Колодец желаний. Исполнение наоборот

ГЛАВА 18: ПОЛНОЧНЫЙ ПОХОД

23:00. Отдел контроля материализации.

Последние минуты перед выходом тянулись, как раскалённая смола, застывающая в непригодную для дальнейших манипуляций субстанцию. В воздухе висела тишина, густая и тяжёлая, пропитанная запахом палёного кофе, олова и человеческого страха. Артём стоял посреди хаоса проводов и мониторов, чувствуя, как его собственное сердце бьётся с неестественной, дробной частотой — словно спешило отстучать отпущенный ему лимит ударов. Синхронизация оставила в нём не только канал к Вере, но и странную, почти болезненную ясность восприятия. Он видел не просто помещение, а его энергетический каркас: синие нити проводов, красные всполохи перегретых процессоров, бледное, уставшее свечение людей. И рядом — яркий, колючий, зелёный шар тревоги, который был Верой.

Она сидела на краю стола, закинув ногу на ногу, и с видимым равнодушием разглядывала свой модифицированный жетон. Но Артём чувствовал её истинное состояние: вихрь из страха, ярости, сомнений и той самой упрямой решимости, которая и делала её Верой Поляковой. Морфий обвил её запястье плотным, тёплым кольцом, и его привычная аморфность сменилась чёткой, почти архитектурной структурой — он теперь напоминал браслет из черного дерева с инкрустированными медными жилами, которые пульсировали в такт её дыханию.

В дверях появился Стас Воробьёв. Он нёс в руках не планшеты, а две небольшие коробочки из тёмного, отполированного временем дерева. Они выглядели старше его, старше, возможно, самого ИИЖ.

— Всё, — сказал он, и его голос прозвучал как скрип ржавой двери в пустом подвале. — Больше я вам ничем не могу помочь. Дальше — только вы и то, что у вас в головах. И вот это.

Он поставил коробки на стол, заваленный микросхемами. Все в отделе замерли: Лёша, оторвавшись от паяльника; Галя перестала листать архивные папки; даже вечно ворчливый Дядя Петя из-за своего поста у двери вытянул шею. Все понимали — это точка невозврата.

Стас открыл первую коробку. На бархатной подушке, цвета выцветшей крови, лежал предмет, похожий на осколок льда или тончайший сланец чёрного стекла. Он был матовым, непрозрачным, но в его глубине мерцали тусклые огоньки, словно далёкие звёзды.

— Для тебя, Каменев, — сказал Стас, и в его голосе впервые за все годы работы прозвучало нечто, отдалённо напоминающее уважение. — Портативный интерфейс прямого доступа к ядру. Кодовое название «Осколок». Создан на базе наработок лаборатории пси-исследований, которые были засекречены после инцидента 2003 года. Он вшивается в подкладку пальто, под левую ладонь. Управляется нейроимпульсами, подкорковыми командами и голосовыми ключами низкой тональности. Весь «МЕЧТАтель», вся архитектура Колодца, все фильтры и буферы — у тебя в кармане. На тридцать минут. Потом нейронная обратная связь спалит твою нервную систему, а сам чип расплавится, превратившись в комок шлака. В лучшем случае.

Артём медленно протянул руку, взял устройство. Оно было холодным, как лёд, и невесомым, как перо. Но в этой невесомости чувствовалась потенциальная мощь, способная испепелить разум.

— Нагрузка? — спросил он, хотя ответ знал.

— Максимальная, — без обиняков сказал Стас. — Каждая команда будет проходить не через провода, а через синапсы твоего мозга. Ты будешь чувствовать не интерфейс, а саму ткань реальности, которую придётся штопать. Может закружиться голова вплоть до потери ориентации. Может начаться неконтролируемая рвота. Могут возникнуть галлюцинации, временная потеря памяти или личности. Шансы выйти из этого целым и невредимым — примерно, как у снежинки в аду. — Он пристально посмотрел на Артёма. — Ты можешь отказаться. Прямо сейчас. Я найду кого-то другого. Не такого квалифицированного, но...

— Некого, — перебил Артём. Его голос прозвучал ровно, почти механически. — И некогда. И не надо. Показывайте, как пришивать.

Стас кивнул, без эмоций, и сделал знак техникам. Два человека в белых халатах, лица которых были скрыты масками, подошли с инструментами, похожими на гибрид швейной машинки и нейрохирургического скальпеля.

Вторая коробка открылась с тихим щелчком. Внутри не было техники. На бархате лежали два предмета. Первый — трамвайный жетон Деда Михаила, но теперь он был оплетён тончайшей серебряной проволокой, образующей сложный, дрожащий узор, напоминающий то ли схему метро, то ли нейронную сеть. Второй — маленький, размером с ноготь, кристалл тускло-медного цвета, внутри которого пульсировал свет, словно крошечное, неторопливое сердце.

— Для тебя, Полякова, — Стас повернулся к Вере. — Жетон — якорь. Не просто символ. Он настроен на твой эмоциональный отпечаток после синхронизации. Держи его в кулаке. Он будет держать тебя в реальности, когда Эфир начнёт бурлить и рвать границы сознания. Кристалл — фокусировщик и усилитель. Он подключён напрямую к твоему импланту. Всё, что поймает Морфий, будет проходить через него, через тебя — в Каменева. Чище, без помех. Ты становишься живым фильтром. И живым трансформатором. Твоя задача — не просто слушать шум. Ты должна превратить его в музыку. В паттерн, который сможет понять ядро.

