он.

Стас помолчал, глядя куда-то мимо него, на стену, увешанную грамотами и фотографиями. На одной из них — молодой ещё Стас, лет тридцати, стоял рядом с женщиной в белом халате. Оба улыбались.

— Знаю? — переспросил Стас. — Нет. Догадываюсь. Почерк... очень похож. Слишком похож.

— Чей почерк?

Стас вздохнул, достал из ящика стола потёртую деревянную коробочку, вынул из неё кусок чёрного сушёного корня, сунул в рот и начал жевать.

— Была у нас тут история. Лет семь назад. Молодой, очень талантливый парень. Практикант. Из той же Академии, откуда и ты. Но... с другим складом ума. Ты, Каменев, ты — системщик. Тебе дай схему, алгоритм, протокол — ты будешь как швейцарские часы. А он... он был художником. Для него магия — не наука. Искусство. Поэзия. Он мог взглянуть на клубок желаний и увидеть в нём не набор параметров, а... симфонию. Или трагедию.

Стас говорил медленно, с расстановкой, будто вспоминая что-то давно похороненное.

— Практику он проходил в отделе коррекции. Работал с тяжёлыми случаями — теми, где желание уже начало материализовываться в уродливые формы. Рак ревности, паранойя успеха, шизофрения богатства... Обычно мы такие вещи просто гасим. Выжигаем, как раковую опухоль. А он... он пытался их переформатировать. Не уничтожить, а преобразовать. Найти в больном желании здоровое ядро и вырастить из него что-то новое. Красивое.

— Это... звучит рискованно, — осторожно заметил Артём.

— Это было безумно! — Стас вдруг оживился, ударив ладонью по столу. Чашка «Лучшему папе» подпрыгнула. — Нарушение всех протоколов! Вмешательство в глубинные слои психики! Но, чёрт возьми, у него получалось. В пяти случаях из десяти. А в наших-то методиках успех — три из десяти считается феноменальным результатом.

Он снова зажевал корень, смотря в прошлое.

— Его звали Кирилл. Кирилл Левин. Мы звали его Львёнком за характер и талант. Блестящий был парень. А потом... потом был случай. Девочка, лет четырнадцати. Желание: «Хочу, чтобы папа вернулся». Папа погиб в аварии. Желание было настолько сильным, что начало материализовывать его призрака в квартире. Призрак был не злым. Просто... грустным. Но он сводил с ума мать, пугал соседей. По протоколу — полная очистка с стиранием соответствующих воспоминаний. Кирилл умолял дать ему попробовать. Говорил, что может сделать по-другому. Что можно не стирать боль, а... переплавить её во что-то светлое. Ему дали шанс.

Стас замолчал. Его лицо стало каменным.

— Он провёл в палате с девочкой шестнадцать часов. Без перерыва. Когда вышел... он был седым. В двадцать два года. А девочка... девочка перестала видеть призрака. Но также перестала видеть всё. Она впала в кататонический ступор. Полная эмоциональная блокада. Желание было не переплавлено. Оно было... вырвано с корнем. Вместе с частью её души.

Кабинет наполнился тяжёлым молчанием. За стеной гудели серверы.

— Комиссия признала его действия преступной халатностью, — тихо продолжил Стас. — Его отчислили. Лишили лицензии. Кирилл ушёл. А через месяц... умерла его сестра. Младшая. От врождённого порока сердца. Говорили, Кирилл пытался её спасти какими-то своими, уже нелегальными методами. Не вышло. После этого... его не видели. Думали, уехал, спился, может, руки на себя наложил. А теперь... теперь этот почерк. Та же попытка не подавить желание, а вывернуть его наизнанку. Тот же... идеализм, оборачивающийся кошмаром. Только теперь он не пытается лечить. Теперь он мстит.

— Мстит? — переспросил Артём.

— Институту. Системе. Мне. Всем, кто, по его мнению, убил в магии душу, превратив её в бюрократию. — Стас с силой выплюнул разжёванный корень в одну из пепельниц. — Он считает, что мы — тюремщики чуда. И теперь выпускает на волю самых уродливых, самых опасных монстров, чтобы доказать свою правоту. «Смотрите, — говорит он, — вот что происходит, когда желанию дают волю. Но разве это не прекрасно? Разве это не искренно?»

Артём переваривал услышанное. История была... слишком человеческой. Слишком трагичной. Она не вписывалась в сухие строки протоколов. Но она объясняла многое. Талант. Знание системы изнутри. И мотив — не деньги, не власть. Идея. Самая опасная мотивация.

