Колодец желаний. Исполнение наоборот

ГЛАВА 4: НЕШТАТНАЯ СИТУАЦИЯ

Воздух на площади казался густым, как кисель — пропитанный запахом глинтвейна, мороза и электрического напряжения от мигающих гирлянд. Артём щёлкнул переключателем на стабилизаторе, переводя его в режим активного подавления. Зелёный индикатор сменился на жёлтый, предупреждающий. На экране планшета разворачивалась стандартная схема протокола 7-Г: зона сканирования, идентификация узла привязки, мягкое размывание границ эмпатической связи. Десятки раз он проводил эту процедуру — с истеричными родственниками, с одержимыми навязчивыми идеями, с жертвами некачественных любовных зелий. Работало как часы. Механизм, отлаженный годами, созданный для того, чтобы аккуратно, безболезненно, с минимальными побочными эффектами разъединять то, что не должно было соединяться.

«Жертва: субъект № 2 (Митрофанов К.И.). Тип связи: однонаправленная эмопатия с элементами внешнего принуждения. Уровень угрозы: низкий (субъект пассивен). Приступаю к стабилизации»

, - мысленно проговорил он, как заученную мантру. Это помогало сосредоточиться, отгородиться от праздничного шума, от назойливого присутствия журналистки, от леденящего чувства, что что-то идёт не так с самого начала.

Он навёл цилиндр стабилизатора на грудь парня, всё ещё стоявшего столбом в двадцати метрах от них. Парень напоминал памятник самому себе — застывшую скульптуру тоски и пустоты. Артём нажал кнопку запуска.

Прибор тихо зажужжал — ровный, рабочий звук, похожий на жужжание старого холодильника. На экране планшета поплыли зелёные волны — визуализация корректирующего импульса. Артём следил за показаниями, мысленно уже составляя отчёт: *«В 22:17 применён протокол 7-Г, наблюдается снижение интенсивности связи на 10 %... Ожидаемое время стабилизации — 3–4 минуты...»*

И тут система завизжала.

Не предупреждающим писком, а пронзительным, раздирающим уши визгом, точно таким же, как вчера в офисе. Система, обычно послушная и тихая, выла, как раненое животное, загнанное в угол. Экран планшета погас на долю секунды, затем вспыхнул аварийным красным — цветом паники, критического сбоя, чего-то, что не должно было происходить никогда. По нему побежала бешеная строка текста, выскакивая буква за буквой, как будто кто-то набирал её с истеричной скоростью:

ОШИБКА ПРОТОКОЛА 7-Г.

ОБНАРУЖЕНО ВМЕШАТЕЛЬСТВО ТРЕТЬЕЙ СТОРОНЫ.

СИГНАТУРА НЕ ОПОЗНАНА. УРОВЕНЬ БЛОКИРОВКИ: КРИТИЧЕСКИЙ.

АВТОМАТИЧЕСКОЕ ПРЕКРАЩЕНИЕ ПРОЦЕДУРЫ.

Жужжание стабилизатора резко оборвалось — не затихло, а именно оборвалось, словно у прибора перерезали горло. Индикатор мигнул жёлтым, потом красным, и погас. В наступившей тишине, внезапной и гулкой, было слышно только учащённое, сбивчивое дыхание Алёны, далёкий смех детей у ёлки и приглушённые аккорды праздничной музыки из динамиков. Даже толпа вокруг словно затаила дыхание, почувствовав незримый сдвиг в атмосфере.

Артём потряс прибор, как будто это могло помочь. Нажал кнопку сброса, потом удержания, потом комбинацию для аварийной перезагрузки. Ничего. Стабилизатор был мёртв, холодный кусок пластика и металла в его руке. А планшет показывал ту же зловещую, мигающую надпись: «Сигнатура не опознана». Эти слова горели в его сознании, вызывая цепочку тревожных мыслей. Неопознанная сигнатура — значит, не из базы ИИЖ. Не из арсенала лицензированных магов, не из реестра известных артефактов. Что-то новое. Или очень, очень старое.