Вера взяла жетон. Металл, тёплый от бархата, отдавал в ладонь спокойной, уверенной вибрацией. Кристалл был холодным, но эта холодность была обнадёживающей, как прикосновение стали.

— Риски? — спросила она, глядя Стасу прямо в глаза. Её взгляд был острым, как всегда, но теперь в нём не было вызова. Был холодный, профессиональный интерес.

— Те же, что и у него, — кивнул Стас в сторону Артёма. — Эмоциональный и псионический перегруз. Морфий, когда начнёт впитывать не фальшь и боль, а сырую, чистую, нефильтрованную эмоцию тысяч людей, может измениться непредсказуемо. Вырасти до неконтролируемых размеров. Слиться с тобой. Или наоборот — схлопнуться, оставив тебя без защиты и связи с Эфиром. Мы не знаем. Никто никогда не использовал эмоционального паразита в качестве антенны для обратного ритуала. — Он тяжело вздохнул, потер переносицу, оставив на коже сажный след. — И главное. Когда Каменев откроет канал на полную, вы будете связаны не просто пониманием. Вы будете одной цепью, одним контуром. Если один рухнет — потянет за собой другого. Не только психически. Возможно, физически. Кардиостимуляторы синхронизируются. Если сердце одного остановится, второй может получить инфаркт по эмпатической связи. Вы готовы к этому?

Артём и Вера переглянулись. Слов не нужно было. За последние сутки они прошли через боль синхронизации, видели самые тёмные уголки душ друг друга, и это не разъединило, а сплавило их в странное, новое целое. Они были не союзниками. Они были одной системой. И система должна была работать.

— Да, — сказали они хором, и их голоса слились в один, твёрдый звук.

— Тогда Бог вам в помощь, — пробормотал Стас, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на печаль. — Хотя, кажется, ему тут не место. Всё уже решено.

Он отошёл, дав техникам делать свою работу.

Процедура вшивания интерфейса заняла двадцать три минуты. Артёму пришлось лечь на стол, снять пальто и рубашку. Холодный металл стола впивался в спину. Техники, молчаливые и эффективные, обработали участок кожи ниже левой ключицы анестетиком, который пах ментолом и горечью. Потом приложили «Осколок» — и Артём почувствовал, как холодное стекло будто растворяется, вливается в кожу, становится частью тела. Не было боли. Был глубокий, внутренний холод, пронизывающий до костей. Потом пошли уколы — тончайшие проводники, которые должны были соединить имплант с нервными узлами. Каждый укол отдавался далёким, тупым ударом где-то в основании черепа. Он лежал, глядя в ослепительно белый потолок, и мысленно повторял протокол запуска, как мантру. Пункт за пунктом. Шаг за шагом. Правила. Правила были его якорем.

Рядом Вера сидела на стуле, сжимая в одной руке жетон, а другой гладя Морфия, который медленно перетекал, обвивая её руку от запястья до локтя, становясь похожим на древний, магический доспех. Его медные жилы светились ровным, тёплым светом, и в их глубине иногда пробегали зарницы чужих эмоций — обрывки страха, надежды, ожидания с площади. Она смотрела на Артёма, и её лицо было непроницаемо, но Артём через канал чувствовал её напряжение — туго натянутую струну, готовую лопнуть или зазвучать.

Когда техники закончили, Артём сел. На его груди, под кожей, виднелся лишь небольшой, тёмный прямоугольник, похожий на синяк. Но когда он сосредоточился, то увидел внутренним взором интерфейс — сложную, многослойную панель управления, парящую в темноте. Он мысленно коснулся её — и панель отозвалась вспышкой голубого света. Связь с ядром была установлена. «МЕЧТАтель» где-то далеко взвыл, приветствуя нового, странного оператора.

— Проверка связи, — хрипло сказал Артём.

В наушнике-невидимке, вживлённом в ушной канал, раздался голос Лёши: «Слышу тебя как себя. Канал чист. „Осколок“ показывает стопроцентную интеграцию. Поздравляю, ты теперь киборг».

— Не время для шуток, — сказал Артём, но уголки его губ дёрнулись.

— У меня от стресса такое, — парировал Лёша. — Вера, ты на связи?

— Да, — её голос прозвучал чётко. — Чувствую… покалывание. Как будто рука затекла. Но это не неприятно.

— Это Морфий настраивается на новый режим. Держи жетон крепче. Он твой парашют.

Стас вернулся, держа в руках два термоса. — Перед боем положено. Не алкоголь. Горячий, очень сладкий чай. Для энергии.

Они выпили, обжигаясь. Сахарный сироп ударил в кровь, дал ложное, но необходимое ощущение бодрости.

— В двадцать три сорок пять, когда мэр начнёт свою традиционную трепологию, вы включаетесь, — повторил Стас, хотя они и так знали это наизусть. — Мы будем здесь, на связи. Если что… постараемся помочь. Хотя чем — уже не знаю. Молитесь, если умеете.

Любовь Петровна, до сих пор молча сидевшая в углу с вязанием, подошла. Она поправила Вере воротник, словно собирала в школу, и положила ей в карман два маленьких, засахаренных пряника в форме звёздочек.

— На счастье, — сказала она просто. — По старой традиции. Съедите после. Если будет после.