— И что теперь? — спросил он.

— Теперь, — Стас наклонился вперёд, упираясь локтями в стол, — ты его находишь. Обезвреживаешь. Желательно — тихо, без шума. Чтобы ни одна газета, ни один блогер не пронюхал. Потому что если история про мстительного гения-мага вылезет наружу, мало нам не покажется. Бюджеты урежут, проверки устроят, пол-института по увольнениям пройдёт.

— Почему я? — Артём не смог сдержаться. — Есть же отдел внутренней безопасности, группа быстрого реагирования...

— Потому что, — Стас перебил его, доставая из-под папки ещё один листок, — ты уже вляпался по уши. И притащил за собой свидетеля. Очень неприятного свидетеля.

Он положил на стол распечатку с камер наружного наблюдения. Нечёткий, зернистый кадр: площадь, колодец, он сам с планшетом, Алёна, и... Вера. Яркое пятно рыжих волос. Диктофон в руке. На следующем кадре — она выливает что-то в лицо парню.

— Вера Полякова. «Хотейск-Инсайдер». Та самая, что пару лет назад расковыряла историю с откатами в городском департаменте благоустройства. Жало, не журналистка. И она уже в курсе дела. Более того, — Стас посмотрел на Артёма поверх очков, — согласно твоему же рапорту, она проявила «нетипичные психо-энергетические способности». То есть, проще говоря, она сама по себе — аномалия. Незарегистрированная. Ходячее нарушение полудюжины статей Магического Кодекса.

Артём почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он понимал, к чему клонит начальник.

— У нас два варианта, — продолжил Стас, отчеканивая каждое слово. — Первый: мы оформляем её как «несанкционированный магический артефакт с признаками разумности» и отправляем в архив на изучение. Камера хранения, полная изоляция, тесты. Месяц, другой... может, и выпустят. Если не сломается.

Артём сглотнул. Он видел «архив». Это было не место, это было состояние. Стеклянные капсулы, подавление воли, бесконечные вопросы... Для человека с её характером это было бы пыткой. И смертью для личности.

— Второй вариант, — Стас сложил руки на животе, — она становится нашим официальным свидетелем-консультантом по данному делу. Подписывает договор о неразглашении на триста страниц, получает временный пропуск и работает с тобой. Помогает найти Левина. А после поимки... её тихо отпускают, предварительно проведя мягкую коррекцию памяти о самых щекотливых деталях.

— Она никогда не согласится на коррекцию памяти, — тут же сказал Артём.

— Тогда она согласится на вариант номер один, — холодно парировал Стас. — Выбор, Каменев, за тобой. Ты её знаешь. Ты с ней работал. Уговоришь — будет по-хорошему. Не уговоришь... ну, что ж, у нас есть протоколы и на такой случай.

Артём смотрел на распечатку. На снимке Вера была запечатлена в момент броска. Лицо сосредоточенное, решительное. Не жертва. Не артефакт. Личность.

— Она не станет просто консультантом, — сказал он. — Она захочет копать. Расследовать.

— Пусть копает. Но в нужном направлении. И под нашим присмотром. — Стас поднялся, подошёл к окну. За стеклом темнел вечерний Хотейск, зажигались огни. — Мир, Каменев, не делится на чёрное и белое. Он делится на «порядок» и «хаос». Наша работа — не быть хорошими. Наша работа — не пустить хаос. Даже если для этого придётся иметь дело с... своеобразными союзниками.

Он обернулся.

— Твоя задача — привести её сюда. Завтра к десяти. Для беседы и подписания бумаг. А потом — найти Левина. Используй её, её связи, её методы. Но помни: если она выйдет из-под контроля, если начнёт публиковать что-то не то... ответственность будешь нести ты. Понятно?

Артём кивнул. Горло было пересохшим.

— Понятно.

— И ещё, — Стас вернулся к столу, открыл ящик, достал старый, потрёпанный блокнот в кожаном переплёте. — Это дневники Кирилла. Точнее, его рабочие записи. Практикантские. Он оставил их здесь, когда уходил. Бери. Может, поймёшь, как он думает.

Артём взял блокнот. Кожа была тёплой, почти живой.

— Спасибо.

— Не благодари. Просто сделай так, чтобы эта история тихо закончилась. И чтобы никто, слышишь, никто не пострадал больше, чем уже пострадал. В том числе и эта твоя журналистка.

