Колодец желаний. Исполнение наоборот

ГЛАВА 17: ПРЕДПРАЗДНИЧНАЯ ЛИХОРАДКА

Тридцать первое декабря выдалось на редкость колючим. Мороз, пробирающийся сквозь щели в старых рамах ИИЖ, казался не просто погодным явлением, а настойчивым, нетерпеливым гостем, который явился без предварительной заявки и теперь топчется в прихожей, напоминая о своём существовании. Воздух в отделе контроля материализации, ещё вчера наполненный запахом пота, палёной изоляции и холодной пиццы, сегодня пахнул иначе: электрической статикой, свежераспечатанной бумагой и подспудным, общим нервным напряжением. Как перед запуском ракеты, которую собрали из того, что было, в последний момент и теперь боялись нажать красную кнопку.

Артём Каменев, стоя перед центральным пультом, ощущал это напряжение каждой клеткой. Синхронизация оставила после себя странное эхо — не боль, не путаницу в мыслях, а ясность, которая была почти болезненной. Он знал теперь не только схему желаний Веры, но и её запах — дым, кофе, что-то резкое, пряное, подпорченное сладковатым привкусом старой боли. И знал, что она сейчас, стоя в трёх метрах от него и настраивая портативный интерфейс, чувствует то же самое: его усталость, похожую на тяжёлый, холодный свинец в животе, и его упрямую, до абсурда выверенную решимость.

— Канал стабилен? — спросил он, не оборачиваясь. Слова были лишними — он чувствовал её внимание, как лёгкое давление в височной области. Но протоколы существовали не просто так. Они были якорем в этой новой, размытой реальности, где границы между «я» и «другой» стали полупроницаемыми.

— Шумит, как сумасшедший прайд в брачный период, — отозвалась Вера. Её голос был хрипловатым после вчерашнего, но в нём не было обычной едкости. Была констатация факта. — Но это хороший шум. Живой. Морфий… не спит.

Она провела пальцами, по существу, на своём плече. Морфий сегодня не был аморфным клубком. Его очертания стали чуть чётче, отдалённо напоминая барсука или упитанную куницу. В глубине тёмной шерсти устойчиво светились те самые медные искорки, заимствованные, как теперь понимали оба, у жетона Деда Михаила. Он был тёплым. И молчаливым. Но это была не враждебная тишина, а тишина внимания. Как у кошки, притаившейся у мышиной норы.

— Проверка связи, — сказал Лёша, вползая под стол с паяльником. Его лицо выражало сосредоточенное страдание человека, который уже тридцать часов не спал и сейчас держится только на кофеине и чувстве долга. — «Проводник», ты меня слышишь?

— Как вживую, — кивнул Артём, его пальцы сами собой потянулись к клавиатуре, чтобы внести эту реплику в логи, но он остановил себя. Не сейчас.

— «Резонатор»?

— К сожалению, да, — ответила Вера, даже не поднимая головы от устройства на запястье. — И убери паяльник от синего провода. Там и так наведённая помеха на уровне 0.3 мильберта. Спалишь контур — будешь всю ночь паять заново.

Лёша вылез из-под стола, удивлённо посмотрел на неё, потом на схему, приклеенную скотчем к монитору. — Откуда ты знаешь про синий провод?

— Чувствую, — коротко сказала Вера и отвернулась.

Лёша перевёл взгляд на Артёма, ожидая объяснений. Тот лишь пожал плечами. Объяснять, что после синхронизации они иногда ловят обрывки восприятия друг друга — не слышат мысли, а скорее ощущают фоновый шум намерений, сенсорные отголоски, — было бессмысленно. Это и так звучало как бред. Но работало. И сейчас это было их главным преимуществом.

— Ну ладно, — пробормотал программист, покорно переставил паяльник. — Чёртовы экстрасенсы. Значит, канал работает. Основная нагрузка ляжет на «МЕЧТАтель» и на вас. В 23:45 по-местному, в момент начала официального предновогоднего обращения мэра, мы запускаем протокол «Благодарение». По сути, мы открываем обратный клапан. Колодец начнёт не забирать, а… транслировать. Всё, что уловит Вера через Морфия и усилит через себя, Артём пропустит через ядро системы и выплеснет обратно в Эфир. Но не как сырой, неструктурированный сгусток, а как… структурированный паттерн. Как наше «коллективное спасибо». Или коллективную просьбу. Смотря как посмотреть.