Сзади раздался откровенно насмешливый голос, врезавшийся в тишину как нож:

— Что, батарейки сели у вашей магии? Или протокол забыли продлить? Надо было вовремя заплатить за обновление.

Артём медленно, будто через сопротивление, обернулся. Вера Полякова стояла, скрестив руки, и смотрела на него с выражением, в котором читалось полное торжество и язвительное удовольствие. Её рыжие волосы, выбившиеся из-под капюшона, казалось, искрились в свете гирлянд, отражая каждый мигающий огонёк. Диктофон в её руке по-прежнему мигал красным огоньком, с ненасытной жадностью фиксируя провал, сбой, беспомощность системы.

— Это не смешно, — сквозь стиснутые зубы произнёс Артём. Голос прозвучал хрипло, будто его горло сжали тисками. — Система зафиксировала внешнее блокирующее воздействие. Не сбой, не поломку. Кто-то намеренно, в реальном времени, защитил эту связь от разрыва. Как будто... как будто поставил на неё часового.

— О, какой ужас, — Вера сделала преувеличенно испуганное лицо, приложив руку к груди. — Значит, у вашего маньяка есть ещё и антивирус. Прогресс. Уже не кустарный гипнотизёр, а полноценный IT-специалист с магическим уклоном. Следующий шаг — запустит краудфандинг на новый способ калечить людей.

Артём игнорировал её, снова уставившись в планшет. Он запускал диагностику, пытаясь хотя бы прочитать сырые данные блокировки, получить хоть какую-то информацию о сигнатуре. Но данные были зашифрованы — нет, не зашифрованы. Они были искажены, превращены в кашу. Это напоминало не магический код, не руны или заклинательные последовательности, а скорее... органический шум. Хаотичные всплески, больше похожие на энцефалограмму во время эпилептического припадка или на сейсмограмму землетрясения. Что-то живое, неконтролируемое, дикое.

— Он не просто усилил желание, — пробормотал он, больше для себя, пытаясь осмыслить увиденное. — Он встроил в него защитный механизм. Самостоятельный, реактивный. Это... это уровень сложности, на который у нас в Институте даже теоретических наработок нет. Мы работаем с желаниями как с программами — пишем, отлаживаем, исправляем ошибки. А это... это как вирус, который мутирует и защищается. Живой.

Он не договорил. Потому что в этот момент парень пошевелился.

Не так, как шевелятся люди, приходя в себя. Не как человек, который сбрасывает оцепенение, медленно возвращая контроль над конечностями. Его движение было резким, отрывистым, с чётко заданной траекторией — точно марионетки, у которой дёрнули за центральную нитку. Голова повернулась на сто восемьдесят градусов, механически, с лёгким, костным хрустом, который донёсся даже сквозь шум площади. Пустой, остекленевший взгляд, залитый отражением гирлянд, зафиксировался на Алёне. Не на Артёме, не на Вере — именно на ней. Потом заработали ноги.

Он пошёл. Не шагал, а именно двигался вперёд, семенящими, мелкими шажками, которые не соответствовали его росту и комплекции, словно его ноги были связаны невидимой верёвкой, позволяющей делать только короткие шаги. Руки висели плетями, пальцы слегка подрагивали. Голова была слегка наклонена, будто её что-то тянуло вперёд за макушку — невидимый крюк, вонзенный в темя. Зрелище было настолько противоестественным, настолько выбивающимся из всего, что Артём знал о человеческом движении, что у него похолодело внутри, а в горле встал ком. Это не было ни одержимостью, ни гипнозом. Это было использование. Грубое, примитивное, но эффективное.

Алёна вскрикнула — коротко, отрывисто, как птица, попавшая в силок — и отпрянула за его спину, вцепившись пальцами в ткань его пальто.

— Он идёт... он опять идёт... я не могу, я не могу больше...

Вера тоже замолчала. Её насмешливое выражение слетело с лица, сменившись настороженностью, граничащей с отвращением. Она наблюдала за приближающейся фигурой, и её глаза сузились, став похожими на щёлочки. В них не было страха, но было жёсткое, холодное внимание хищника, оценивающего новую, странную добычу.

