Колодец желаний. Исполнение наоборот

ГЛАВА 3: ПЕРВЫЙ КОНТАКТ

Площадь Последнего Звона дышала предпраздничной истерикой. Воздух, холодный и колючий, был пропитан запахом жареного миндаля, глинтвейна и влажной шерсти — тысячи людей, закутанных в самые нелепые зимние наряды, толкались, смеялись и фотографировались у главной городской ёлки. Гигантская искусственная ель, усыпанная мигающими гирляндами, стояла как памятник коллективному безумию, слепя глаза разноцветными вспышками. Где-то в толпе играл саксофон — фальшиво, но с душой. Снег, падающий крупными хлопьями, тут же превращался под ногами в серую жижу. Хотейск готовился к Новому году с привычной смесью надежды и усталости.

Артём Каменев ненавидел эту площадь именно в такие дни. Обычно здесь было просто пустынно и грустно — как и положено месту, где в каменном чреве покоился гигантский метафизический узел, требующий постоянного наблюдения и регулирования. Сейчас же это был идеальный бульон для магического заражения. Каждое брошенное в колодец желание, каждое сильное чувство в толпе создавало рябь в Эфире Намерений. А когда таких «бросков» были сотни в час, рябь превращалась в стоячую волну, которая могла исказить даже правильно работающие фильтры ИИЖ. Артём мысленно представил себе схему: красные зоны перегрузки, мигающие предупреждениями. Он вздохнул — сегодня явно будет сверхурочная, и не одна.

Он пробирался сквозь толпу, стараясь не задевать людей. В руке — планшет с активной картой аномалий. На ней мигал один-единственный маркер: красная точка у самого края колодца. Субъект № 2 в его сегодняшнем списке «ликвидации последствий». После вчерашнего случая с мальчиком-двойником центральный сервер «МЕЧТАтель» выдал ещё три похожих сигнала в разных частях города. Все — с признаками «эмоционального контрафакта», все — связаны с Колодцем. И все — за последние десять дней.

Это была уже не случайность. Это была система. Кто-то методично, как серийный убийца, только убивавший не тела, а душевное равновесие, портил людям жизнь. И делал это под Новый год, когда эмоциональный фон и так зашкаливал. Артём поёрзал плечом — под пальто на нём был «стабилизирующий жилет», устройство, гасящее побочные эманации от его собственного раздражения. Сейчас оно тихонько жужжало, перегруженное.

Он подошёл ближе к колодцу. Старинное каменное сооружение, обычно мрачное и заброшенное, сейчас было облеплено людьми. Они бросали в чёрную воду монеты, записочки, даже какие-то ленточки. Шептали, смеялись, загадывали. Никто не замечал, как над каменной кладкой дрожит воздух, словно над раскалённым асфальтом. Никто, кроме него. Эфир здесь был плотным, почти осязаемым — смесь детских надежд, взрослых разочарований и простого желания «чтобы хоть что-то изменилось». Артём машинально оценил общую эмоциональную ёмкость: 87 %. Опасно близко к порогу, после которого система автоматически включает протокол «Тихий час». Но руководство никогда не давало на это разрешение — слишком много недовольных избирателей осталось бы без праздника.

И ещё одна девушка.

Она стояла у самого края, в стороне от основного потока, и не бросала ничего. Просто смотрела в воду. Неподвижно. Как будто ждала, что вода ответит ей взглядом. Её поза была такой неестественно замершей, что несколько прохожих уже косились в её сторону, но быстро отводили глаза — не их дело.

Артём сверился с планшетом. Фото из базы данных — Алёна Сергеевна Митрофанова, 20 лет, работает бариста в кофейне «У камина» на улице Гоголя. Заявлений в ИИЖ не подавала, но энергетический отпечаток у Колодца зафиксирован 23 декабря, 21:47. Уровень эмоциональной заряженности желания — 8.3. Опасный уровень. Регистрация контрафактного воздействия — 29 декабря, 14:20. В графе «Предполагаемый тип искажения» стояло: «Навязчивая фиксация объекта желания с элементами обратного эмпатического резонанса». Проще говоря — желание приклеилось к реальности липкой, неотформатированной стороной и начало влиять не только на загадавшего, но и на того, о ком загадали.

Он подошёл к ней, стараясь не напугать резким движением — как к дикому зверьку, застрявшему в клетке реальности. Но она, кажется, и так была в другом мире.