Они взяли пряники, кивнули. Слова застревали в горле, превращаясь в ком.

Лёша просто поднял большой палец. Его лицо было серым от бессонницы, но глаза горели.

Дядя Петя с своего поста процедил: «Да пошли вы уже. Надоело на вас смотреть».

Это было самое тёплое прощание, на которое он был способен.

23:25. Выход.

Они стояли у чёрного, редко используемого выхода из ИИЖ. Дверь была металлической, обшарпанной, с кодом доступа, который Стас ввёл дрожащими пальцами. За ней — узкий, тёмный коридор, ведущий в подсобку соседнего магазина, а оттуда — на улицу.

— Пошли, — сказала Вера, и её голос прозвучал твёрдо, без дрожи. Но Артём чувствовал, как под этой твёрдостью бурлит океан страха. И своя собственная тревога отвечала ей эхом.

Он кивнул. Дверь открылась, впустив порцию ледяного воздуха, пахнущего снегом, выхлопами и далёким гулким гулом площади.

Они вышли. Дверь захлопнулась за ними с глухим, финальным щелчком.

Улица встретила их кромешной, праздничной тьмой. Не темнотой — тьмой, потому что света было так много, что он слепил, мешая видеть. Огни гирлянд, прожекторов, мигающих рекламных экранов, фар машин — всё сливалось в одно ослепительное марево, в котором силуэты людей казались размытыми, нереальными. Мороз схватил за лицо, за дыхание, но через секунду тело ответило внутренним жаром — адреналиновой лихорадкой.

Они стояли секунду, привыкая. Шум площади накрывал их волной — гул тысяч голосов, музыка со сцены, рёв генераторов, смех, крики, плач детей. Это был звук живого города, собравшегося в одном месте, чтобы вместе переступить порог года. И где-то в этом гуле, как ядовитая нота, уже звучало что-то иное — напряжённое, ждущее, готовое взорваться.

— Канал? — спросил Артём, касаясь пальцами импланта.

В наушнике щёлкнуло. «На связи, — сказал Лёша. — Видим вас на камерах. Двигайтесь к точке. Осторожно».

Они пошли. Не держась за руки, но в полном контакте — плечом к плечу, спиной к спине, чувствуя малейшее движение друг друга, как две части одного механизма. Людской поток нёс их к площади, и они позволили нести себя, экономя силы. Артём чувствовал, как Вера сжимает в кармане жетон, и от этого сжатия по каналу идёт ровная, спокойная вибрация — ритм безопасности. Морфий на её руке был тёплым и плотным, как живая грелка, и его медные прожилки светились ровным светом, освещая путь сквозь толпу.

Путь к колодцу занял десять минут. Десять минут борьбы с людским морем, которое то сжималось, то расступалось, живя своей собственной, сложной жизнью. Артём видел лица — уставшие, весёлые, пьяные, озабоченные, восторженные. Он слышал обрывки разговоров: о подарках, о родне, о деньгах, о политике, о надеждах на будущий год. Он чувствовал запахи — пар от дыхания, алкоголь, духи, жареную еду, мокрую шерсть, снег. И сквозь всё это — растущее, как давление перед грозой, ожидание. Ожидание чуда.

И он, и Вера, через свой канал, ловили краем сознания первые, робкие всплески желаний. Ещё не оформленные, не брошенные в колодец, они уже висели в воздухе, как статическое электричество. «Хочу…», «Хочу…», «Хочу…». Миллионы «хочу», готовые вырваться наружу в полночь.

— Чувствуешь? — тихо спросила Вера, её губы почти касались его уха, чтобы перекричать шум.

— Да, — ответил Артём. — Он уже здесь. Где-то близко. Настраивает инструмент.

Они имели в виду Кирилла. Его присутствие ощущалось не как физическое, а как дыра в эмоциональном фоне площади — место, куда стекались самые тёмные, самые отчаянные, самые ненасытные желания. Как водоворот.

Они добрались до места — точки в пятнадцати метрах от чёрной, отполированной ограды колодца, у подножия старой липы. Дерево, вековой свидетель всех этих новогодних безумств, было увешано гирляндами и лентами, оставленными людьми в надежде на удачу. Его ветви, покрытые инеем, давали хоть какое-то укрытие от прямого взгляда, а корни, выступающие из-под снега, были естественным барьером, за которым можно было спрятаться от самого безумного напора толпы.

— Здесь, — сказал Артём, прислонившись к шершавой коре.

Вера встала рядом, спиной к нему, контролируя пространство за его спиной. Их позы были отработаны ещё во время тренировок в тире ИИЖ — позы для уличного боя, для защиты тыла. Только оружием у них были не пистолеты, а чипы, кристаллы и собственная психика.

Артём провёл финальную проверку связи. «Осколок» отвечал зелёным светом внутреннего интерфейса. Связь с «МЕЧТАтелем» была стабильной, хотя латентность повысилась из-за дистанции и помех. Ядро системы было готово принять команду.

— «Гнездо», я «Проводник», на точке, — сказал он в скрытый микрофон.

— Слышим, «Проводник», — ответил голос Стаса. Он звучал устало, но собранно. — «Резонатор» на месте?

— На месте, — отозвалась Вера. — Шум нарастает. Морфий начинает волноваться.

Действительно, браслет на её руке слегка пульсировал, и медный свет в его глубине стал нервным, прерывистым.