— Что с ним? — спросила она уже без издёвки. Голос был ровным, но в нём прозвучала металлическая нота. — Это что, такой побочный эффект? Или это и есть «исполнение желания» в чистом виде?

— Я не знаю, — честно, почти отчаянно ответил Артём. — Такого ещё не было. Во всех предыдущих случаях связь была пассивной — она держала, истощала, но не давала моторных команд. Это... это новый этап. Или мы просто не сталкивались с таким раньше.

Он попытался встать между парнем и Алёной, подняв руки, как бы ограждая её, принимая классическую, разрешённую протоколами позу «барьера». Его тело вспомнило тренировки: ноги чуть шире плеч, центр тяжести смещён вперёд, ладони раскрыты, показывающие отсутствие угрозы.

— Остановитесь! — сказал он громко и чётко, как предписывал протокол 4-Б при взаимодействии с субъектами в состоянии изменённого сознания и потенциальной агрессии. — Вы в безопасности. Вам нужно успокоиться. Дышите глубже. Всё под контролем.

Парень не отреагировал. Он продолжал двигаться вперёд своим жутким, марионеточным шагом, не обращая внимания на слова, на позу, на самого Артёма. Его взгляд был приклеен к Алёне, как будто она была единственным источником света в тёмной комнате. Расстояние сокращалось: пятнадцать метров, десять... Артём почувствовал, как у него зашевелились волосы на затылке. Это была не магия, которую он знал. Это было что-то иное, чужеродное, и оно приближалось.

И тут Вера вздрогнула. Не от страха. От чего-то другого, внутреннего. Она прижала пальцы к виску, будто пытаясь заглушить внезапную, острую головную боль. Её лицо исказилось гримасой — не боли, а скорее интенсивного сосредоточения, как будто она пыталась расслышать очень тихий, очень далёкий звук.

В следующий момент Артём услышал это. Не ушами — они уловили лишь лёгкий шорох, шелест, похожий на звук пересыпающегося песка. Он почувствовал это в самой кости черепа, в зубах, в подкорке — тонкий, скрипучий шёпот, как ржавые петли старой двери. Он исходил от Веры, но это определённо был не её голос. Это был голос без тембра, без пола, без возраста — просто звук, несущий смысл.

«Не человек.»

Шёпот был наполнен такой леденящей, безэмоциональной уверенностью, что Артём невольно обернулся на неё. Она стояла, уставившись на приближающегося парня, её губы не двигались, но шёпот продолжал литься, будто из самого воздуха вокруг неё, из тени между фонарями, из морозного пара её дыхания.

«Кукла. Внутри пустота, как в выпотрошенной игрушке. На нитках — жгучее «хочу». Чужое «хочу». Оно держит. Заставляет двигаться. Грубо. Неряшливо. Без изящества. Только сила. Только „надо“».

— Что вы говорите? — резко спросил Артём, чувствуя, как холод пробегает по спине. Это был не телепатический контакт — он бы его распознал. Это было что-то другое, какое-то проецирование, эманация.

Вера смотрела на парня, не обращая на него внимания. Её глаза были широко раскрыты, в них отражались мигающие гирлянды и эта приближающаяся, нечеловеческая фигура. Она, казалось, смотрела сквозь плоть и кожу, видя скелет желания, каркас марионетки.

«Нужно оборвать нитки. Не душу — её там нет. Нитки. Они натянуты. Туго. Их можно порвать. Чем-то резким. Чем-то... неожиданным.»

— Какие нитки? — Артём повысил голос, но она, кажется, его не слышала. Она была погружена в своё видение, в этот странный, ужасный диалог с самой реальностью.

Парень был уже в пяти метрах. Его пустой взгляд прошёл сквозь Артёма, уставившись прямо на Алёну, как будто тот был просто прозрачным препятствием. Из его полуоткрытого рта вырвалось хриплое, без интонации, без жизни:

— Алёна... нужно смотреть... нужно видеть... всегда видеть...

Руки парня медленно поднялись, пальцы согнулись, как когти, но не для атаки — они просто тянулись к ней, будто хотели прикоснуться, удержать, зафиксировать в пространстве. Движение было плавным, но в нём чувствовалась нечеловеческая, упругая сила, как у хорошо натянутой резины.

