Колодец желаний. Исполнение наоборот

ГЛАВА 15: БРИФИНГ ДЛЯ ПРИЗРАКОВ

1.

Конференц-зал № 3 Института Исполнения Желаний был спроектирован так, чтобы подавлять любое буйство мысли. Низкий потолок, стены цвета застывшей овсянки, длинный полированный стол. Стулья с жёсткими спинками стояли как солдаты на параде. Воздух пах старым ковром, пылью и унынием. Идеальное место, чтобы похоронить надежду под кипой бумаг.

Без пятнадцати полночь 31 декабря за этим столом собрались те, кого Стас Воробьёв в сердцах называл «призраками системы». Начальники отделов — мужчины и женщины в выцветших свитерах и строгих блузках, с лицами, на которых годы работы с чужими мечтами оставили выражение перманентной, вежливой усталости. Они сидели, попивая чай из одинаковых белых кружек с логотипом ИИЖ, и смотрели на Артёма и Веру с вежливым, но абсолютно непробиваемым скепсисом.

Сам Стас восседал во главе, похожий на уставшего медведя, загнанного в угол. Он водил пальцем по распечатке протокола «Тихий час», не глядя на собравшихся.

— Итак, коллеги, — его голос прозвучал хрипло, — чрезвычайная ситуация. Инженер Каменев и... консультант Полякова настаивают на экстренном совещании. Утверждают, что располагают информацией, способной изменить нашу стратегию. Даю им слово. Пять минут. Без эмоций, только факты. Начинайте, Каменев.

Артём, стоя у края стола рядом с проекционным экраном, почувствовал, как под взглядами двадцати пар глаз его галстук превращается в удавку.

Всё по регламенту. Формулируй чётко. Не давай эмоциям исказить данные.

Он откашлялся, и звук прозвучал неестественно громко в гробовой тишине.

— Уважаемые коллеги. Данные, полученные в ходе трёх вылазок на объект в промзоне, известный как фабрика «Большевичка», подтверждают наличие высокоэнергетической, неклассифицированной установки. Её цель — не точечная диверсия, а масштабное воздействие на Эфир Намерений города через носитель Колодца на Площади Последнего Звона в момент пиковой нагрузки, то есть в новогоднюю полночь.

На экране позади него появились снимки, сделанные планшетом и сканером: мутный кристалл, схема энерговыделения, показания спектрометра. Раздались негромкие покашливания. Начальник отдела логистики, сухопарый мужчина с вечно поджатыми губами, поднял руку, будто на лекции.

— Инженер Каменев. Эти данные... они получены с санкции? Соблюдены ли протоколы полевого исследования в потенциально опасной зоне? Пункт 7.4 «Положения о внеплановых...»

— Ситуация была признана нештатной, уровень угрозы — критический, — отчеканил Артём, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Его мозг лихорадочно выуживал нужные параграфы. — Статья 14 Устава допускает действия на усмотрение полевого оператора при угрозе...

— Мы знаем Устав, — мягко, но непреклонно перебила его начальница архивного отдела, немолодая женщина с шиньоном и острым взглядом. Это была Любовь Петровна, но сейчас она выглядела не как добрая фея архива, а как инквизитор, оценивающая дрова для костра. — Вопрос в другом. Вы утверждаете, что эта установка способна «заразить» Колодец. На каком принципе? Технически. Не на каком параграфе, а на какой физике процесса.

Артём замялся. Язык отчётов вдруг оказался беспомощным, как тупой нож. Как объяснить принцип «вируса идеи» на сухом канцелярите? Он видел схему, чувствовал её абсурдную логику, но слова застревали где-то между горлом и разумом.

— Установка не просто усиливает желания, — начала говорить Вера.

Все головы повернулись к ней. Она стояла чуть поодаль, прислонившись к стене, руки скрещены на груди. На ней не было бейджа, её кожаная куртка и взлохмаченные рыжие волосы резко контрастировали с казённой обстановкой. До этого момента она молчала, и многие считали её просто немым приложением к Каменеву — психологом, наблюдателем, кем угодно. Теперь же её голос, низкий и ровный, разрезал затхлый воздух зала.

— Она их перерабатывает, — продолжила Вера без тени обычной язвительности. Она говорила как аналитик, докладывающий о рыночных тенденциях, но в каждом слове чувствовалась стальная пружина. — Оператор, известный как Кирилл Левин, действует по принципу алхимика-селекционера. Он собирает сырые, необработанные, чаще всего эгоцентричные желания, отбракованные или проигнорированные нашей системой. Затем, используя гибридную технологию, часть которой основана на старых, нестандартизированных принципах, он их... скрещивает. Очищает от «примесей» — страха, сомнений, этических ограничений. И выращивает некий конгломерат. Квинтэссенцию голого, всепоглощающего «ХОЧУ».