Артём вышел из кабинета, держа в руках блокнот, который внезапно стал казаться невероятно тяжёлым. Коридор ИИЖ был пуст, только далеко, у лифта, маячила уборщица с тележкой. Он пошёл к своему кабинету, но не зашёл внутрь. Остановился у окна, смотря на город.

Ему нужно было звонить Вере. Объяснять. Уговаривать. Предавать.

Он достал телефон, нашёл её номер в истории вызовов (она звонила ему утром, уточняя детали по Алёне). Набрал.

Трубку взяли на третьем гудке.

— Алё? — голос Веры был приглушённым, будто она говорила откуда-то из шкафа.

— Это Каменев.

— А, наш бюрократ. Что, протокол о моём героическом спасении составил? Прислать копию для статьи?

— Нам нужно встретиться, — сказал Артём, игнорируя её тон. — Срочно.

— Снова кто-то превратился в куклу? У меня кофе закончился, предупреждаю.

— Не шутите. Это серьёзно. Касается вас лично.

В голосе Веры исчезла насмешливость.

— Говорите.

— Не по телефону. Где вы сейчас?

Пауза.

— «У Старой Мельницы». Допиваю тот самый кофе, что вас так впечатлил.

— Я буду через двадцать минут. Ждите.

Он положил трубку, не дав ей возможности отказаться.

Придётся ждать

, - мрачно подумал он. Любопытство было её профессией, но характер — её крепостью.

Кафе было почти пустым. Предновогодняя суета выкачала из людей все силы, и теперь те, у кого они ещё оставались, готовились дома. За стойкой дремал тот самый хозяин, бывший гидромант. Увидев Артёма, он лишь кивнул в сторону угла, где сидела Вера.

Она сидела за тем же столиком, что и вчера. Перед ней стояла пустая чашка и лежал раскрытый блокнот, заполненный стремительным, угловатым почерком. На её плече лежал тёмный, бесформенный комок — Морфий. Он, казалось, дремал, но когда Артём приблизился, из глубины сгустка донеслось тихое, недовольное шипение, похожее на звук лопнувшей проводки.

Увидев Артёма, она закрыла блокнот.

— Ну что, принесли ордер на мой арест? — спросила она, откидываясь на спинку стула.

Артём сел напротив, положил на стол портфель с блокнотом Кирилла.

— Хуже.

Он рассказал ей всё. Кратко, без эмоций, как доклад. О Кирилле Левине. О его истории. О том, что начальство ИИЖ видит в ней угрозу. О двух вариантах: архив или сотрудничество.

Вера слушала молча. Её лицо было каменным. Только когда он упомянул «архив» и «камеру хранения», её пальцы, лежавшие на столе, слегка дёрнулись. Морфий на её плече зашевелился, обтекая её шею, словно пытаясь защитить или удержать.

— И вы, — сказала она, когда он закончил, — пришли ко мне как посланник доброй воли? Убедить сдаться?

— Я пришёл предложить временный альянс, — поправил он. — Вы хотите найти этого человека. Я — тоже. У вас есть доступ к людям, к слухам, к тому, что не видно в официальных отчётах. У меня — ресурсы института, доступ к базам, технологиям. Вместе мы сделаем это быстрее.

— А потом меня «тихо отпустят, проведя мягкую коррекцию памяти»? — её голос был ледяным. — Спасибо, не надо.

— Если вы поможете нам его поймать, я сделаю всё, чтобы коррекция не понадобилась, — сказал Артём, и сам удивился собственной уверенности. — Вы станете героем, спасшим город от маньяка. С вами будут церемониться.

Вера усмехнулась.

— Наивный. Вы действительно верите, что ваше начальство просто так отпустит человека, который знает их грязное бельё? Который сам является «аномалией»?

— Я даю слово, — твёрдо сказал Артём. — Я найду способ.

Она смотрела на него долго, оценивающе. Потом её взгляд упал на портфель.

— Что это?

— Дневники Кирилла. Его рабочие записи. Я думал, они могут помочь понять, как он мыслит.

Вера протянула руку, открыла портфель, достала старый блокнот. Пролистала несколько страниц, исписанных тем же угловатым почерком, что был на визитке «Салона». Её лицо стало сосредоточенным.

— Хорошо, — неожиданно сказала она. — Я согласна.

Артём почувствовал облегчение, но она подняла палец.