— А если Левин ударит раньше? — спросила Вера, застёгивая пряжку на ремне портативного блока питания. Устройство, размером с пачку сигарет, должно было подпитывать её связь с Морфием, если её собственной энергии не хватит. Выглядело жалко, но, как уверял Лёша, держало заряд на шесть часов непрерывной работы. Надеяться, что шесть часов хватит.

— Тогда, — сказал Артём, глядя на карту энергопотоков над площадью, которая мигала разноцветными точками, — мы импровизируем. Его установка на фабрике — это излучатель направленного действия. Он будет пытаться заглушить естественный резонанс колодца своим сигналом, своим паттерном «сырого хочу». Наша задача — не дать ему это сделать. Наложить наш паттерн поверх его. Создать интерференцию.

— То есть устроить драку двух радиостанций на одной частоте, — резюмировала Вера, щёлкнув последним замочком. — Пока весь город будет загадывать желания, мы с тобой устроим эфирную войну.

— В общих чертах, да.

— Весело, — она ухмыльнулась, но в улыбке не было веселья. Была готовая, острая как бритва решимость. — Ничего, я к дракам привыкла.

Дверь в отдел распахнулась, впустив порцию холодного воздуха и Стаса Воробьёва. На нём был тот же потрёпанный жилет, но сегодня к привычному запаху трубочного табака и старой бумаги добавился устойчивый аромат чего-то крепкого и алкогольного — видимо, «лекарства для нервов», как он сам это называл. Он окинул взглядом их приготовления, кивнул, будто ставил галочку в невидимом чек-листе.

— Время? — спросил он хрипло.

— Шестнадцать тридцать, — ответил Артём.

— Час «Ч» в двадцать три сорок пять, — напомнил Стас, хотя они и так знали это наизусть. — До этого времени вы свободны. Вернее, нет. Вы идете в город. Последний обход контрольных точек. Проверить датчики, которые мы вчера кое-как расставили вокруг площади. Убедиться, что резервные линии связи не перебиты какими-нибудь праздничными гирляндами или пьяными гражданами, решившими забраться на столб. И… посмотрите на него. На город. Просто посмотрите.

— С какой целью? — спросила Вера, натягивая кожаные перчатки с вшитыми контактами. Перчатки жали, но это был необходимый дискомфорт.

— Цель? — Стас усмехнулся, и его усталое лицо на мгновение стало похоже на старую карту, испещрённую морщинами-дорогами. — Чтобы помнить, что защищаете. А то тут, среди схем, протоколов и мигающих лампочек, легко забыть. Это не просто система. Не просто «городская инфраструктура». Это люди. Идиоты, сволочи, наивные мечтатели, зашарпанные жизнью старики, дети, которые ещё верят в деда Мороза… наши. Все, кто сегодня будет стоять на этой площади и ждать чуда. Даже если они сами в это не верят. Они будут ждать. Идите. В восемнадцать ноль-ноль — обратная связь здесь. Удачи. И… постарайтесь не подраться друг с другом по дороге. Энергию поберегите.

Он развернулся и ушёл, оставив после себя тяжёлое, насыщенное молчание, в котором гудели вентиляторы «МЕЧТАтеля» и щёлкали реле.

Артём вздохнул, взял свой планшет, запасную пару аккумуляторов и накинул пальто. Оно было обычным, немодным, тёмно-серым, но в одном из внутренних карманов лежала пачка бланков для экстренных протоколов и маленький, самодельный стабилизатор поля. — Пойдём?

— А куда деваться, — сказала Вера, поправила шарф, закинула сумку через плечо. Морфий на её плече слегка пошевелился, и медные искорки в его глубине вспыхнули чуть ярче.

«Пахнет снегом»,

— прозвучал в воздухе его голос. Тихий, задумчивый, без привычной ехидны.

«И страхом. И надеждой. И глинтвейном. И мокрым асфальтом под колёсами “скорайки”. Обычное дело. Будет что послушать»

.