— Алёна Сергеевна? — сказал он официально-нейтральным тоном, каким говорил с пострадавшими от магических инцидентов. Тон, отрепетированный на тренингах: не давить, но и не допускать панибратства.

Девушка вздрогнула и медленно повернула к нему голову. Лицо — бледное, с синяками под глазами, которые не скрывал даже слой тонального крема. Глаза — огромные, тёмные, с выражением животного страха. В них отражались огни гирлянд, но словно бы из-под толстого слоя льда.

— Я... да? — голос был хриплым, будто она давно не говорила.

Артём достал удостоверение, показал на долю секунды.

— Каменев Артём Семёнович. Институт Исполнения Желаний. Ваше заявление рассматривается.

Лицо Алёны исказилось. Не облегчением. Паникой.

— Я ничего не заявляла! — она отшатнулась, как будто он протянул ей змею. — Я никуда не обращалась! Вы кто?

— Ваше обращение зафиксировано автоматически, — Артём сохранял спокойствие, хотя внутри всё напряглось. Люди в её состоянии были непредсказуемы. — Система отслеживает аномальные взаимодействия с городской инфраструктурой. В вашем случае зафиксирован... сбой. Нестандартная активность.

— Какой сбой? — её голос сорвался на фальцет. Несколько прохожих обернулись. — О чём вы вообще говорите? Я просто... я ничего не делала!

Артём вздохнул про себя. Придётся показывать. Он включил планшет, вызвал визуализацию. На экране появилась трёхмерная модель Площади Последнего Звона, а над ней — облако точек и линий, похожее на сложную молекулу. Для непосвящённого это была бы просто абстрактная картинка, но он видел в ней чёткую структуру: потоки, узлы, разрывы.

— Вот запись энергетической активности от 23 декабря, 21:47, - он ткнул пальцем в один из ярких узлов. — Это вы. Ваше желание. Видите эту спираль? — Он показал на закрученную, почти болезненно яркую нить, которая уходила от точки вглубь модели. — Аномально высокая концентрация. Нестандартная структура. Обычно желания... рассеиваются. Или преобразуются системой фильтров. Ваше же... - он переключил картинку. — Вот запись от 29 декабря. Видите эту... паутину?

На новой модели от той же исходной точки расходились десятки тонких, липких на вид нитей. Они опутывали другие точки — других людей. И в центре этой паутины была одна точка, которая пульсировала тусклым, нездоровым светом.

— Это объект вашего желания, — тихо сказал Артём, стараясь говорить максимально просто. — И ваше желание, вместо того чтобы преобразоваться или угаснуть, застыло в такой... паразитической форме. И начало воздействовать. На него. И, как побочный эффект, на окружающих. Это и есть сбой. Не ваша вина, — добавил он быстро, видя, как её лицо искажается ужасом. — Но нам нужно это исправить.

Алёна смотрела на экран, и её лицо становилось всё белее. Она, кажется, поняла. Не технические детали. Суть. Её губы задрожали.

— Он... он смотрит на меня, — прошептала она, обводя взглядом толпу, но не видя её. — Не отводит глаз. Я не могу... я боюсь выходить из дома. Он стоит под окнами. Иногда по ночам стучит. Но не говорит ничего. Просто... смотрит.

— Я знаю, — сказал Артём, убирая планшет. — И я здесь, чтобы это исправить. Но для начала мне нужно понять, как это произошло. Вы что-то... делали? Кроме того, что загадали желание? Может, обращались к кому-то за помощью? Кто-то предлагал «усилить» эффект?

Девушка замотала головой, но её глаза выдали её. Она лгала. Или боялась говорить. Она сжала руки в кулаки, и Артём заметил, как её ногти впиваются в ладони.

В этот момент сзади раздался резкий, женский голос, прорезавший шум толпы как нож:

— Ну-ну, отлично. Крыша «Салона» уже на месте. Быстро вы, однако. Уже и техника подъехала.

Артём обернулся. К ним подходила женщина. Рыжая, в потрёпанной кожаной куртке, с насмешливым, колючим взглядом. Она шла, рассекая толпу с уверенностью танка, и люди инстинктивно расступались. В руке — диктофон с мигающим красным огоньком. На шее — какой-то не то шарф, не то бесформенный комок тёмной ткани, который, казалось, шевелился сам по себе.

— Можно узнать, кто вы и что вы делаете с этой девушкой? — женщина остановилась в двух шагах, оценивающе оглядев Артёма с ног до головы. Взгляд задержался на планшете и на торчащем из карпа уголке удостоверения. — О, официальное лицо. Институт, да?