— Это нормально, — сказал Лёша на связи. — Он чувствует изменение давления в Эфире. Держите его в узде. Не давайте уйти в резонанс раньше времени.

Вера положила руку на Морфия, успокаивающим жестом. Существо слегка затихло, но напряжение не спало.

Они ждали. Время текло медленно, как густой мёд. Каждая минута растягивалась в вечность. Артём следил за часами на интерфейсе. 23:35. 23:40. Толпа вокруг них гудела всё громче, нетерпение становилось почти осязаемым. На сцене, у подножия ратуши, местные артисты заканчивали своё выступление песней о мире и дружбе. Аплодисменты были жидкими, рассеянными — все уже ждали главного.

Артём посмотрел на балкон ратуши. Он был пуст, освещён прожекторами, как сцена. Но Артём чувствовал — там, за стеклянными дверями, кто-то есть. Кто-то ждёт своего выхода.

— Он появится в 23:45, - тихо сказал Артём. — Ровно за пятнадцать минут до полуночи. Чтобы успеть настроить толпу.

— Как ты знаешь? — спросила Вера, не оборачиваясь.

— Потому что это логично. И потому что я чувствую его нетерпение. Оно похоже на запах озона перед грозой.

23:44. На балконе мелькнула тень. Дверь приоткрылась.

Артём почувствовал, как Вера замирает. Морфий на её руке напрягся, стал твёрдым, как сталь.

— Внимание, «Гнездо», — прошептал Артём. — Цель появляется.

— Видим, — коротко ответил Стас. — Камеры фиксируют. Включайте запись. Всем отделам — готовность номер один.

23:45. Дверь на балкон распахнулась полностью.

Сначала это была просто тень в дверном проёме — длинная, искажённая светом прожекторов. Потом тень сделала шаг вперёд, и свет упал на него.

Кирилл Левин вышел на балкон один. На нём было то же светлое, почти белое пальто, что и на фабрике, но сейчас оно казалось не просто одеждой, а частью сценического костюма, облачением жреца или дирижёра. Его лицо, освещённое снизу, было спокойным, почти умиротворённым, но в этом спокойствии читалась титаническая концентрация. Он не улыбался. Он смотрел на толпу, и его взгляд, казалось, скользил по тысячам лиц, встречаясь с каждым взглядом, видя каждого.

Толпа затихла не сразу. Сначала просто заметили движение на балконе. Потом пошёл шёпот, волной покатившийся от ратуши вглубь площади: «Кто это? Мэр? Нет, не похож… А кто?». Музыка со сцены стихла — артисты, смущённые, отступили в тень. Наступила странная, зыбкая тишина, нарушаемая только шорохом тысяч ног, перестуком каблуков по утоптанному снегу, сдержанным кашлем. Даже дети притихли, чувствуя изменение в воздухе.

Кирилл подошёл к микрофонам. Их было несколько, на всякий случай, но он выбрал один — старый, ламповый, с сеточкой. Он слегка наклонился к нему, и его губы почти коснулись металлической сетки.

— Добрый вечер, Хотейск, — сказал он.

Его голос разнёсся над площадью. Он был негромким, но каждый слышал его отчётливо, как будто Кирилл стоял рядом и говорил прямо в ухо. Голос был чистым, бархатным, с лёгкой, почти музыкальной хрипотцой, которая придавала ему проникновенности, искренности. В нём не было привычной ораторской пафосности мэра или телеведущих. Была спокойная, уверенная сила.

— Или уже доброй ночи? — продолжил он, и в голосе прозвучала лёгкая, интеллигентная ирония. — Неважно. Время сейчас — понятие условное. Важно то, что мы все здесь собрались. Все вместе. В эту особую, волшебную ночь.

Он сделал паузу, дав словам просочиться в сознание, как дождь в сухую землю.

— Я смотрю на вас — и вижу не просто толпу. Я вижу лица. Я вижу глаза. И в этих глазах живёт нечто удивительное. Живёт надежда. Усталая, потрёпанная жизнью, подчас спрятанная под слоем цинизма или усталости, но — живая. Я вижу веру. Вера в чудо. Вера в то, что стоит только бросить монетку в чёрную воду, прошептать желание — и оно сбудется. И знаете что? — Он снова сделал паузу, и тишина стала ещё глубже. — Вы абсолютно правы. Чудо возможно. Оно не где-то там, в сказках. Оно здесь. Оно в нас.

В толпе пронёсся одобрительный, сдержанный гул. Люди переглядывались, улыбались, кивали. Это было то, что они хотели услышать. То, во что хотели верить.

Артём почувствовал, как Вера напряглась. Её спина стала прямой, как струна.

«Он начинает»,

— донеслось до него не словами, а ощущением — острым, колючим уколом тревоги.

— Но давайте зададимся вопросом, — продолжал Кирилл, и его голос стал тише, задумчивее, как у учителя, ведущего диалог с учениками. — Что такое чудо для нас? Для многих из вас чудо — это когда начальник наконец-то оценит ваши труды и даст премию. Или когда вы найдёте потерянный кошелёк с последними деньгами. Или когда ваш ребёнок, долго болевший, наконец выздоровеет и улыбнётся. Прекрасные желания. Искренние. Человечные. «Но… — он произнёс это «но» с лёгкой, почти болезненной грустью, — но такие маленькие». Очень маленькие. Почему? Почему мы мечтаем о таком малом?