Они вышли из отдела, прошли по длинному, пустынному коридору, миновали пост охраны, где Дядя Петя, не отрываясь от кроссворда, лишь кивнул им, и оказались на улице. Холод ударил в лицо, свежий, резкий, несущий в себе аромат предпраздничного города.

Улицы Хотейска в последний день года напоминали организм, охваченный лихорадкой. Температура падала, но город горел изнутри — мигающими гирляндами, распродажами в витринах, торопливой суетой прохожих с огромными пакетами и нарядными ёлками на санках. Воздух был густым, почти осязаемым: пар, вырывающийся из-под люков, смешивался с запахом жареных каштанов и сладкой ваты, перебивался резкими нотами выхлопных газов и сладковатым дымком от глинтвейна. Звуки сливались в непрерывный, низкочастотный гул: гудки машин, обрывки музыки из кафе, смех, перебранки, плач детей, далёкий вой сирен. И над всем этим — настойчивый, ритмичный бой барабанов со сцены на площади, где уже началась предновогодняя программа.

Артём и Вера шли бок о бок, но не вместе. Между ними оставалась дистанция в полшага, необходимая, чтобы не касаться друг друга случайно. Прикосновения после синхронизации были… слишком интенсивными. Как будто кожа потеряла защитный слой, и теперь каждое соприкосновение передавало целый пласт ощущений, воспоминаний, эмоциональных отзвуков. Это было полезно для работы. И невыносимо для личного пространства.

Первая контрольная точка находилась в узком, тёмном переулке за ратушей, куда редко заходили туристы. Здесь пахло мочой, снегом и старым камнем. Датчик, замаскированный под облупившуюся водосточную трубу, должен был мониторить фоновый уровень «эмоционального шума». Артём присел на корточки, стряхнул снег с панели, достал планшет, запустил диагностику. Экран осветил его сосредоточенное лицо голубоватым светом. Цифры плясали на дисплее — показатели были высокими, что ожидаемо, но пока в пределах нормы. Волнение, предвкушение, усталость от года.

— Норма, — сказал он, поднимаясь и отряхивая ладони. — Эмоциональный фон на уровне 7.3 по шкале Воробьёва. Пик ожидается к одиннадцати вечера. Следующая точка на крыше «Аркадии». Там стоит широкополосный приёмник.

Вера, прислонившись к холодной кирпичной стене, смотрела не на него, а в конец переулка, где открывался вид на главную ёлку площади. Огни гирлянд отражались в её зелёных, немного раскосых глазах, делая их нереально яркими, как у кошки в свете фар.

— Знаешь, что самое странное? — сказала она вдруг, не глядя на него. Голос её был ровным, почти бесстрастным, но Артём почувствовал лёгкую рябь в том самом фоновом канале, что связывал их теперь. — Я всегда ненавидела этот день. Все эти натянутые улыбки, обязательное, упакованное в блёстки счастье. Для меня Новый год был днём, когда всеобщая фальшь и самообман достигали пиковой концентрации. Идеальный день для расследования. Все пьяны, все откровенны, все совершают глупости. Золотая жила.

— А сейчас? — спросил Артём, пряча планшет во внутренний карман. Он уже знал ответ, но хотел услышать слова. Слова были якорями.

— А сейчас я слушаю этот шум, — она коснулась виска, где под кожей теперь тихо жужжал имплантированный передатчик. — И понимаю, что фальшь — это только верхний слой. Как жирная пенка на варенье. Её можно снять, и она противная. А под ней… там есть и искренность. Глупая, наивная, смешная, но настоящая. Желание, чтобы хоть на одну ночь всё было хорошо. Чтобы дети смеялись, а не плакали. Чтобы в доме пахло мандаринами и ёлкой. Чтобы не было больно. Оно такое… хрупкое. Как ёлочная игрушка. И его так много. Его тысячи. И все они сейчас льются сюда, на площадь, в этот чёрный колодец.

Она говорила тихо, почти шёпотом, и Артём чувствовал не столько её слова, сколько эмоциональный оттенок за ними — не сентиментальность, а некое удивлённое, почти научное признание.