— Но на моих условиях. Первое: я получаю полный доступ ко всем несекретным архивам ИИЖ по этому делу. Всё, что касается Левина, его методов, всех похожих инцидентов за последние семь лет. Второе: я не подписываю никаких бумаг о тотальном неразглашении. Только о конкретных деталях, которые могут помешать расследованию. Третье: я работаю самостоятельно. Вы даёте мне информацию, я даю вам. Но я не ваш агент. Я не буду отчитываться о каждом шаге.

Артём задумался. Условия были жёсткими. Особенно первое. Несекретные архивы — это тонны информации. Но...

— Согласен, — сказал он. — Но с оговоркой: вы не будете копировать и выносить оригиналы документов. Работа только в читальном зале под наблюдением.

— Принимается, — кивнула Вера. — И последнее: вы рассказываете мне всё, что узнаете. Без утайки. Иначе я сливаю всё, что у меня есть, в сеть. И пусть ваш институт попробует меня заткнуть.

Это был шантаж. Чистой воды. Но Артём понимал — другого выхода нет.

— Договорились.

Они помолчали. Вера снова уставилась в дневник Левина. Морфий, словно привлечённый содержимым, потянулся тонкой щупальцевидной тенью к странице, коснулся бумаги и дёрнулся назад, издав короткий, визгливый звук, будто обжёгся.

— Он не любит это, — тихо сказала Вера, не отрывая глаз от текста. — Здесь... слишком много боли. Искренней. Неподдельной. Он писал о желаниях как о живых существах. Что у них есть «сердцевина», «кровь», «скелет». Что наша система уродует их, ломая скелет и высасывая кровь, оставляя только безжизненную сердцевину. Он хотел... лечить их. Как врач. — Она подняла на Артёма взгляд. Её зелёные глаза в полумраке кафе казались почти чёрными. — А теперь он их калечит. Почему?

— Потому что его самого сломали, — сказал Артём. — И теперь он хочет показать всем, как выглядят «вылеченные» желания. В их самом уродливом, самом опасном виде.

Вера закрыла дневник. Морфий успокоился, снова свернувшись тёплым, тяжёлым комком у неё на шее.

— Завтра в десять у меня встреча с вашим начальником. А сейчас, — она встала, сунула блокнот в просторный карман куртки, — я пойду копать. У меня есть пара намёков от моего информатора. По поводу «Салона» и не только.

— Будьте осторожны, — предупредил Артём, тоже вставая. — Он... Кирилл... он не просто преступник. Он фанатик. И он знает систему лучше многих из нас.

— Значит, мы будем непредсказуемы, — она улыбнулась без юмора. — До завтра, Каменев.

Она вышла, оставив его одного с пустыми чашками и тяжёлым ощущением в груди. Артём снова посмотрел в окно. Огни праздника казались теперь не просто чужими, а какими-то бутафорскими, ненастоящими. Он только что заключил сделку с дьяволом в лице журналистки. И пообещал защитить её от других дьяволов — своих же начальников.

Протокол о совместном расследовании был открыт. Теперь оставалось только надеяться, что он не станет протоколом о собственной гибели.

Он зашёл в свой кабинет, маленькую комнатку без окон, заваленную папками. Включил свет. На мониторе замигал значок нового задания. Автоматически, почти не глядя, Артём открыл его. Стандартный запрос на коррекцию: «Желание сотрудника повысить производительность труда отдела». Сопроводительная записка гласила, что отдел бухгалтерии после «неустановленного магического воздействия» три дня подряд работал без перерывов на обед и сон. Люди начинали терять человеческий облик, буквально срастаясь со стульями. Требовалось срочное вмешательство.

Раньше Артём бы тут же погрузился в составление плана нейтрализации, рассчитал бы затраты энергии, запросил бы разрешение у Стаса. Сейчас он просто отправил запрос в очередь, поставив средний приоритет. Пусть этим займутся другие. У него была другая работа.

Он сел за стол, открыл свой собственный, служебный ноутбук, и начал составлять новый документ. Не отчёт. Скорее, досье. На Кирилла Левина. Он свёл воедино всё, что знал: историю со Стасом, данные с камер, обрывки информации из дела Алёны. Потом он подключился к внутренней сети ИИЖ и запустил глубинную сверку. Не по имени — его наверняка уже сто раз вычищали. По паттернам. По методам. По «почерку». Он искал все нестандартные исполнения желаний за последние три года, все случаи с повышенной «эмоциональной ёмкостью» и буквальной материализацией. Система зависла на пятой минуте, выдавая предупреждение о перегрузке.

Пока компьютер ворчал, пытаясь обработать запрос, Артём взял блокнот Кирилла. Осторожно, как сапёр мину, открыл его на первой странице.