В зале повисла тишина, настолько густая, что был слышен тихий гул вентиляции. Даже чаепитие прекратилось.

— Квинтэссенцию... - медленно повторил начальник отдела кадров, пухлый мужчина с добрым лицом, похожий на большого кота. — Вы хотите сказать, что он создал... новое желание? Синтетическое? Но это же...

— Не совсем новое, — покачала головой Вера. Она сделала шаг вперёд, к столу. Её движения были уверенными, как будто она выступала здесь каждый день.

Она не боится их

, с удивлением подумал Артём.

Она видит их насквозь, и её не пугают их титулы.

— Он создал идею желания. Идеальную, утопическую для его мировоззрения формулу: «ХОЧУ, ЧТОБЫ ВСЁ БЫЛО ПО-МОЕМУ». Без оговорок. Без «но». Без «если». Эта идея записана в энергоинформационную матрицу кристалла-резонатора. В момент, когда через Колодец пройдёт максимальный поток обычных, эмоционально заряженных желаний, он выпустит эту матрицу. Она прицепится к ядру Колодца как вирус к клетке. И после этого любой запрос, проходящий через систему, будет интерпретироваться через эту призму. Буквально. Без адаптации. Хочешь миллион — получишь падающую с неба пачку купюр, которая задавит троих прохожих. Хочешь любви — получишь одержимого маньяка. Хочешь мира — получишь всеобщий ступор.

Она замолчала, дав словам осесть. В зале начался ропот, похожий на шум прибоя перед штормом.

— Фантастика! — фыркнул начальник логистики, отодвигая кружку. — Желание — это не компьютерный код! Его нельзя «записать» и «внедрить»! Это живой, спонтанный...

— А почему нет? — неожиданно встряла Любовь Петровна. Все взгляды переметнулись на неё. Она сидела прямо, её тонкие пальцы с жёлтыми от времени пятнами перебирали край папки, лежащей перед ней. — Мы же сами классифицируем желания, присваиваем им коды, оцениваем их энергопотенциал. Мы давно превратили живую эмоцию в данные для «МЕЧТАтеля». Левин просто пошёл дальше по пути, который мы же и проложили. Он не классифицирует. Он... синтезирует. Создаёт эталон. Идеал, с его точки зрения.

— Идеал хаоса, — мрачно добавил Стас, не отрывая глаз от бумаг. Но его пальцы перестали водить по строчкам. Они сжали край листа.

— Именно, — кивнула Вера. — Но здесь ключевой момент, который все упускают. Он — не причина болезни. Он — симптом. Яркий, опасный, гнойный симптом той самой болезни, от которой, как он считает, он лечит.

Теперь на неё смотрели уже не со скепсисом, а с настороженным, неприятным интересом, с каким смотрят на хирурга, вскрывающего нарывы.

— Объясните, — коротко бросил Стас, подняв на неё глаза. В них Артём увидел не усталость, а острую, хищную внимательность.

— Он прав в одной простой и страшной вещи, — сказала Вера, и её голос на секунду дрогнул, выдав колоссальное внутреннее напряжение. — Наша система... она даёт сбой. Не технический. Этический. Мы созданы, чтобы исполнять желания. Но в погоне за безопасностью, за предсказуемостью, за отсутствием жалоб и судебных исков... мы научились их кастрировать. Мы берём яркую, живую, иногда нелепую и опасную мечту и превращаем её в... в социальный пакет. В грамоту «Лучшему сотруднику». В выигрыш в лотерею на пятьсот рублей. Мы выхолащиваем саму суть чуда — его непредсказуемость, его способность перевернуть жизнь, а не просто слегка подправить её курс. Люди это чувствуют на уровне инстинкта. Они разочаровываются. Их желания мельчают, становятся потребительскими, словно они заказывают еду в приложении: «хочу счастья, но без глютена и с доставкой до двери». А когда появляется кто-то, кто предлагает им «настоящее» чудо, пусть и в виде кошмара, пусть за неимоверную цену... они идут за ним. Потому что любое, даже самое уродливое чудо, лучше, чем его безопасная, пластиковая подделка.

Она обвела взглядом зал, бросая вызов молчанию, и этот взгляд был подобен лезвию.

— Кирилл Левин — не сумасшедший маньяк в вакууме. Он — зеркало. Зеркало, в котором с кривым, гротескным смехом отражается наше собственное выгорание. Наша бюрократизация магии. Наша трусливая боязнь той самой силы, которая нам доверена. Он предлагает не разрушение. Он предлагает альтернативу. Ужасную, смертоносную, но альтернативу. И пока мы не предложим свою — настоящую, живую, человечную — мы его не победим. Можно сжечь его фабрику, можно поймать его самого. Но идея останется. Идея о том, что настоящее чудо должно быть диким, эгоистичным и безответственным. И найдётся другой Левин, который подхватит это знамя. Или, что хуже, люди сами начнут верить в это.