Артём инстинктивно отшатнулся, толкая Алёну ещё дальше за себя, к холодному камню колодца. Он оглянулся, ища что-то, что можно использовать как оружие, как преграду, как хоть что-то. Но вокруг была только праздничная толпа, которая, наконец, начала замечать неладное. Люди останавливались, указывали, кто-то доставал телефон. Но никто не подходил ближе — инстинкт самосохранения шептал, что это не их дело, что лучше просто снимать на видео, наблюдать со стороны, как за спектаклем. Даже охрана площади куда-то испарилась.

«Черт, черт, черт, — лихорадочно думал Артём, чувствуя, как паника, холодная и липкая, начинает подниматься из желудка к горлу. — Стабилизатор не работает. Протоколы не работают. Что делать? Физическое воздействие? Но он же жертва, он не виноват... А если применить силу, можно сломать то, что ещё можно починить. И как объяснить это в отчёте? „Субъект был нейтрализован физически вследствие неэффективности стандартных процедур“? Стас меня живьём съест...»

Вера внезапно резко дёрнулась, вынырнув из своего транса. Она метнула взгляд по сторонам, её глаза, острые и быстрые, упали на столбик, на котором ещё минута назад стояла её недопитая чашка кофе. Чашка валялась на брусчатке, из неё вылилась тёмная, почти чёрная лужица, уже начинавшая покрываться ледяной коркой.

И тогда она сделала нечто совершенно абсурдное, нелогичное, лишённое всякого смысла с точки зрения магии, протоколов и здравого рассудка.

Быстрым, почти грациозным движением, не свойственным её обычно резкой манере, она подскочила к чашке, подхватила её. В ней оставалось совсем немного — холодной, густой жижи на дне, смешанной с кристалликами нерастворённого сахара. Вера развернулась и, с силой, которой Артём не ожидал от её хрупкой, почти хлипкой на вид фигуры, выплеснула эти последние капли прямо в лицо приближающемуся парню.

Траектория была идеальной. Тёмная жидкость попала ему точно в глаза, в нос, на губы.

Эффект был мгновенным и пугающим.

Парень замер. Не постепенно. Резко. Абсолютно. Как будто у него выключили питание, перерезали все нити разом. Его поднятые руки застыли в воздухе, пальцы всё ещё согнуты в когти, но теперь это была просто поза, лишённая смысла. Пустой взгляд, залитый тёмной, липкой жидкостью, на миг прояснился — в глубине коричневых глаз мелькнуло непонимание, боль, животный ужас от происходящего, от того, что он делает, от того, что с ним сделали. Потом его тело дёрнулось в странном, судорожном спазме — не как у эпилептика, а скорее, как у сложной куклы, у которой вдруг порвались все нити управления. Спазм прошёл от макушки до пят, заставив его вздрогнуть всем телом.

Он издал короткий, хриплый выдох, похожий на «ах», на последний выход воздуха из лопнувшего шарика, и рухнул на землю. Не в обморок, не потеряв сознание от удара. Просто обмяк, как тряпичная кукла, у которой убрали каркас. Упал на бок, подогнув колени, и затих. Только грудь слабо вздымалась в быстром, поверхностном ритме.

Наступила тишина. Даже толпа на мгновение замерла, поражённая странным, почти сюрреалистичным зрелищем: мужчина в строгом пальто, девушка, прижавшаяся к колодцу, рыжая женщина с пустой чашкой в руке и тело на земле, с тёмными подтёками на лице. Это не было похоже на драку, на преступление, на что-либо знакомое. Это было что-то из другого измерения, и это пугало больше, чем открытое насилие.