— Это не ваше дело, — холодно сказал Артём, поворачиваясь к ней боком, чтобы закрыть Алёну.

— О, как официально, — женщина усмехнулась, и в её усмешке было что-то хищное. — А если я сделаю его своим делом? Например, как журналистка «Хотейск-Инсайдер»? — Она показала свой пресс-билет, сунув его Артёму почти под нос. Вера Полякова. Фото на билете было таким же едким, как и оригинал.

Внутренне Артём поморщился. Журналисты. Хуже только пьяные маги-дилетанты. Особенно журналисты из жёлтых изданий, которые ищут сенсации в каждом мусорном баке и не задумываются о последствиях. Он вспомнил пару громких случаев, когда такие «разоблачители» своими статьями провоцировали массовые истерии и усложняли работу ИИЖ в десятки раз.

— Мисс Полякова, здесь проводится служебное расследование. Я не уполномочен давать комментарии. И вы мешаете.

— Расследование чего? — Вера не отступала. Она сделала шаг вперёд, и её странный шарф-комок зашевелился сильнее. — Девичьих слёз? Или, может, незаконной магической деятельности? Потому что ваш «Институт», если я не ошибаюсь, как раз и должен ей заниматься. А тут, я смотрю, вы девушку с её же собственными желаниями в чём-то пытаетесь уличить. Классная работа, ничего не скажешь.

Её тон был нарочито язвительным, провокационным. Классический приём — как тыкать палкой в спящего медведя, чтобы получить красивый кадр. Артём почувствовал, как по спине пробежала волна раздражения. Стабилизирующий жилет зажужжал громче.

— Я не уличаю её ни в чём, — сквозь зубы сказал он, чувствуя, как терпение начинает лопаться. — Я пытаюсь помочь устранить последствия несанкционированного вмешательства. Вмешательства в работу городской магической инфраструктуры. Что, кстати, является административным, а при наличии отягчающих — и уголовным правонарушением.

— В чьё вмешательство? — Вера наклонила голову, будто любопытная птица. — В ваше? Или, может, в того самого «Кирилла», который раздаёт визитки «Салона мгновенных решений» на углу у пассажа «Аркадия»? Которого ваша контора, судя по всему, даже не попыталась найти, пока он уже десяткам людей жизнь не исковеркал?

Артём замер. Как она знает про Кирилла? Откуда? Это имя фигурировало только во внутренних отчётах ИИЖ за последние две недели, да и то под грифом «Предполагаемый источник аномалий». Утечка? Или у неё действительно есть свои источники?

Алёна, услышав это имя, ахнула и отпрянула ещё дальше, к самому краю колодца. Камень был скользким от наледи.

— Вы... вы тоже от него? — её голос дрожал, в нём звучал настоящий ужас. — Он прислал вас? Я больше ничего не хочу, заберите это назад, пожалуйста...

— Нет, я от газеты, — резко сказала Вера, не отводя глаз от Артёма. — А вот этот господин, судя по всему, от государства. И явно что-то знает. Что, коллега? Уже есть дело на этого вашего «помощника»? Или вы предпочитаете работать по-тихому, чтобы статистика не испортилась?

Артём сжал планшет так, что пальцы побелели — и экран на миг дрогнул, выдавая всплеск его собственного раздражения в виде статистического шума. Его учили работать с людьми в стрессе, с жертвами магических инцидентов, даже с агрессивными родственниками. Но его не учили работать с циничными журналистками, которые, кажется, знают больше, чем должны, и используют это знание как дубину.

— Мисс Полякова, ещё раз: это служебное дело. Если у вас есть информация о возможном преступлении, вы можете обратиться в соответствующие органы. А сейчас вы мешаете мне выполнять мои обязанности. И, — он сделал шаг вперёд, опустив голос, — вы пугаете пострадавшую. Что, кстати, может быть расценено как воспрепятствование официальному расследованию.

— А ваши обязанности — это что? Пугать жертв шпионскими штучками? — она кивнула на планшет. — Или, может, заминать дело, чтобы ваш «Институт» не выглядел кучкой бездельников, которые проспали, как по городу начал рыскать психопат с магией? Пока вы там бумажки перекладывали, он уже, я смотрю, вовсю экспериментирует. И очень даже успешно.