— Да, — просто сказал он. — Поэтому мы и делаем то, что делаем. Не для того, чтобы сохранить систему. А чтобы эта хрупкость не треснула под чужим сапогом.

Она повернула голову, посмотрела на него. В полутьме переулка её лицо было почти невидимо, видны только глаза да белое облачко дыхания. — Ты всегда так думал? Или это твои правила диктуют тебе эту мысль?

Артём задумался. Раньше он бы ответил сразу, цитатой из регламента. Сейчас он копнул глубже. — Правила появились потом. А сначала… сначала было просто желание. Очень конкретное. Чтобы мама вернулась. А когда оно не сбылось, когда колодец выдал мне вместо мамы направление на работу в ИИЖ через десять лет, появилась другая мысль. Если нельзя сделать чудо для себя, нужно хотя бы сделать так, чтобы чужие чудеса не превращались в кошмары для других. Это тоже своего рода защита. Просто очень… бюрократизированная.

Вера кивнула, и в её взгляде промелькнуло понимание, которое теперь висело между ними незримым мостом. — Понятно. Компенсация. Ну что ж, идём дальше, защитник чужих чудес. Нам ещё крышу штурмовать.

Крыша торгового пассажа «Аркадия» представляла собой сюрреалистическое зрелище: лес кривых антенн, ржавых труб, засыпанных снегом рекламных конструкций. Среди этого хаоса притаился малозаметный серый ящик — модуль ИИЖ.

Подняться пришлось по чёрной, обледенелой пожарной лестнице. Вера шла первой, ловко находя опору. Артём следовал за ней, стараясь не смотреть вниз и мысленно составляя отчёт о нарушении техники безопасности.

— Вот, — Вера, уже стоя на плоской, заснеженной крыше, указала на небольшой ящик, прикрученный к основанию гигантской, потухшей неоновой буквы «А». — Твой датчик.

Артём, отдышавшись, подошёл, отщёлкнул замок. Графики на экране вели себя не так, как должно было быть. — Есть фоновые помехи. Не сильные, но… нехарактерные. Ритмичные. Импульсные. Похоже на пробное, зондирующее излучение. Идёт… — он сверился с картой, — с северо-восточного сектора. Как раз направление на промзону. На фабрику «Большевичка».

— Левин проверяет связь, — заключила Вера, подходя и заглядывая через плечо. Её дыхание было тёплым у его уха. — Щупает эфир, смотрит, не поставили ли мы помех.

— Да. Но это, как ни странно, хорошо. Значит, он ещё не начал основную атаку. Он в режиме подготовки. У нас есть время.

Пока Артём вносил поправки в фильтры модуля, Вера обошла крышу, подошла к низкому парапету. Отсюда, с высоты пяти этажей, Хотейск открывался во всей своей противоречивой красе. Площадь Последнего Звона внизу кишела людьми — крошечными, яркими, суетливыми точками. Гирлянды на центральной ёлке мигали вразнобой. Дым из сотен труб смешивался с ранними вечерними сумерками, окрашивая небо над городом в грязно-сиреневый цвет.

— Смотри, — тихо сказала Вера, не оборачиваясь.

Артём, закончив настройку, подошёл к ней. Она указывала на дальний угол площади, у самого края ратуши, где на небольшом балкончике стояла одинокая, прямая как штык фигура в длинном светлом пальто. Даже с этого расстояния, сквозь морозную дымку, в осанке, в неестественной статичности позы безошибочно угадывался Кирилл Левин. Он не двигался, просто смотрел на толпу внизу.

— Он уже здесь, — прошептала Вера, и её голос стал холодным и острым. Морфий на её плече напрягся, медные искорки погасли, сменившись тревожным, пульсирующим тёмно-синим свечением.

«Он ждёт»,

— донёсся его голос, заглушаемый ветром.

«Ждёт, когда все соберутся. Когда эмоции достигнут пика. Тогда он ударит. Чтобы всё затопил его поток»

.

— Значит, и мы будем ждать, — сказал Артём, и его собственный голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. Внутри всё сжималось в холодный комок решимости. — И ударим в ответ. Не по нему. По его потоку. Направим его в другое русло.