Он снова замолчал, давая вопросу повисеть в воздухе. Люди задумались. Некоторые нахмурились.

— Потому что нас приучили к маленьким чудесам, — голос Кирилла зазвучал громче, в нём появились первые нотки страсти, но холодной, выверенной, как удар шпагой. — Приучили довольствоваться крохами с барского стола. Нам сказали: «Хочешь много? Это эгоизм. Это опасно. Это ненормально». Нам сказали: «Твоё желание должно быть удобным, безопасным, соответствующим регламенту, утверждённому комиссией». Кто сказал? — Он не стал повышать голос, но эти два слова прозвучали как выстрелы. — Они.

Он не стал указывать пальцем в сторону здания ИИЖ, не стал кивать в сторону офисов власти. Но каждый, кто хоть что-то понимал в устройстве города, каждый, кто сталкивался с бюрократической машиной, понял. Артём почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Это была не просто речь. Это была настройка. Кирилл настраивал толпу, как скрипач настраивает скрипку — осторожно, точно, выверяя каждую струну.

— Они создали целую индустрию, целый институт, чтобы обрезать ваши крылья, — голос Кирилла зазвучал громче, страсть в нём нарастала, но оставалась холодной, почти хирургической. — Они поставили на поток обработку ваших мечтаний, чтобы вы не мечтали о великом. Чтобы вы не смели хотеть по-настоящему. Они превратили ваши самые сокровенные молитвы в заявки по форме 7-Б. Ваши надежды — в статистику для годовых отчётов. Ваши слёзы — в данные для психологических портретов. И за это вы ещё платите — налогами, верой, кусочками своей души, своей спонтанности, своей силы.

Толпа зашумела серьёзнее. Кто-то крикнул: «Правда!». Кто-то засвистел. Кто-то начал скандировать что-то неразборчивое. Начиналось брожение. Искра, которую Кирилл бросил в сухую траву, начинала разгораться.

Артём видел, как от людей, от каждого человека на площади, начинают тянуться тонкие, невидимые обычному глазу нити — нити желаний, намерений, эмоций. Но они были не упорядоченными, не структурированными, как в системе ИИЖ. Они были хаотичными, острыми, как иглы, жгучими, как расплавленное стекло. И все они, как железные опилки к магниту, тянулись к одной точке — к Кириллу на балконе. Он был воронкой. Магнитом. Фокусом.

— Он собирает raw-энергию, необработанный эмоциональный субстрат, — прошептал Артём, но его слова потерялись в гуле. Он перешёл на мысленную связь с Верой.

«Он создаёт критическую массу для фазового перехода Эфира. Скоро будет точка невозврата»

.

«Я чувствую»,

— мысль Веры была сдавленной, полной боли. Она держалась за жетон так, что её костяшки побелели даже сквозь перчатки. Морфий на её руке пульсировал, меняя цвет от тёплой меди к тревожному тёмно-синему и обратно.

«Это… невыносимо. Столько „хочу“. Столько отчаяния, жадности, надежды, злости, любви… всё вместе, всё в одну кучу. Это ураган. Я не уверена, что смогу это выдержать»

.

«Сможешь»,

— мысль Артёма была твёрдой, как сталь.

«Ты — Вера Полякова. Ты выдерживала больше. И ты не одна»

.

На балконе Кирилл поднял руку, призывая к тишине. И толпа, как загипнотизированная, постепенно затихла, затаив дыхание. Его власть над ними росла с каждой секундой.

— Но сегодня ночью, — его голос зазвучал как медный колокол, чистый и мощный, — всё может измениться. Сегодня граница между желанием и реальностью тоньше всего. Тоньше паутинки. Сегодня каждый из вас, каждый человек на этой площади, обладает силой. Не иллюзорной, не бумажной. Реальной силой изменить свою жизнь. Не просить, не умолять, не заполнять бланки в трёх экземплярах. А взять. Потому что это ВАШЕ право. Ваше врождённое, неотъемлемое право — хотеть. Мечтать. Творить чудо САМИМ!

Он почти кричал теперь, но крик его был прекрасен, завораживал, опьянял. Люди замерли, впитывая каждое слово. Глаза горели. Лица искажались жадностью, надеждой, обидой, которую он так умело растормошил. Это была толпа, превращающаяся в единый организм, в одну большую, жаждущую волю.

— Я предлагаю вам не просто загадать желание! — Кирилл раскинул руки, будто желая обнять всю толпу, весь город, весь мир. — Я предлагаю вам сделать это ВМЕСТЕ! Все, как один! Чтобы наш общий голос был так громок, чтобы его услышали на небесах! Чтобы наша общая воля была так сильна, чтобы сама реальность дрогнула и подчинилась! Давайте не будем шептать. Давайте не будем писать записочки. Давайте СКАЖЕМ вслух, чего мы хотим! Громко! Чтобы каждый услышал! Чтобы весь город, весь мир узнал — ХОТЕЙСК ХОЧЕТ! И ОН ПОЛУЧИТ!

Восторженный, оглушительный рёв толпы был ему ответом. Люди кричали, плакали, смеялись, обнимались. Это был экстаз. Это было опьянение собственной силой, которую им так долго запрещали. Это был бунт против системы, против правил, против всего, что говорило «нельзя».

Артём видел, как нити желаний становятся толще, ярче, сливаются в один ослепительный, белый поток, бьющий в Кирилла. Тот стоял, впитывая эту энергию, и его фигура на балконе казалась теперь не человеческой, а чем-то большим — фокусом стихии.