Её слова были как удары хлыста. И они били точно в больное место. Потому что она, чёрт возьми, была права. ИИЖ проспал. Он, Артём, проспал. Последние месяцы он был поглощён отчётами, плановыми проверками, бесконечными совещаниями о повышении эффективности. А в это время кто-то в городе проводил полевые эксперименты с живыми людьми. И теперь он разгребал последствия. Не как герой, а как уборщик.

— Вы не понимаете, о чём говорите, — скрипящим от сдерживаемой злости голосом произнёс он. — То, что здесь происходит — не шутки. Это опасно. Реально опасно. И если вы действительно хотите помочь, то оставьте нас и займитесь своими репортажами о пробках и ценах на ёлки. А не лезьте туда, где ничего не смыслите.

Вера засмеялась. Сухо, без веселья.

— О, теперь ещё и угрозы. Отлично. Это уже можно в материал пустить. «Сотрудник ИИЖ угрожает журналисту, расследующему дело о магическом маньяке». С фотографией, конечно. У меня телефон с камерой, между прочим. — Она потрясла диктофоном.

Артём почувствовал, как красная пелена застилает глаза. Он сделал шаг вперёд, навис над ней. Она была ниже, но не отступила ни на сантиметр, подняв подбородок. Её зелёные глаза смотрели прямо в его, без страха, с вызовом. И в них он увидел не просто желание сделать сенсацию. Там было что-то ещё — какое-то личное, жгучее неприятие всего, что он олицетворял.

— Попробуйте, — тихо сказала она, и в её глазах вспыхнул опасный огонёк. — Очень хочу посмотреть, как вы попытаетесь меня заткнуть. Прекрасный финал для статьи. И для вашей карьеры, между прочим.

И в этот момент Алёна вскрикнула. Негромко, но так пронзительно, что оба обернулись, словно ошпаренные.

Девушка стояла, уставившись куда-то в толпу. Её рука дрожащей тростью указывала в сторону. Палец был вытянут, будто она боялась даже произнести имя.

— Он... он здесь, — выдавила она, и в её голосе звучала такая безысходность, что даже Вера на мгновение смолкла. — Снова.

Артём и Вера посмотрели туда, куда указывала Алёна.

В двадцати метрах от них, у края катка, стоял молодой парень. Лет двадцати пяти. Обычный, ничем не примечательный: джинсы, тёмная куртка, простая шапка. Он стоял неподвижно, лицом к ним. И смотрел. Прямо на Алёну.

Не так, как смотрят на знакомого. Не так, как смотрят с интересом. Даже не как преследователь. Он смотрел с пугающей, абсолютной фиксацией. Его глаза были широко раскрыты, но в них не было выражения. Ни любопытства, ни ненависти, ни любви. Пустота. Но при этом — интенсивность. Как будто всё его существо, вся воля, вся энергия были сведены к одному действию: смотреть. Его поза была неестественно прямой, руки висели вдоль тела, пальцы слегка подрагивали. Снежинки садились ему на ресницы, на щёки, таяли — а он не двигался. Люди обтекали его, как поток воду неподвижный камень, даже не замечая. Но Алёна замечала. И, кажется, чувствовала этот взгляд на физическом уровне — она съёжилась, подняла руки, как бы защищаясь, и тихо застонала.

— Видите? — шёпотом сказала она, и слёзы побежали по её щекам. — Видите? Он всегда так. Смотрит. Даже когда я закрываю шторы. Я чувствую его взгляд сквозь стены.

Артём мгновенно переключился в рабочий режим. Личная неприязнь к журналистке отступила на второй план. Перед ним был живой пример контрафакта. И, возможно, ключ. Он поднял планшет, запустил углублённое сканирование. Экран запестрел данными, графики прыгали.

Энергетический профиль парня был... искажён до неузнаваемости. Не разорван, как у того мальчика с двойником из вчерашнего инцидента. Скорее, перекошен, сжат в один узкий, гипертрофированный луч. Вся его эмоциональная матрица — обычный набор радостей, обид, воспоминаний, планов — была зажата, скомкана, отодвинута на периферию. В центре оставалось только одно: тот самый «луч внимания», направленный на Алёну. Он функционировал на автомате — дышал, моргал изредка, но центр его существа был захвачен чужим, неоформленным желанием. Как вирус, который переписал ядро системы, оставив оболочку.

— Господи, — прошептала Вера. Она тоже смотрела на парня, и её насмешливое выражение лица исчезло, сменившись... не страхом. Отвращением. И острым, почти болезненным любопытством. — Что с ним? Он что, под кайфом?