Он закончил настройку, спрятал планшет. — Всё. Следующая точка — сквер у самого колодца. Там стоит наш главный ретранслятор. И… там должен быть Дед Михаил.

Спуститься с крыши оказалось сложнее, чем подняться. Лёд успел покрыть ступени ещё более толстой коркой. На полпути вниз, на узкой площадке между пролётами, Вера поскользнулась. Её нога соскользнула, тело понесло вперёд, к чёрной пустоте. Артём, шедший следом, инстинктивно вытянул руку, поймал её за локоть, резко потянул на себя, прижав к стене. Контакт был кратким, меньше секунды, но его хватило.

…вспышка холода, не внешнего, а внутреннего, пустотного, знакомого до слёз. Отголосок детдома, длинных пустых коридоров после отбоя, чувства, что ты никому не нужен, что за тобой никто не придёт, никогда. И поверх этого — яростное, обжигающее, как удар током, «не сейчас, чёрт возьми, не сейчас, не здесь, не так!»

Она вырвала руку резким, рефлекторным движением, как от прикосновения к раскалённому металлу. — Всё в порядке. Спасибо.

— Не за что, — сказал Артём, чувствуя, как по его собственным нервам прокатывается отзвук её ярости — не на него, а на ситуацию, на собственную слабость. Он сделал шаг назад. — Осторожнее. Лёд.

— Да уж, — она фыркнула, но это был звук облегчения. — Заметил.

Они спустились остаток пути в молчании, но оно уже не было напряжённым. Оно было общим, как дыхание перед прыжком.

Сквер у колодца был заповедником относительного спокойствия. Здесь было меньше людей, больше старых, могучих лип в снежных шубках. Скамейки были пусты, только на одной, ближайшей к чёрной ограде колодца, сидел человек. Фонари бросали на снег жёлтые, дрожащие круги света. Ретранслятор ИИЖ был искусно встроен в основание бронзового памятника. Артём быстро проверил его — показатели были идеальными. Последняя линия обороны была на месте.

— Ну что, стражи порядка и хранители чужих снов, всё на мази? — раздался спокойный, чуть хрипловатый голос сзади.

Дед Михаил сидел на своей привычной скамейке, закутанный в поношенную солдатскую шинель. На коленях у него лежал тот самый трамвайный жетон. Он медленно перебирал его пальцами.

— Пока да, дед Михаил, — ответила Вера, подходя и садясь рядом с ним. — Вы как? Не замёрзли тут?

— Я-то? — старик усмехнулся. — Я с этим колодцем столько зим отстоял, что мой внутренний котёл уже на торфе и воспоминаниях работает. Не замерзну. А вот вы… готовы? Настроились?

— Насколько это возможно, — сказал Артём, оставаясь стоять. Он чувствовал, что если сядет, то может не найти сил подняться.

— «Насколько это возможно» — это правильный ответ, — кивнул Дед Михаил. — Потому что никто и никогда не бывает готов до конца к такому. К настоящему делу. Главное — не забывать, за что дерёшься. За абстракцию драться скучно. А вот за что-то конкретное… — Он поднял жетон, подержал его на ладони. — Вот он, мой якорь. Самое простое желание на свете: безопасный путь. Не для себя лично. Для всех, кто идёт. Чтобы не споткнулись, не сбились. Включая вас двоих. — Он протянул жетон Вере. — Держи. На всякий пожарный.

Вера взяла его. Металл был тёплым от долгого контакта с его ладонью. — Спасибо, дед.

— Не за что. «Это не волшебная палочка», — сказал он серьёзно. — Это просто напоминание. О том, что иногда самое сильное желание — самое тихое. И что магия начинается не с «хочу», а с «пусть». — Он посмотрел на них обоих по очереди. — Идите. Ваше время ещё не пришло, но скоро придёт. А я тут посижу, посмотрю, как народ готовится. Люблю это. Все такие… настоящие в этот момент.

Они попрощались — Вера слегка сжала его руку, Артём кивнул — и пошли дальше, к шуму и свету площади. Артём чувствовал, как жетон в кармане Веры отдаёт лёгким, ровным, спокойным теплом.