Почерк был действительно угловатым, нервным, но удивительно красивым. Не каллиграфическим, а... энергичным. Словно буквы не были написаны чернилами, а выжжены на бумаге желанием.

«

Желание не есть текст. Текст — это гроб, в который мы заключаем живую мысль. Желание — это ребёнок, ещё не научившийся говорить. Он кричит, плачет, смеётся — и всё это есть его язык. Наша ошибка в том, что мы слушаем не ребёнка, а переводчика, который шепчет нам: «Он хочет кушать, он хочет спать, он хочет игрушку». А ребёнок, возможно, просто хочет, чтобы его обняли. Или чтобы мир перестал быть таким громким

«.

Артём оторвался от текста. В этих словах была странная, извращённая правда. Именно так он сам и работал: как переводчик, как системный администратор кричащей вселенной детских капризов. И именно поэтому его работа была безопасной. Потому что необъятый мир был слишком громок, чтобы его можно было вынести.

Он читал дальше, и постепенно абстрактные рассуждения сменялись конкретными случаями. Кирилл описывал свои попытки «лечения». Каждое желание было разобрано как организм: указана «диагностированная травма», «первичная эмоция», «скрытый запрос». Артём, привыкший к сухим кодам и классификациям, с трудом продирался сквозь эту поэтическую диагностику. Но чем дальше, тем больше он начинал видеть за метафорами чёткую, почти математическую логику. Кирилл не просто чувствовал — он

видел

структуру желания, его энергетический скелет, с такой же ясностью, с какой Артём видел схемы в официальных отчётах. Только для Кирилла эта структура была живой, дышащей, и вмешательство в неё было актом хирургии, а не программирования.

И вот, ближе к середине тетради, он наткнулся на запись, датированную последними неделями практики Кирилла. Заголовок: «*Случай 14-Л. Фантомная боль*». История про девочку и её погибшего отца. Описание было ещё более детальным, почти болезненным в своей откровенности. Кирилл писал о «трещине в душе», о «призраке, сотканном из тоски», о своей уверенности, что можно «сшить края раны золотой нитью памяти, а не вырезать по живому».

А потом шли последние, скомканные записи, сделанные уже после провала. Всего несколько строк, написанных дрожащей рукой, чернила местами размазаны.

«

Ошибка. Не золотая нить. Я взял раскалённый лом и прошил её насквозь. Выжег не боль. Выжег способность чувствовать. Осталась пустота. Мёртвая, идеальная, тихая пустота. Они называют это успехом. Они говорят: «Ты устранил аномалию». Они не видят, что аномалия теперь во мне. И она голодна

«.

Больше в дневнике записей не было. Только пустые страницы.

Артём закрыл блокнот. Ладони у него были влажными. Он вдруг с невероятной ясностью понял ту самую «пустоту», о которой шипел Морфий. Это не метафора. Это диагноз. Кирилл Левин, пытаясь вылечить чужие раны, получил собственную — дыру на месте того самого «здорового ядра», которое он искал в других. И теперь эта дыра, эта аномалия внутри него, требовала наполнения. Не излечения, а подтверждения своей правоты. Чем больше хаоса, чем больше страданий от «сырых» желаний, тем больше он мог говорить себе: «Смотри. Вот каково это, когда желания свободны. Но разве это не честнее нашей лжи?»

Компьютер издал негромкий щелчок, закончив обработку. На экране появился список из семнадцати инцидентов за три года. Все — в Хотейске. Все — с признаками нестандартного, «художественного», а потом и всё более жестокого вмешательства. Самые свежие были помечены последними двумя месяцами. География точек складывалась в неуверенный, но читаемый рисунок — вокруг Площади Последнего Звона и старой промзоны. Район «Аркадии» и заброшенной фабрики «Большевичка» светились чаще всего.

Артём распечатал карту с наложенными метками. Потом открыл внутренний чат и нашёл контакт молодого программиста Лёши, того самого, что пытался автоматизировать сортировку желаний.

«Лёша, — написал он. — Срочно. Нужна перекрёстная проверка по геоданным. Все запросы с повышенной эмоциональной ёмкостью (порог 8.5) в радиусе 1 км от этих координатов за последние 60 дней. И выгрузка всех камер наблюдения городской сети, которые могли что-то засечь в этих квадратах. Приоритет — максимальный.»

Ответ пришёл почти мгновенно.