— Последствие, — коротко сказал Артём, не отрывая глаз от экрана. — Побочный эффект неотформатированного, буквально исполненного желания. Его сознание захвачено чужим намерением. Он сейчас — не человек, а инструмент. Живой указатель на объект желания.

— И что, он всегда будет таким? — в голосе Веры прозвучала неподдельная тревога. Она забыла про диктофон, про статью. Она смотрела на парня, и её лицо стало почти таким же бледным, как у Алёны.

— Нет. Если устранить причину и разорвать связь. Но делать это нужно осторожно. Такие «зомбированные» иногда реагируют на попытки вмешательства очень резко. Агрессия, самоповреждение, — Артём уже думал, как подойти к парню, чтобы не спровоцировать всплеск. Нужно было действовать по протоколу 7-Г, но для этого требовалась относительно спокойная обстановка и отсутствие посторонних. Он бросил взгляд на Веру. Особенно таких посторонних.

Но Вера опередила его. Она сделала несколько шагов в сторону парня. Не быстро. Осторожно, но решительно.

— Эй! — крикнула она, стараясь перекрыть шум толпы. — Ты! Молодой человек! Ты меня слышишь?

Парень не отреагировал. Его взгляд оставался прикованным к Алёне, будто между ними была натянута невидимая нить.

Вера подошла ближе, помахала рукой у него перед лицом. Никакой реакции. Зрачки не сузились, веки не дрогнули. Она осторожно дотронулась до его плеча.

— Эй, ты в порядке? Тебе помочь?

В этот момент парень медленно, очень медленно, будто ржавая марионетка, повернул голову. Механически, по дуге. Его глаза перевелись с Алёны на Веру. В них по-прежнему не было ничего человеческого. Только та же пустота, направленная теперь на неё. Но эта пустота вдруг стала давить. Вера отпрянула. Не от страха. От того, что почувствовала. Это сложно было описать словами. Как будто на неё направили луч не света, а... отсутствия. Давления, которое высасывало воздух из лёгких и оставляло после себя тяжёлую, липкую тошноту. На её плече комок ткани — Морфий — зашевелился, стал холодным и тяжёлым, как кусок льда.

— Отойдите, — резко сказал Артём, подходя с другой стороны. Он уже достал стабилизатор — маленький чёрный цилиндр с антенной. — Он может быть опасен. Вы не чувствуете эманации?

— Опасен? Он как столб, — фыркнула Вера, но отступила ещё на шаг, потирая плечо. — Но что-то... да, неприятное.

— Это эмпатический обратный резонанс, — Артём навёл прибор на парня. Цилиндр зажурчал, на его конце загорелся зелёный огонёк. На экране планшета появилась схема энергетических связей парня. Они действительно были похожи на ту самую паутину, центром которой была Алёна. Только теперь она стала ещё гуще, нити — толще и липче. — Его собственная эмоциональная сфера подавлена чужим желанием. Но желание требует обратной связи. Оно тянет из него энергию, чтобы поддерживать связь. Он истощается. Физически и ментально.

— И что, он умрёт? — спросила Вера, и в её голосе теперь не было вызова. Был ужас.

— Не обязательно. Если разорвать связь вовремя. Но я должен работать осторожно. Мне нужна тишина и... не мешайте, пожалуйста.

— Кто вам мешает? — Вера скрестила руки на груди, но замолчала, внимательно наблюдая.

Артём сосредоточился. Он начал аккуратно, по протоколу 7-Г (ослабление навязанных эмпатических связей), вносить коррективы. Зелёный луч прибора касался невидимых нитей, осторожно их размягчая, разматывая тугие узлы. Он видел это на экране: яркие линии постепенно тускнели, их структура становилась менее жёсткой. Это была тонкая работа — как распутывать клубок, который может в любой момент превратиться в удавку.

Парень вздрогнул. Впервые за всё время. Он моргнул. Медленно. Один раз. Потом ещё. В его глазах, пустых до этого, мелькнула искорка — не понимания, а боли. Физической, глубокой боли.

— Работает, — пробормотал Артём, чувствуя, как со лба стекает пот, несмотря на мороз. — Связь ослабевает. Ещё немного...

И вдруг парень заговорил. Голос у него был хриплый, неиспользуемый, словно механизм, который давно не смазывали. Звук вырывался с трудом, сквозь спазмы.

— Алёна... - прошептал он. — Где... Алёна? Я должен... смотреть. Не могу перестать...