Площадь Последнего Звона встретила их настоящей стеной — звуковой, обонятельной, визуальной. Толпа сгущалась ближе к колодцу и сцене. Воздух дрожал от басов, детского смеха, криков продавцов. И над всем этим возвышалась гигантская ёлка, каждый миг меняющая цветовую схему.

Именно здесь, на краю этой человеческой реки, они наткнулись на Дениса «Дыню» Мельникова. Он, как всегда, выглядел как яркое пятно. С упоением раздавал людям из стопки яркие, жёлтые бумажные листки.

— Загадывайте, народ! Пишите самое сокровенное, самое настоящее! — выкрикивал он. — Новогоднее пожелание в коллективный эфир! Абсолютно бесплатно!

— Дыня! — окликнула его Вера, протискиваясь к нему.

Он обернулся, и его лицо расплылось в широкой улыбке. — Вера! Артём! Привет! Вы тоже загадывать будете?

— Скорее проверять, как идёт подготовка, — с лёгкой улыбкой сказал Артём. — Что это за акция?

— Эксперимент! Социальный и магический одновременно! — глаза Дыни горели чистым энтузиазмом. — Я собираю желания людей, но не для того, чтобы бросить в колодец. А просто так. Чтобы потом проанализировать, посмотреть, какие они, настоящие. Искусство, понимаете? Фиксация момента. Снимок городской души.

Вера взяла один листок, прочла вслух: «Хочу, чтобы дочь выздоровела от этой простуды. И чтобы кота перестало рвать шерстью. А то уже все ковры в квартире испортил». Она посмотрела на Дыню. — И ты искренне веришь, что это сработает? Просто так, написать на бумажке?

Дыня пожал плечами. — Ну, магически — наверное, нет. Колодец не прочитает. Но они же написали. Они поделились. Это уже что-то. Это уже связь. Не с колодцем, а друг с другом. Как в старину люди песни пели все вместе у костра — чтобы вместе было. Чтобы знать, что ты не один. Вот и я так. Собираю эти «песни».

Артём почувствовал, как в его сознании отзывается что-то знакомое. «Связь». То самое слово.

— Держи, — сказала Вера, возвращая листок Дыне. — Собирай. Тщательно. Может, в этом вся правда и есть. Не в громкой магии, а в этой тихой связи.

— О! — обрадовался Дыня. — Значит, вы одобряете?

— Мы… признаём важность процедуры фиксации немагических интенций, — с лёгкой иронией сказал Артём, но улыбка тронула уголки его губ. — Удачи с экспериментом. И… будь осторожен. Народ сегодня нервный.

— Не боись! — Дыня махнул рукой. — У меня аура добрая. Идите, не мешайте мне историю творить!

Они оставили его и двинулись дальше, к самой ограде колодца. И здесь, у самого его края, они увидели её. Ту самую Бабулю с котом.

Она была точь-в-точь как в легенде: маленькая, аккуратная старушка в валенках и платке. Рядом, на снегу, сидел её знаменитый потрёпанный рыжий кот на поводке, закутанный в свитерок. Бабуля, не обращая внимания на толпу, достала из сумки засохшую корочку хлеба. Она перекрестилась, шевеля губами, затем метко швырнула корочку в чёрное отверстие колодца. Потом наклонилась, прошептала что-то, такое тихое, что нельзя было разобрать. Выпрямилась, кивнула сама себе, развернулась, чтобы идти.

И в этот момент их взгляды встретились. Бабуля остановилась. Она внимательно посмотрела на Веру, потом на Артёма. Её мутные глаза вдруг показались невероятно проницательными.

— Вы те самые, — сказала она не вопросом, а спокойной констатацией. Голос у неё был тихим, хрустящим, как первый снег. — Которых ждали.

— Какие самые, бабушка? — осторожно спросила Вера, приседая немного.

— Которые будут сегодня драться, — просто сказала Бабуля, как о погоде. — Я чувствую. Воздух дрожит по-другому. Тяжелее. Острее. — Она потянула за поводок, кот нехотя поднялся. — Не мешайте мне, я своё дело сделала. А вы делайте своё. И помните: колодец любит тихие желания. Громкие — они пугаются, прячутся. А тихие… тихие, если их много, они прорастают корнями. Крепко-накрепко держат землю. Чтобы её не унесло.