— Он почти готов, — прошептал Артём. — Ещё немного — и он выпустит это в Колодец.

— А мы? — мысль Веры была полна отчаяния.

«Мы что, будем просто смотреть?»

— Нет. Мы начнём, когда он начнёт. Но нам нужен сигнал.

Кирилл на балконе снова поднял руку. Толпа затихла, но теперь это была тишина напряжённого ожидания, как перед стартом ракеты.

— Теперь! — его голос прорезал морозный воздух, как лезвие. — Давайте сделаем это вместе! Всем сердцем! Всей душой! Закройте глаза! Представьте себе самое сокровенное, самое важное, самое желанное! Не бойтесь мечтать по-крупному! И в момент, когда часы начнут бить полночь, КРИКНИТЕ ЭТО ВСЛУХ! Кричите своё желание так, чтобы звёзды дрогнули! И пусть вся вселенная услышит нас! Пусть весь мир узнает силу человеческого желания!

Он посмотрел на большие, старинные часы на фасаде ратуши. Стрелки показывали без трёх минут двенадцать.

— Готовьтесь! — крикнул Кирилл, и его голос сорвался на настоящий, неконтролируемый крик восторга. — Сейчас начнётся обратный отсчёт! И с последним ударом… С ПОСЛЕДНИМ УДАРОМ МИР СТАНЕТ НАШИМ! ТАКИМ, КАКИМ МЫ ЕГО ХОТИМ!

На огромном экране над балконом, который обычно показывал рекламу или поздравления, загорелись цифры. Огромные, кроваво-красные, они плыли в чёрной пустоте:

00:01:00

Начался отсчёт.

Пятьдесят девять… пятьдесят восемь…

Артём посмотрел на Веру. Она уже закрыла глаза, её лицо было искажено невероятным усилием. Она слушала. Слушала тот самый «шёпот», который должен был стать их оружием. Но сейчас этот шёпот превращался в рёв. Морфий на её руке вздулся, стал больше, его форма потеряла чёткость, он колыхался, как чёрное пламя, и в его глубине, как искры, вспыхивали и гасли обрывки лиц, эмоций, желаний тысяч людей.

— Пора, — хрипло сказал Артём. Он приложил ладонь к месту, где под кожей был «Осколок». Холодное устройство вдруг стало тёплым, потом горячим, почти обжигающим. Он почувствовал, как что-то щёлкает у него в висках, в затылке, в позвоночнике, и перед внутренним взором развернулась окончательная, боевая панель управления ядром — сложная, многоуровневая, мерцающая голубым и золотым светом.

00:00:45

— Вера, — позвал он, но уже не голосом, а всем своим существом, бросая вызов по тому самому мосту, что связывал их.

«Давай. Открывайся. Пропускай через себя всё. Я буду здесь. Я буду якорем»

.

Она открыла глаза. Они горели медным огнём — отражением жетона, кристалла, Морфия, всей той силы, что копилась в ней. Она кивнула. Её губы дрогнули в подобии улыбки — не весёлой, а принявшей всё.

— Открываю канал, — сказал Артём вслух, и мысленно нажал на невидимую, финальную кнопку.

Мир взорвался.

Не физически. Внутри его черепа. Канал между ними, до этого бывший тихим ручейком понимания, теперь распахнулся настежь, превратился в бурлящий пролив, в Ниагарский водопад сознаний. Он увидел, почувствовал, ОСОЗНАЛ всё, что чувствовала Вера. И это было за гранью человеческого.

Это был не просто шум. Это был ВСЕЛЕНСКИЙ ШУМ. Рёв десятков тысяч голосов, десятков тысяч сердец, десятков тысяч желаний, вырвавшихся наружу после долгого заточения. «Хочу машину!», «Хочу любви!», «Хочу здоровья матери!», «Хочу чтобы он умер!», «Хочу денег!», «Хочу чтобы она меня заметила!», «Хочу уехать!», «Хочу остаться!», «Хочу новую жизнь!», «Хочу чтобы всё было как раньше!», «Хочу-хочу-ХОЧУ!». Миллионы «хочу», сплетённые в один чудовищный, оглушительный, разрывающий душу аккорд. И сквозь этот рёв, как тихие, упрямые родники сквозь грохот водопада, пробивались другие голоса. Не кричащие. Шепчущие. «Пусть детям будет хорошо…», «Чтобы мама не болела…», «Чтобы мир был…», «Чтобы хватило на хлеб и на лекарства…», «Чтобы помириться с сыном…», «Чтобы кот выздоровел…», «Чтобы весна пришла пораньше…». Тихие. Скромные. Лишённые эгоизма. Но их было много. Очень много. Они были не громче, но их было ТАК много, что они составляли фундамент этого гула.

Артём закричал. От боли, от перегрузки, от невозможности вместить всё это в своё сознание. Но его крик потерялся в общем гуле. Рядом Вера тоже кричала, но беззвучно, её тело содрогалось от напряжения, из её носа и ушей пошли тонкие струйки крови. Морфий вздулся на её руке, стал больше, его форма потеряла чёткость, он колыхался, как чёрное, живое пламя, и в нём, как искры, вспыхивали и гасли обрывки лиц, эмоций, желаний — целые жизни проносились в его глубине.