— Она здесь, — тихо сказал Артём, продолжая работать. Стабилизатор жужжал, как разъярённая оса. — Всё в порядке. Вы можете перестать смотреть. Это не ваше желание. Вы свободны.

— Не могу... - парень покачал головой, и в этом движении впервые проскользнула мука. Осознанная, человеческая мука. — Приказ... Желание... Держит... Как клещи...

— Чьё желание? — быстро спросила Вера, забыв про обещание не мешать. Она присела рядом, стараясь поймать его взгляд. — Кто это сделал? Кто сказал вам смотреть?

— Её... Её желание... - парень с трудом выговаривал слова. Казалось, каждое даётся ему ценой невероятных усилий. — Но... не только... Кто-то... усилил... Кто-то... заставил держаться... Сказал... будет сильнее... Она точно заметит...

Артём и Вера переглянулись. В глазах журналистки вспыхнуло понимание. То самое, которого так не хватало Артёму. Она сложила пазл из обрывков слухов, разговоров, своих наблюдений.

— Кирилл, — сказала она твёрдо, не как вопрос, а как утверждение. — Это он. Он берёт обычные, глупые человеческие желания и... усиливает их. Делает их такими... липкими. Буквальными. Убирает все фильтры. И люди получают то, что просили, но в самой уродливой форме.

Парень снова вздрогнул, услышав это имя. Его лицо исказилось гримасой страха. В его пустых глазах на миг вспыхнуло что-то живое — животный, первобытный ужас.

— Он... приходил... Говорил... поможет сделать сильнее... Чтобы она точно заметила... - он закашлялся, судорожно, и из уголка его рта потекла слюна. — Больно... Смотреть больно... Голова раскалывается... Но не могу остановиться... Он сказал... если остановлюсь... она исчезнет...

Артём увеличил мощность стабилизатора. Зелёный луч стал ярче, почти белым. Паутина на экране планшета начала рваться. Нити лопались одна за другой, рассыпаясь на мелкие искры данных.

— Почти, — сквозь зубы сказал он. — Держитесь. Ещё немного, и вы будете свободны.

И в этот момент что-то пошло не так.

Не со стабилизатором. С парнем. Его тело вдруг напряглось, как струна, готовая лопнуть. Мышцы на шее выступили буграми, сухожилия натянулись. Глаза закатились, оставив только белки, испещрённые лопнувшими сосудами. Из его горла вырвался нечеловеческий, хриплый звук — не крик, а скорее, скрежет рвущегося металла. Звук, которого не может издать человеческое горло.

— Отойдите! — заорал Артём, но было уже поздно.

Из парня, буквально из его груди, вырвался сгусток чего-то тёмного и вязкого. Не материального. Энергетического. Он был похож на клубок спутанных, грязных нитей, которые светились тусклым, больным светом — цветом старой синячной крови и гноя. Этот сгусток, размером с футбольный мяч, метнулся не к Алёне, а к Вере — как будто почувствовал в ней угрозу, источник сомнений, который мог разрушить хрупкую конструкцию несбывшегося желания.

Она замерла, не успев среагировать. Сгусток летел прямо в её лицо, и она почувствовала леденящий холод, исходящий от него. Холод отчаяния, навязчивой идеи, слепого приказа.

Но в тот момент, когда сгусток был в сантиметре от её кожи, с ней случилось то, что она всегда списывала на стресс и воображение.

Из складок её капюшона, из-под того странного шарфа-комка, вырвалась тень. Не её собственная тень. Отдельная, быстрая, как щупальце, жидкая и в то же время плотная. Она была тёмной, но не чёрной — скорее, цвета свинцовой тучи, и в её глубине мерцали крошечные, как звёзды, искры. Тень ударила по сгустку, не сбивая его, а словно обволакивая, поглощая. Раздался тихий, сухой хлопок, как от разрывающейся паутины, и лёгкий треск, будто ломается сухой леденец. Сгусток рассыпался на мириады тусклых искр и исчез, не оставив после себя ничего, кроме запаха озона и лёгкой горечи, как от пережжённой проводки.

Парень рухнул на колени, потом на бок. Он лежал, судорожно хватая ртом воздух, но в его глазах, которые теперь были на месте, появилось осознание. И ужас. Настоящий, человеческий ужас от того, что с ним произошло, от того, что он делал, от провалов в памяти и от боли, которая теперь накрывала его с головой. Он зарыдал — тихо, безутешно, прижимая руки к лицу.