Артём стоял, не в силах пошевелиться, не в силах даже моргнуть. Его мозг, тщательно обученный анализировать, классифицировать, находить причинно-следственные связи, отказывался обрабатывать увиденное. Он смотрел на лежащего без движения парня, на тёмные, липкие подтёки кофе на его бледном, почти синюшном лице, на пустую, дешёвую пластиковую чашку в руке Веры. Кофе. Холодный, сладкий, возможно из автомата. Это что, какой-то магический реагент? Раствор солей железа? Настойка полыни? Нет, он чувствовал — в момент, когда жидкость коснулась кожи парня, произошёл короткий, но мощный всплеск... чего-то. Не магии в привычном понимании. Не структурированного заклинания, не направленного импульса. Что-то другое. Что-то резкое, хаотичное, как удар грома среди ясного неба. Что-то, что резонировало с тем самым «чужим хочу», с этими натянутыми нитями, и разорвало их, как ударом током, как лезвием по натянутой струне.

— Вы... - он с трудом выговорил, и собственный голос показался ему чужим, далёким. — Что вы сделали?

Вера опустила руку с чашкой. Она дышала часто, поверхностно, её грудь высоко вздымалась под кожаной курткой. Но на лице не было ни страха, ни торжества, ни даже облегчения. Было странное, сосредоточенное, почти отстранённое выражение, как у хирурга после сложной, рискованной операции, который ещё не уверен в результате, но знает, что сделал всё, что мог.

Она посмотрела на Артёма, и в её глазах, зелёных и острых, вспыхнула знакомая, язвительная искорка, но теперь в ней была и доля усталости, и что-то вроде недоумения.

— Налила кофе, — сказала она просто, без пафоса, как будто констатировала погоду. — Это моё базовое, универсальное заклинание. Всегда срабатывает, когда нужно охладить чей-то пыл. Или перезагрузить чью-то операционную систему.

Она бросила пустую чашку в ближайшую урну. Пластик глухо ударился о дно металлического бака, и этот звук гулко, одиноко отдался в наступившей тишине, подчеркнув абсурдность всего происходящего.

Артём продолжал смотреть на неё, потом на парня. Его разум лихорадочно работал, пытаясь найти логическое объяснение, вписать это в какую-то схему, хоть как-то оправдать. Кофе? Холодный кофе? Это что, какой-то магический катализатор, о котором он не знал? Но нет, он чувствовал — магии как таковой там не было. Было что-то иное. Нарушение. Сбой. Резкое, грубое вмешательство в процесс, которое по своей природе было антимагическим. Как бросить горсть песка в тонкий механизм.

— Как? — наконец выдавил он, и в этом одном слове был весь его профессиональный кризис, всё его смятение.

Вера пожала плечами, но жест был напряжённым, небрежным.

— Не знаю. Интуиция. Он был похож на зомби, а в фильмах зомби всегда что-то выключает — удар по голове, выстрел, иногда просто громкий звук. Я подумала — резкий сенсорный стимул. Холод, влажность, неожиданность, ещё и сладость — рецепторы должны сойти с ума. — Она поморщилась, глядя на лежащее тело. — Хотя, если честно, я ожидала, что он просто обозлится, отшатнется, может быть, заорет. Но это... сработало лучше. Слишком хорошо.

Она говорила так, будто обсуждала удачный кулинарный эксперимент, а не только что остановила потенциально опасного, одержимого чужим желанием человека с помощью остатков напитка из автомата. В её тоне была та же смесь цинизма и искреннего недоумения, что и раньше, но теперь к ней добавилась лёгкая, едва уловимая трещина — как будто она сама испугалась того, что произошло, того, что она может.

Сзади раздался всхлип, переходящий в рыдание. Алёна, всё это время прижавшаяся к каменной кладке колодца, будто надеясь, что камень поглотит её, медленно сползла на землю, закрыв лицо руками. Её плечи тряслись.

— Он... он мёртв? — прошептала она сквозь пальцы, и в её голосе был такой ужас, такая вина, что Артём наконец встряхнулся, оторвав взгляд от Веры.

— Нет, — сказал он твёрже, чем чувствовал, и опустился на колени рядом с парнем. Он осторожно, двумя пальцами, по протоколу, проверил пульс на сонной артерии. Сердце билось — часто, неровно, как у птицы в клетке, но билось. Дыхание было поверхностным, но стабильным. Зрачки под полуприкрытыми веками сузились на свет фонарей — рефлекс был. — Жив. В глубоком ступоре, возможно, в шоке. Но жив. И, кажется... свободен.