00:00:30

— Держись! — прохрипел Артём, обращаясь и к ней, и к себе. Его голос сорвался.

«Фильтруй! Ищи основное! Ищи то, что объединяет! Не отдельные крики — общий фон!»

«Пытаюсь!»

— её ответ пришёл не голосом, а прямо в сознание, обжигая, как удар током.

«Их слишком много! Я тону! Я не могу… я не…»

«Нет!»

— мысль Артёма была как удар кулаком по столу.

«Ты — мост! Ты — антенна! Ты — Вера Полякова! Ты всегда всё доводила до конца! Направь это через себя! В меня! Я всё обработаю! Я всё разложу по полочкам!»

Он усилием воли, которое стоило ему нечеловеческих усилий, открыл доступ ядра системы к этому безумному потоку. Где-то далеко, в здании ИИЖ, «МЕЧТАтель» взвыл сиреной перегрузки, но выдержал. Артём почувствовал, как через него, как через высоковольтный провод, начинает течь не просто энергия, а сам Эфир — сырой, необработанный, живой, кипящий. Он видел данные, миллионы строк кода желаний, и его разум, натренированный годами на сортировке и классификации, автоматически, на автопилоте, начал их раскладывать по полочкам, искать паттерны, связи, противоречия, общие знаменатели.

И он увидел. Увидел то, что искал. То, о чём говорила Любовь Петровна, о чём шептал Дед Михаил.

Это не было одним большим, красивым желанием. Это была… гигантская, живая мозаика. Миллионы мелких, простых, человеческих кусочков. Страх за близких. Надежда на завтра. Усталость от будней. Любовь к этому месту, к этим кривым улочкам, к этому вечно ворчащему, вечно живому, родному городу. Желание не «всё изменить», не «сломать и построить заново». А «чтобы было немного теплее». «Чтобы было немного светлее». «Чтобы было немного легче». Не «по-моему». А «по-нашему». Вместе. Со всеми нашими котами, которые рвут шерстью, и детьми, которые болеют, и ссорами с соседями, и радостями от первой снежинки.

00:00:15

— Нашёл! — крикнул он мысленно, и его мысль была подобна вспышке света в кромешной тьме.

«Вера, держись крепче! Я начинаю! Я запускаю протокол!»

Он запустил протокол «Благодарение». Не для блокировки, не для уничтожения сигнала Кирилла. Для наложения. Для интерференции. Как учили на курсах: гасить волну не встречным ударом, а сложением амплитуд. Он взял эту гигантскую, тихую мозаику простых желаний и начал накладывать её поверх того чудовищного, единого, эгоистичного «ХОЧУ», которое создавал и направлял Кирилл.

На балконе Кирилл, улыбаясь, смотрел на часы. Он уже чувствовал победу. Сила, собранная с площади, была колоссальна, немыслима. Она пульсировала в нём, переполняла, грозила разорвать. Ещё несколько секунд — и он выпустит её в Колодец, как стрелу, как вирус, как божественный указ. Реальность дрогнет и перестроится по его — по их — воле. Он уже видел новый мир — яркий, без полутонов, где каждое желание будет законом.

00:00:05

— Теперь! — прошептал Артём, и это было не слово, а приказ, отданный всей своей волей, всем своим существом.

И в этот самый момент Вера сделала то, чего не было в протоколах, чего не мог предвидеть ни один инженер ИИЖ. Она отпустила последние остатки контроля. Перестала сопротивляться потоку. Она открылась ему настежь, стала не фильтром, не преобразователем, а чистым, идеальным проводником. И через неё хлынуло не просто сырьё для паттерна. Хлынула сама суть — простая, человеческая, незащищённая, но невероятно стойкая жажда жизни. Не идеальной, не сказочной. Просто жизни. Со всеми её горестями и радостями.

Морфий на её руке вдруг вспыхнул. Не просто засветился. Он вспыхнул ярким, тёплым, солнечно-медным светом, который осветил их двоих, словно прожектор. Он перестал быть паразитом, сгустком боли и неверия. Он стал симбионтом. Антенной, настроенной не на ложь и разочарование, а на тихую, упрямую надежду. Его форма стабилизировалась — он стал похож на огромного, сказочного барсука из света и тени, обвивающего её руку и плечо, и его глаза — две точки того же медного света — смотрели на Артёма с пониманием.

00:00:03

Кирилл на балконе вдруг вздрогнул. Его улыбка сползла с лица. Он почувствовал помеху. Не грубое вмешательство, не попытку заглушить. Что-то тёплое. Тихое. Упрямое. Что-то, что вплеталось в его монолитный, прекрасный сигнал, меняя его ткань, разбавляя его чем-то… человеческим. Слишком человеческим.

— Что?.. — вырвалось у него, и его голос, усиленный микрофоном, прозвучал над площадью — растерянный, почти детский.

00:00:02

Люди вокруг, готовые кричать, замерли в недоумении. Что-то изменилось. Воздух перестал дрожать от единого порыва. Он стал… сложнее. В нём появились оттенки.

00:00:01

Артём с силой, которая грозила разорвать его разум, сжечь нейроны, остановить сердце, протолкнул окончательный, собранный паттерн в ядро системы. И оттуда — мощным, сфокусированным лучом — прямо в сердце Колодца, в самую глубь Эфира.

00:00:00

Часы на ратуше пробили полночь.

Глухой, медный удар разнёсся над городом. Потом второй. Третий.