Артём опустил стабилизатор, смотря то на Веру, то на непонятную тень, которая уже скрылась обратно в её капюшоне, словно её и не было. Его мозг, обученный анализировать магические явления, отказывался обрабатывать увиденное. Это не было ни одним из известных ему протоколов, ни одной из зарегистрированных аномалий. Это было... живое. И явно связанное с самой Верой.

— Что это было? — тихо спросил он, и в его голосе прозвучало не требование, а настоящее недоумение.

Вера стояла бледная, как мел, дрожащей рукой касаясь своего капюшона, как будто проверяя, цел ли он. В её глазах мелькало то же непонимание, смешанное с паникой и досадой. Она не хотела, чтобы это увидели. Особенно он.

— Я... не знаю, — сказала она, и это прозвучало искренне. Впервые за весь разговор. — Со мной иногда... такое бывает. Когда... когда что-то не так. Когда очень много лжи вокруг. — Она отвернулась, избегая его взгляда.

Алёна, наблюдавшая за всей сценой, охватив себя руками, вдруг разрыдалась. Тихими, надрывистыми рыданиями, от которых содрогались её плечи.

— Всё... всё из-за меня... всё из-за моего глупого, эгоистичного желания... Я просто хотела, чтобы он обратил на меня внимание... Я не хотела этого... Я не знала...

Артём заставил себя оторваться от Веры и её странностей. Он подошёл к парню, помог ему сесть. Тот всё ещё плакал, но уже тише, истощённо.

— Как вы себя чувствуете? Вы меня слышите? — спросил Артём, проверяя его пульс. Часто, неровно. Но человек был в сознании. Это было главное.

— Я... я... - парень с трудом фокусировал взгляд на Артёме. — Что это было? Что со мной? Я помню... я помню, как стоял и смотрел на неё... и не мог остановиться... Как будто меня заперли внутри... А снаружи кто-то другой...

— Вас использовали, — прямо, но без обвинений сказал Артём. — Ваше внимание привязали к этой девушке против вашей воли. Сейчас связь разорвана. Вам нужна помощь? Медицинская, психологическая.

Парень покачал головой, потом медленно кивнул.

— Да... Думаю, да... Всё болит... Голова... Всё пустое внутри...

— Хорошо. — Артём достал телефон, специальный, с защищённым каналом, начал набирать номер службы экстренной помощи ИИЖ. — К вам приедут, отвезут в наш медицинский центр. Там помогут прийти в себя, восстановят силы. Это стандартная процедура после подобных инцидентов. Ничего страшного.

Пока он говорил по телефону, давая координаты и краткое описание состояния пациента, Вера подошла к Алёне, осторожно положила руку ей на плечо. Девушка вздрогнула, но не оттолкнула её.

— Всё кончено, — сказала Вера, и в её голосе не было ни капли прежней язвительности. Была только усталость. — Он свободен. И вы, наверное, тоже. Эта... штука держала вас обоих.

— А если... если он снова?.. — всхлипнула Алёна, не поднимая глаз.

— Не снова, — твёрдо сказал Артём, отключаясь от звонка. — Я нейтрализовал остаточные явления и поставил временный блок на повторное формирование подобной связи. Но вам тоже стоит обратиться к нашим специалистам. Чтобы снять... эмоциональный осадок. И чтобы проработать само желание. Чтобы в будущем оно не приняло такую форму.

Он посмотрел на Веру. Она смотрела на него. Искры враждебности потухли, выгорели в той странной вспышке. Осталось настороженное любопытство. И, возможно, понимание, что они оба, каждый со своей стороны, столкнулись с чем-то большим, чем ожидали. С чем-то, что не вписывалось ни в газетные сенсации, ни в служебные отчёты.

— Так кто же этот Кирилл? — спросила она уже не как журналистка, жаждущая скандала, а как человек, которому нужны ответы. Настоящие. — И что он задумал? Это же не просто садизм. У него есть план. Я чувствую.

— Я не знаю, — честно признался Артём, убирая стабилизатор в сумку. — Мы только начинаем расследование. Но то, что я видел сегодня и вчера... это не спонтанные акты. Это система. И она расширяется. И, кажется, — он сделал паузу, глядя на неё, — вы тоже это поняли. Вы знаете больше, чем говорите.

Вера кивнула. Она больше не отрицала.

— У меня есть кое-какая информация. Слухи. Разговоры. Люди, которые обращались в «Салон», а потом... менялись. Не так, как этот парень, но менялись. Становились злее. Или наоборот — абсолютно равнодушными. И у меня есть доступ к источникам, которых у вас нет. К тем, кто боится вашу контору как огня.