В зале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь скрипом кресла. Даже скептически настроенные начальники отделов смотрели теперь не на Веру, а куда-то внутрь себя, в пространство за своими табличками с должностями, как будто проверяя, нет ли и в их душе того самого холодного, профессионального разочарования, о котором она говорит.

Артём смотрел на неё, и его охватывало странное, двойственное чувство — смесь гордости и леденящего ужаса. Она формулировала то, что он сам годами боялся признать, даже в самых тёмных уголках своих ночных мыслей. И делала это яснее, жёстче и убедительнее, чем он когда-либо смог бы.

Она видит суть. Всегда видела. Просто раньше она использовала это зрение, чтобы всё отрицать. А теперь...

— И какую альтернативу предлагаете вы, консультант Полякова? — спокойно, почти бесстрастно спросил Стас. В его голосе не было ни одобрения, ни порицания. Был только тяжёлый, неподдельный интерес старого волка, учуявшего новый след.

— Не я, — покачала головой Вера, и в её тоне впервые прозвучала не уверенность, а что-то вроде смирения. — Её предлагает сам город. Точнее, то, что в нём ещё осталось живого, несмотря на всю нашу работу, всю нашу «оптимизацию». Не громкие, эгоистичные «хочу». А тихие. Упрямые. Скучные, если хотите. Человечные. Желание, чтобы дети не болели. Чтобы хватило на жизнь до зарплаты. Чтобы помириться с тем, с кем поссорился двадцать лет назад. Чтобы в доме было тепло. Чтобы твой город... оставался домом. Не идеальным, не сказочным, но своим. Чтобы он просто был.

— Вы предлагаете заменить один вирус другим? — съязвил начальник логистики, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Звучала усталая насмешка. — «Вирусом доброты и взаимопонимания»? Это звучит как слоган для соцрекламы.

— Нет, — твёрдо вмешался Артём, чувствуя, что настал его черёд, его долг — перевести её идеи на язык, который здесь поймут. — Мы предлагаем не вирус. Мы предлагаем... антитело. Или, если угодно, хотим напомнить Колодцу его изначальную, протокольную функцию. Он же не просто исполнялка, не «аппарат по выдаче благ». Он — фокус. Узел. Место связи людей между собой через их желания. Левин хочет эту связь разорвать, оставив только одинокие, воющие в пустоте «я». А мы хотим её усилить. Не подавить желания, а перенаправить их энергию. Предложить Колодцу в момент выбора не паразитическую идею-вирус, а... саму основу связи. Принцип «мы». Коллективное намерение. Чтобы он сам, как сущность более высокого порядка, смог распознать и отвергнуть заражение.

— На каком основании вы предполагаете, что Колодец — «сущность», способная на выбор? — спросила Любовь Петровна, но в её голосе не было вызова. Был тот же интерес, что и у Стаса. — У нас нет таких метрик. Нет шкалы «сознательности».

— На основании того, что он работал тысячу лет до нас, — тихо, но отчётливо сказала Вера. — И как-то обходился без наших протоколов, должностных инструкций и квартальных отчётов. Возможно, стоит допустить, что мы не до конца понимаем инструмент, которым пытаемся управлять.

Тут Любовь Петровна медленно, почти церемониально открыла папку, которая лежала перед ней. Она достала оттуда не свежую распечатку, а несколько пожелтевших, хрупких листов бумаги, исписанных аккуратным, старомодным почерком с завитушками. Бумага была настолько древней, что, казалось, рассыплется от прикосновения, и пахла не пылью, а чем-то вроде сухих трав и времени.

— Интересное совпадение, — сказала она, и в её голосе зазвучали странные, почти театральные нотки. — Пока вы, милые, бегали по заброшенным фабрикам, я, по наводке инженера Каменева, порылась в самом глубоком фонде. Туда, куда даже я заглядываю раз в пятилетку, и то с молитвой. По запросу об «иных, неканонических методах взаимодействия с узловыми точками Эфира». И нашла кое-что... неучтённое.

Стас нахмурился, взял верхний лист с величайшей осторожностью, будто это была крыло бабочки. Его глаза, привыкшие бегать по столбцам цифр, медленно пробежали по выцветшим строчкам.

— Это... это не техническое описание. Это даже не инструкция. Это...