Она кивнула им ещё раз, коротко, деловито, и пошла прочь, смешавшись с толпой.

— Что она загадывает каждый день, интересно? — наконец произнесла Вера.

— «Чтобы птичкам было хорошо», — сказал Артём. — По крайней мере, так говорит архив. Никто точно не знает. Но её запросы в системе классифицируются как «нулевой эмоциональной ёмкости». Но они всегда исполняются. Потому что они чистые. Без «я». Для других. Для равновесия.

— И это работает, — Вера покачала головой. — Весь этот город… он же один сплошной, живой парадокс. Бюрократическая магия, которая работает на простом, тихом альтруизме. Циничная журналистка с эмоциональным паразитом. Педант-инженер, который верит в силу тихих желаний. — Она медленно повернулась к Артёму, и в её глазах горел холодный, сфокусированный огонь. Но теперь в нём не было отчуждения. — И мы должны всё это защитить. Всю эту дурацкую, нелепую, хрупкую и такую живую жизнь.

— Да, — сказал Артём. Он посмотрел на часы. Без пятнадцати шесть. Пора. — Тогда пошли. Финальный инструктаж. Последние приготовления.

Они развернулись и пошли обратно, к зданию ИИЖ. Артём чувствовал, как каждый шаг отдаётся в его уставшем теле, но также чувствовал и другое — спокойную, железную уверенность. Не ту, что дают правила. Ту, что рождается из понимания, ради чего эти правила нужны.

Вера шла рядом, её плечо иногда касалось его руки в толчее. И каждый раз это касание было не болезненным уколом, а тёплым, живым напоминанием: они не одни.

Обратный путь они проделали почти молча, но это молчание было самым насыщенным диалогом в их жизни. Они несли с собой образы этого дня: Дыню с его наивной верой в связь; Деда Михаила с его якорем-жетоном; Бабулю с её ежедневным актом доброты. И тысячи других лиц. Обычный, суетливый, нелепый, родной Хотейск.

В лифте, поднимаясь на их этаж, Вера сказала, глядя на свои сапоги:

— Знаешь, я всегда считала, что защищать абстракции — глупо. Законы, порядки, системы. Потому что за ними часто ничего нет. Одна пустота.

— А сейчас? — спросил Артём, уже зная ответ.

— А сейчас я понимаю, что за твоими бумажками, за твоими протоколами пункт 14.7, подпункт «б»… есть это. — Она махнула рукой. — Эта сложная, дурацкая, грязная, смешная, безнадёжная и такая живая жизнь. Которая хочет просто быть. Немного лучше, но — быть. Не быть переделанной по чьему-то чудовищному лекалу. А просто быть собой. Со всеми своими котами, которые рвут шерстью, и детьми, которые болеют. И это… это стоит того, чтобы драться.

Лифт остановился. Двери открылись, впустив знакомый гул отдела, крики техников, запах олова и кофе.

Артём вышел первым, обернулся к ней. Она стояла в дверях лифта, освещённая жёстким светом ламп, с тёмными кругами под глазами, с растрёпанными волосами, с Морфием на плече. Она выглядела не героиней. Она выглядела просто очень уставшим человеком, который принял решение.

Он протянул ей руку. Не для помощи. Для контакта. Для завершения контура.

— Тогда пошли драться, — сказал он.

Она посмотрела на его руку, потом в его глаза. И положила свою ладонь поверх его. Перчатки смягчили контакт, но импульс прошёл — чистая, ясная волна общей решимости.

— Пошли, — сказала Вера.

«Нарушайте»,

— прошипел где-то в глубине сознания голос Морфия, но теперь в нём слышалась не ехидная, а почти одобрительная нота.

И они пошли навстречу последним приготовлениям, неся с собой не просто план или протокол. А то самое, что должно было стать их оружием, их щитом и их единственным шансом: тихое, упрямое, выстраданное понимание того, что они защищают.

И ради этого можно было нарушить все правила в мире. Даже свои собственные. Особенно пункт 1.1 «Неприкосновенность служебных инструкций».