Они стояли друг напротив друга, а вокруг них кипела праздничная толпа, смеялись дети, играла всё та же фальшивая саксофонная мелодия. Совершенно другой мир, не подозревающий, что в его ткань вплетается чёрная нить. Снег продолжал падать, залепляя следы, смягчая углы, пытаясь превратить всё в чистую, безмятежную картинку. Но под снегом оставались трещины.

— Может, стоит объединить усилия? — неожиданно для себя предложила Вера. Говорила она это неохотно, будто слова давались ей с трудом. — Я — факты, люди, слухи. Я могу найти тех, кто ещё не попал в ваши отчёты. Вы — технологии, доступ, методы. Вместе мы найдём его быстрее. Пока он не... - она замолчала, не договорив. Пока он не сделал что-то необратимое.

Артём колебался. Работать с журналистом, да ещё таким... Это нарушение десятка протоколов. Стас Воробьёв точно сдерёт с него три шкуры, если узнает. Но она права. У неё есть то, чего нет у него — знание улицы, доверие тех, кто никогда не пойдёт в ИИЖ добровольно. И они оба видели сегодня то, что нельзя игнорировать. Нельзя списать на статистическую погрешность или сезонное обострение.

— Ладно, — он вздохнул, чувствуя, как совершает если не ошибку, то точно серьёзное отступление от правил. — Но на моих условиях. Во-первых, никаких публикаций без моего согласия. Ни слова в прессе, пока дело не будет закрыто. Во-вторых, вы делаете то, что я скажу, когда дело дойдёт до магической части. Без самодеятельности. Это опасно не только для вас. В-третьих, всё, что вы узнаете о внутренних процессах ИИЖ, остаётся, между нами.

Вера усмехнулась, но кивнула. Усмешка была уже не такой колючей.

— Договорились. Но я тоже ставлю условие: вы не скрываете от меня информацию. И говорите со мной начистоту. Без этой вашей бюрократической тарабарщины, когда можно. И если ваш Институт решит замяться — я должна быть в курсе.

— Принято.

Они обменялись телефонами, быстрым, деловым движением. Артём добавил её в контакты как «Полякова В. Журналист. Союзник (временный)». Она, глянув на его экран, фыркнула, но ничего не сказала, набирая его номер.

— Я позвоню завтра, — сказал он, глядя, как вдали к площади подъезжает белый микроавтобус с логотипом ИИЖ на боку. — У меня ещё два адреса для проверки по сегодняшним сигналам. Если это тот же почерк... нам нужно действовать быстро.

— Держите в курсе, — Вера уже снова была собранной и острой, но теперь её острота была направлена не на него. — А я покопаюсь в «Салоне». Попробую выйти на тех, кто там работал раньше. И поищу других жертв. Таких, которые, возможно, ещё не попали в ваш... радар. Или боятся в него попадать.

Они разошлись. Артём остался дожидаться медиков, чтобы передать им парня, и уговаривать Алёну поехать в клинику для обследования. Вера растворилась в толпе, и на мгновение ему показалось, что из её капюшона на него взглянули два маленьких, светящихся точки — как глаза совёнка из глубины дупла. Но, наверное, это была игра света от гирлянд и усталость, накопившаяся за день.

Он вытер пот со лба. Его рука дрожала. От напряжения, от потраченной энергии, от осознания, что в его городе орудует не шарлатан и не мелкий мошенник, а маньяк нового типа — маньяк, играющий с самой тканью человеческих желаний. И что теперь у него появился союзник. Странный, раздражающий, с сомнительными способностями и явно своими тараканами в голове. Но, возможно, именно такой, какой нужен для поимки того, кто считает себя выше любых правил.

На площади заиграли куранты, пробный перезвон перед полуночным боём. Звон был чистым, ледяным, он резал воздух, несясь над крышами Хотейска, над головами ничего не подозревающих людей, над тёмной, неподвижной водой колодца, который, казалось, тихо смеялся в своём каменном чреве, наблюдая за суетой мелких существ, пытающихся управлять тем, чего они не понимают.

Большая уборка только начиналась. И, как всегда, в канун Нового года, времени было в обрез.

Морфий, невидимый теперь, но всё ещё тяжёлый и холодный на плече Веры, прошипел что-то на уходящем в темноту ветру. Слова терялись в шуме толпы, но смысл был ясен:

«Это кончится слезами. И обморожением. В основном, твоим».