Он поднял голову, посмотрел на Веру. Она стояла, наблюдая за ним, и в её позе, в том, как она держала плечи, читалась странная смесь вызова, любопытства и усталости. Как будто этот вечер взял с неё какую-то пошлину, и она не была уверена, что это было справедливо.

— Вам нужно объяснение, — констатировала она, не как вопрос.

— Мне нужно много объяснений, — отрезал Артём, поднимаясь и отряхивая колени. — Но сейчас главное — его. — Он кивнул на парня. — И её. — На Алёну. — Их нужно стабилизировать, обследовать, провести полную диагностику. И нужно сделать это быстро, пока не начались необратимые изменения.

Он достал телефон, не личный, а служебный, тяжёлый и угловатый, защищённый от магических помех. Набрал номер экстренной службы ИИЖ. Говорил коротко, чётко, без эмоций, как диктует инструкция: «Площадь Последнего Звона, центральный сектор у колодца. Два субъекта, состояние шока и ступора, возможны остаточные явления контрафактного воздействия высокой интенсивности. Требуется срочная эвакуация, карантинный бокс, полная изоляция от внешних эманаций. Угроза распространения — минимальная, но требуется проверка». Положил трубку. Звонил Стасу, сообщил кратко: «Ситуация осложнилась. Сбой протоколов, внешнее блокирующее воздействие. Один субъект нейтрализован нестандартным методом. Жду команду».

— Приедут через семь-десять минут, — сказал он, пряча телефон. — Вы... - он посмотрел на Веру, и его взгляд был тяжёлым, оценивающим, — останетесь. Дадите показания. Расскажете, что видели, что чувствовали. Особенно про... этот шёпот. И про кофе.

— О, с удовольствием, — она усмехнулась, но усмешка была бледной, без настоящего огня. — Расскажу, как ваш передовой институт с его протоколами и приборами не справился с одной куклой на ниточках, и ситуацию спасла простая журналистка с холодным кофе и хорошей реакцией. Отличный материал для первой полосы. «ИИЖ в панике: магия не работает?».

— Это не шутка, — холодно, почти без интонации сказал Артём. — То, что вы сделали... это непредсказуемое вмешательство в работу официальной службы по устранению магических угроз. С непредсказуемыми последствиями для субъекта, для вас, для окружающих. Вы могли усугубить его состояние, вызвать обратную реакцию, спровоцировать взрыв...

— Непредсказуемыми? — Вера подняла бровь, и в её глазах снова вспыхнул огонь спора. — Он лежит живой, дышит, и, кажется, больше не одержим. Ваш прибор — мёртвый груз. Ваши протоколы — красивая картинка на экране. Какие ещё последствия вам нужны? Чтобы он встал и поблагодарил меня за то, что я не дала ему смотреть на эту девушку до конца своих дней? Или чтобы ваша система вдруг ожила и выдала мне медаль «За спасение утопающего в собственных желаниях»?

Артём не нашёлся, что ответить. Она, чёрт возьми, была права. Её абсурдный, ничем не обоснованный, интуитивный метод сработал. Его профессиональный, выверенный, отлаженный годами — нет. Более того, система даже не смогла распознать угрозу, не смогла её классифицировать. Это било по самому больному — по его компетентности, по его вере в систему, в правила, в то, что мир, даже магический, подчиняется логике и может быть описан в инструкциях.

Он вздохнул, снова посмотрел на парня. Тот лежал спокойно, лицо расслабленное, без той ужасной, болезненной пустоты, без гримасы нечеловеческого сосредоточения. Связь была разорвана. Навсегда. Кофеем. Боже правый. Как это вообще возможно?

— Ладно, — тихо, почти шепотом сказал он, признавая поражение не ей, а самому себе. — Ладно. Вы помогли. Спасибо. Возможно, вы даже спасли ему жизнь, или то, что от неё осталось.

Это признание, кажется, удивило даже саму Веру. Она слегка приоткрыла рот, будто ожидала продолжения спора, а получила нечто иное. Потом медленно, будто нехотя, кивнула.