Кирилл на балконе вскинул руки, чтобы дать команду, выпустить накопленную, чудовищную энергию в Колодец.

И в этот самый миг, между первым и вторым ударом курантов, из чёрного, ледяного устья Колодца вырвалось не ослепительное пламя, не волна разрушительной силы, сметающей всё на своём пути.

Из Колодца поднялась… тихая, тёплая, золотистая дымка.

Она была похожа на свет тысяч свечей, зажжённых в память. На дыхание спящего города. На обещание, данное шёпотом. Она не слепила, не пугала. Она обволакивала. Мягко, нежно, как пух, она поплыла над площадью, касаясь лиц, рук, замерших в ожидании фигур.

И тысячи людей, собравшиеся кричать свои желания, вдруг замолчали. Не потому что не могли — потому что не хотели. Внезапный, немыслимый покой опустился на них. Они стояли, смотрели на этот мягкий, тёплый свет, поднимающийся из древнего камня, и на их лицах не было жадности, нетерпения, исступления. Было удивление. Была тишина. Было… понимание. Понимание чего-то очень простого и важного.

Кирилл Левин замер на балконе с поднятыми руками. Его лицо, такое уверенное и прекрасное секунду назад, исказилось. Сначала недоумением — чистым, почти наивным. Потом яростью — бессильной, детской. Потом обидой — глубокой, горькой, как полынь. И наконец — прозрением. Страшным, холодным прозрением.

— Нет… — прошептал он. Но его шёпот, не усиленный микрофоном, никто не услышал. Он смотрел на эту тихую магию, на этот свет, который был не взрывом, а дыханием, и понимал. Его прекрасный, монолитный, всемогущий «по-моему» разбился. Разбился о миллионы маленьких, скромных, глупых, человеческих «по-нашему». И это «по-нашему» оказалось сильнее. Не потому что было мощнее в магическом смысле. А потому что было живым. Потому что оно было не мечтой одного человека, а суммой надежд всех. И эту сумму нельзя было пересилить одной, даже самой громкой, волей.

Тёплый свет из Колодца разлился по площади, коснулся каждого. Ничего не изменилось мгновенно. Не появились золотые горы, не воскресли мёртвые, не исчезли болезни и долги. Но что-то изменилось внутри. Ушла острая, рвущая душу жажда немедленного чуда, немедленного исполнения. Осталась тихая, твёрдая надежда. И чувство — почти физическое — что ты не один. Что все эти люди вокруг, эти тысячи незнакомцев, — одна большая, нелепая, ссорящаяся, но родная семья. И что если держаться вместе, то можно пережить и мороз, и темноту, и все беды.

Протокол «Благодарение» сработал.

Атака Кирилла не была отражена. Она была… поглощена. Переварена. Превращена во что-то иное. Не в хаос, а в порядок. Но не в порядок правил и регламентов. В порядок жизни. Живой, непредсказуемой, но своей.

На балконе Кирилл медленно опустил руки. Он больше не улыбался. Он смотрел на эту тихую, тёплую магию, и в его глазах, помимо ярости и обиды, читалось нечто, похожее на уважение. И на бесконечную, леденящую тоску. Он проиграл. Не системе. Не Институту. Жизни. Просто жизни.

Артём и Вера стояли под липой, держась друг за друга, чтобы не упасть. Они были на грани. Интерфейс под ладонью Артёма дымился, прожигая ткань пальто и кожу, но боль была далёкой, почти незнакомой. Вера вся дрожала мелкой дрожью, как в лихорадке, из её носа и ушей сочилась кровь, но она улыбалась. Слабо, едва заметно, но улыбалась. Морфий на её руке медленно оседал, уменьшался, возвращаясь к форме небольшого, тёплого барсучка, но его шерсть теперь навсегда отливала ровным, медным светом, а глаза смотрели на мир с спокойным, мудрым пониманием.

Они сделали это. Они остановили катастрофу. Не силой. Не хитростью. Просто показав городу его собственное, забытое лицо.

И в этот момент, сквозь тишину, наступившую после боя курантов, раздался ещё один звук. Не с ратуши. Откуда-то из глубины города, со стороны давно замолчавших, исторических курантов на старой пожарной каланче. Один-единственный, чистый, медный удар колокола. Прозвучал и затих.

Как будто город вздохнул. Сказал: «Вот и всё». И улыбнулся.

На площади люди, опомнившись, начали медленно, как во сне, обниматься, поздравлять друг друга, поднимать тосты. Но теперь в их веселье не было истерики. Была усталая, добрая радость. Радость тех, кто прошёл через бурю и выжил.

Артём и Вера стояли, прислонившись к дереву, и смотрели на это. Они не говорили. Не было слов. Было только общее, бездонное чувство выполненного долга. И усталость. Усталость, которая была слаще любого отдыха.

Где-то в здании ИИЖ, в отделе контроля материализации, Стас Воробьёв вытер лицо ладонью и хрипло сказал в тишину: «Ну, кажется, пронесло». Лёша рухнул на стул и засмеялся, и этот смех был похож на рыдание. Любовь Петровна спокойно дошивала свой носок. А Дядя Петя пробормотал: «Молодцы, черти. Отгул им положен».

Новый год наступил. Настоящий. Со всеми его нерешёнными проблемами, надеждами и тихими желаниями. Но он был их. Общий. Живой.

И это было главное.