«Артём? Ты жив ещё? Все думали, тебя после вчерашнего в архив сдали. Запрос монструозный. Система МЕЧТАтель сдохнет. У тебя есть санкция Стаса?»

Артём посмотрел на дверь своего кабинета, за которой лежал коридор, ведущий к кабинету начальника. Потом на карту с метками. На блокнот Кирилла.

«Санкция будет, — отписал он. — Считай, что это часть моего расследования по делу Левина. Если что — я отвечаю. Дай, что сможешь, в течение часа.»

На той стороне помолчали минуту.

«Ладно. Но если что, я тебя не знаю, и мы не общались. Запускаю.»

Артём откинулся на спинку кресла. Он нарушал правила. Создавал неучтённую нагрузку на систему, привлекал к делу сотрудника без ведома начальства, использовал служебные ресурсы в личных — нет, не в личных. В

правильных

целях. Так он надеялся.

Телефон завибрировал в кармане. Неизвестный номер. Артём ответил.

— Каменев.

— Артём, это Дыня, — донесся быстрый, слегка запыхавшийся голос. — Твоя журналистка дала твой номер, сказала, если что — звонить тебе напрямую. Она права?

Вера действовала быстро. Очень быстро.

— Права. Что случилось?

— Я следил за «Салоном», как она просила. Там... движение. Не клиенты. Какие-то ребята в чёрном, выносят коробки, грузят в фургон. Похоже, сворачивают лавочку. И... - голос Дени понизился до шёпота, — один из них вышел покурить. Я его снял на телефон, крупным планом. У него на шее... шрам. Словно ожог в виде странного знака. Колесо с спицами, но спицы кривые. Как солнце, которое плавится.

Артём почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Он знал этот символ. Он видел его в архивах, в делах по запрещённым культам начала девяностых. «Знак Распадающегося Солнца». Маркёр очень старой, очень опасной еретической концепции, связанной с идеей «освобождения магии через разрушение формы».

— Денис, слушай внимательно. Ничего не предпринимай. Не подходи ближе. Запомни номер фургона, если сможешь, и отъезжай. Немедленно. И перешли мне это фото.

— Понял. Всё делаю.

Звонок оборвался. Артём сидел, сжимая телефон в руке. Кирилл не просто мстил. Он не просто экспериментировал. У него была идеология. И, судя по всему, последователи.

Через десять минут на его рабочую почту пришёл пакет данных от Лёши и фото от Дени. Фургон был старый, газик, номера стёрты грязью. Но на двери угадывался слабый контур логотипа какой-то заброшенной прачечной. Фото со шрамом было размытым, но знак — да, тот самый.

А данные Лёши оказались сенсационными. Среди сотен запросов вокруг «Аркадии» и «Большевички» всплыли несколько, объединённых одной темой. Не личной местью, не любовью. Абстрактным, почти философским желанием «сломать стену», «снять покровы», «увидеть истинный лик города». И все они имели аномально высокий уровень «эмоциональной монеты» — отчаяния, смешанного с экстазом. Все были поданы в течение последней недели. И все — из района старой водонапорной башни на краю промзоны, места, которое даже в архивах ИИЖ значилось как «зона пониженной магической активности», то есть мёртвая для операторов зона.

Идеальное место, чтобы спрятать что-то очень живое и очень опасное.

Артём собрал все данные: карту, распечатки запросов, фото. Положил в папку вместе с блокнотом Кирилла. Он посмотрел на часы. До встречи Веры со Стасом оставалось меньше двенадцати часов.

Протокол о совместном расследовании был не просто открыт. Первая улика уже лежала у него в портфеле. И она вела не к одинокому маньяку, а к чему-то гораздо более крупному и организованному.

Он выключил свет и вышел из кабинета. Коридор был пуст, только где-то вдалеке тихо пиликала сигнализация. Хотейск за окнами спал, готовясь к последнему дню года, не подозревая, что чья-то «искренность» готовится сорвать с него всю бутафорскую мишуру, обнажив голый, хаотичный ужас.

Артём понял, что не пойдёт домой. Он спустился в архив, в надежде застать там Галю или, на удачу, саму Любовь Петровну. Ему нужно было узнать больше о «Знаке Распадающегося Солнца». И о том, что Кирилл Левин мог построить в мёртвой зоне.

Расследование только началось. Но время, отведённое на тихое бюрократическое решение, уже истекло. Теперь начиналась война за сам город. И его солдатами были педантичный клерк и циничная журналистка с паразитом в голове. Лучшей команды для спасения Хотейска, пожалуй, и не придумать.