— Не за что. Но теперь, думаю, вы понимаете, что имеете дело не с обычным мошенником, не с уличным гипнотизёром. Тот, кто это сделал, — она указала на парня, — он играет по другим правилам. Или, может, он эти правила просто отменил. Ваши протоколы против него — картонный щит против пулемёта.

— Я это понял, — мрачно, глядя в темноту за пределами площади, сказал Артём. — И теперь у меня есть вопрос. Главный вопрос.

— Какой? — спросила Вера, и в её голосе прозвучала лёгкая настороженность.

— Ваше «базовое заклинание». И тот... шёпот. Что это было? Откуда? Вы не маг. У вас нет лицензии, нет подготовки. Но вы видите то, чего не вижу я. Слышите то, чего не слышит система. И делаете то, что работает, когда ничего не работает.

Вера отвела взгляд. Впервые за весь вечер она выглядела не уверенной в себе, не дерзкой, не защищённой броней сарказма. Она выглядела уязвимой, почти испуганной, и это было страшнее, чем её язвительность.

— Это... сложно объяснить. Иногда я... чувствую вещи. Вижу связи. Слышу... эхо. То, чего не слышат другие, потому что они слушают громкую музыку, а я слышу шорох за стеной. — Она помялась, потёрла ладонью лоб. — Это не магия, по крайней мере, не такая, как у вас. Это скорее... дефект восприятия. Нарушение фильтров. Я не создаю ничего. Я просто... вижу изнанку. И иногда, очень редко, могу на неё надавить. Чем-то простым. Кофе. Словом. Взглядом. Это неконтролируемо. Это просто... происходит.

«Дефект, который видит „нитки" и обрывает их кофе», — подумал Артём, и мысль эта была одновременно пугающей и завораживающей. Но вслух он не сказал ничего. Просто кивнул, принимая это как факт, как ещё одну аномалию в и без того аномальной ситуации.

Вдалеке, за гулким эхом праздничной музыки, послышался звук сирены — не полицейской, не скорой помощи, а особой, модулированной, которую знали только свои. Приближалась служба ИИЖ.

— Они приедут, — сказал Артём, оправляя пиджак, собираясь с мыслями. — Я дам им указания, они заберут их обоих. А вы... - он посмотрел на неё, и в его взгляде была уже не враждебность, а что-то вроде вынужденного уважения к её странным способностям, — вы собираетесь искать этого «Кирилла». Искать всерьёз.

— Да, — коротко ответила Вера. — У меня уже есть кое-какие ниточки. И теперь, после этого, — она кивнула на парня, — я знаю, что он не шутит. И что его нужно остановить. Даже если ваш Институт этого не хочет.

— Тогда, возможно, — он сделал паузу, взвешивая слова, нарушая очередной внутренний протокол, — нам стоит объединить усилия. Официально или нет. У вас — нестандартный подход, доступ к тем, кто боится нас, и... этот «дефект». У меня — ресурсы, доступ к архивам, к аналитике, к системе. Вместе мы найдём его быстрее. И, возможно, поймём, как с ним бороться. Потому что я сейчас не представляю, как это сделать в одиночку.

Вера снова удивилась. Потом медленно, будто не веря своим ушам, улыбнулась. Не язвительно. Скептически, но с искрой неподдельного, жадного интереса. Как у исследователя, которому наконец дали доступ к запретной лаборатории.

— Думаете, ваш начальник, этот... Воробьёв, одобрит сотрудничество с «жёлтой прессой»? С журналисткой, которая только и ждёт, чтобы развалить ваш уютный мирок?

— Мой начальник одобрит всё, что поможет избежать грандиозного, неприкрытого скандала, который обрушит финансирование, репутацию и, возможно, карьеры, — сухо, цинично ответил Артём. — А то, что произошло сегодня, если станет достоянием общественности в неправильной трактовке... будет очень, очень большой скандал. С трупами, с исками, с разборками на самом верху. Он предпочтёт тихое, внутреннее расследование с привлечением... внешнего консультанта. Особенно если этот консультант уже в курсе и может быть полезен.

Сирену становилось слышно всё громче. Где-то на подъезде к площади замигал синий проблесковый маячок, не похожий на полицейский или скорой помощи — он мигал медленно, ритмично, почти гипнотически. Вера кивнула, принимая логику.

— Хорошо. На ваших условиях. Но я не солдат, не агент, не сотрудник. Я не буду слепо выполнять приказы, не буду молчать, если увижу какую-то дичь. И я оставляю за собой право использовать свои методы. Какими бы дурацкими они ни казались.

— Я не ожидаю обратного, — сказал Артём. — Я ожидаю, что вы будете делать то, что умеете. Искать правду. Каким бы странным, нелогичным, опасным способом это ни было. А я... буду пытаться вписать это в рамки, чтобы нам всем не сесть в тюрьму или не оказаться в психушке.

Они обменялись взглядами — долгим, оценивающим, без улыбок, но и без прежней вражды. Что-то вроде хрупкого, временного, вынужденного перемирия установилось между ними. Основанного не на доверии, а на взаимной необходимости, на осознании, что поодиночке они, возможно, бессильны против того, что надвигается на город. И, возможно, на зарождающемся, пока ещё не признанном уважении к нестандартным, пугающим способностям друг друга.

Первая машина ИИЖ — не яркая «скорая», а тёмно-синий микроавтобус без опознавательных знаков, если не считать маленького логотипа на двери — вырулила на площадь, разгоняя клубы снежной пыли. Дверь открылась, вышли два человека в тёмной, немаркой униформе, с сумками с оборудованием. Их лица были спокойны, профессионально-отстранённы.

— Мои, — сказал Артём, сделав шаг навстречу. — Пойду дам инструкции. Ждите здесь. И... приготовьтесь к вопросам. Много вопросов.

Он пошёл навстречу своим коллегам, оставив Веру одну у колодца, рядом с лежащим парнем и плачущей Алёной. Она смотрела ему вслед, потом её взгляд упал на свою руку, на пальцы, которые всё ещё слегка дрожали от адреналина. Она сжала и разжала кулак, будто проверяя, всё ли в порядке, всё ли на месте.

И из складок её капюшона, из тени между воротником и шеей, выползла та самая тень. Бесформенная, тёплая, тяжёлая. Она обвилась вокруг её запястья, как живой браслет из тёмного дыма, и на мгновение стала чуть плотнее, чуть реальнее.

«Интересный человек, — прошептал Морфий прямо в её сознание, голосом, похожим на шелест сухих листьев под ветром. — Упрямый. Глупый. Слепой. Но... не совсем безнадёжный. В нём есть трещина. В его аккуратном мире. Теперь туда может просочиться свет. Или тьма.»

«Заткнись, — мысленно, но без прежней злости сказала Вера, глядя на приближающихся людей в униформе. — Ты тоже часть этой тьмы.»

«Нет. Я — то, что выросло в трещине. Как мох. Или гриб. Ни свет, ни тьма. Просто жизнь, которая нашла способ», -

пробормотал Морфий и снова растворился в складках одежды, оставив лишь лёгкое, почти неощутимое давление на запястье.

Она посмотрела на колодец, на чёрную, неподвижную воду, в которой отражались мигающие огни гирлянд и тёмное зимнее небо. Где-то там, в этом городе, в этих переулках и подворотнях, ходил человек, который умел превращать живых людей в кукол на невидимых, жгучих нитках. Который считал, что дарует им чудо, а на деле давал лишь зеркало их самых тёмных, неоформленных желаний. И теперь у неё появился не самый удобный, раздражающий, но, возможно, единственно полезный союзник в поисках его. Союзник из самого сердца системы, которую она презирала.

«Большая уборка», — вспомнила она слова Артёма из их первой встречи. Слабый, почти невесомый улыбка тронула её губы.

«Да уж. Похоже, ты был прав, казённый. Только вот щётка и совок нам явно не подойдут. Придётся искать что-то посерьёзнее.»

А вокруг падал снег, слепой и равнодушный, пытаясь укрыть белым одеялом все трещины, все следы, всю боль, что осталась на площади в этот предновогодний вечер.