— Это то, что в старину называли «Договором с Местом», — пояснила Любовь Петровна. Все в зале замерли, ловя каждое слово. — Не юридический документ. Поэтический. Свод... не правил. Принципов. Написан, судя по всему, первыми поселенцами, которые обосновались у этого Колодца. Теми, кто понял его природу не как инструмента, а как партнёра. Или, может, как соседа.

Она поправила очки и прочла вслух, и её тихий, ровный голос вдруг наполнился странной, торжественной интонацией, не оставляющей сомнений в подлинности текста:

«...И да будет известно потомкам: Колодец семи ключей не слуга, не господин. Он — мост. Мост между сердцем единым и сердцами многими. Желание, брошенное в глубину его, есть не требование, а просьба. И не монета плата за неё, а доверие. Ибо исполняет он не букву, а суть. Суть, очищенную тишиной падения и мудростью глубины...»

Она перевела дух, посмотрела поверх очков на собравшихся, и в её взгляде была тайна.

«...И потому заповедь первая: желай не только для себя, ибо эхо твоего хотения ударит в сердце другого. Заповедь вторая: желай ясно, но не жадно, ибо жажда ослепляет и суть искажает. Заповедь третья: прими то, что дано, ибо Колодец видит связи, тебе неведомые, и путь, им избранный, ведёт к гармонии, а не к раздорам...»

— Гармонии, — пробормотал Стас, опуская лист, как что-то очень тяжёлое. — Слово-то какое... архаичное. Не из нашего оперативного лексикона.

— Именно, — кивнула Любовь Петровна. — Мы давно забыли про «мост», про «суть», про «гармонию». Мы видим в Колодце сервер, который иногда лагает. Левин видит в нём рупор для своего манифеста. А он... он, возможно, может быть и тем, и другим. Или чем-то большим. В тексте есть упоминание о «тёмных днях», когда «мост колебался от крика многих „я"». И о том, как его «вернули к тишине общим шёпотом „мы"».

Она посмотрела на Артёма и Веру, и в её взгляде была не просто снисходительность мудрой старушки, а нечто вроде инвестиции. Доверие капитана к экипажу перед последним броском.

— Ваша гипотеза, дети, не нова. Она очень, очень стара. И, судя по этому тексту, она уже когда-то — в иных формах — работала.

В зале снова воцарилась тишина, но теперь она была другого качества. Не скептическая, не враждебная, а тяжёлая, задумчивая, полная неудобных мыслей. Даже начальник логистики перестал ёрзать и смотрел в свою пустую кружку, словно надеясь найти на дне ответы.

Стас откинулся на спинку своего потёртого кожанного кресла, закрыл глаза. Минуту. Другую. В тишине было слышно, как за окном воет позёмка. Наконец он открыл глаза. В них не осталось ни усталости, ни сомнений. Было только холодное, ясное решение.

— «Тихий час», — произнёс он, отшвырнув от себя папку с протоколом. Листы рассыпались по столу. — Полное отключение Колодца от Эфира на время пиковой нагрузки. Технически — перерезать мост, чтобы по нему не прошёл враг. Тактически верно. Стратегически... самоубийственно. Мы убьём саму идею. Убьём веру тысяч людей, которые придут сегодня на площадь. Мы сыграем на руку Левину, даже не встретившись с ним в бою. Мы подтвердим его правоту: система боится настоящей магии и предпочитает её просто выключить.

Он уставился на Любовь Петровну.

— Этот «Договор»... он даёт метод? Конкретную технику? Алгоритм действий для сегодняшней ночи?

— Нет, — покачала головой старушка, и в её глазах мелькнула тень сожаления. — Только философию. И один намёк. На «общий шёпот». На коллективное, сфокусированное намерение. Как его создать технически, как его «вшить» в систему, которая для этого не предназначена... там не сказано. Древние, видимо, обходились без интерфейсов.

Стас перевёл взгляд на Артёма. Взгляд скальпеля.

— Каменев. Ты говорил о «предложении альтернативы» в момент выброса вируса. Как технически? Мы не можем просто выйти на площадь и начать «желать всем миром». Нужен интерфейс. Носитель. Энергия. И точка входа в ядро системы, защищённая двадцатью уровнями протоколов. У нас есть часы, а не месяцы на разработку.

Артём почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Это был момент. Шанс, выкованный из отчаяния и старых бумаг. Его ум, годами тренированный на решении бюрократических головоломок, начал работать с лихорадочной скоростью, выстраивая схему из обрывков идей.

— Для этого... нужны две точки доступа, — начал он, и голос его звучал более уверенно, чем он себя чувствовал. — Первая — легальный, административный доступ к ядру системы Колодца. К его «админке», если угодно. Чтобы иметь возможность не блокировать входящий поток желаний, а... предложить ему новый маршрут. Новый фильтр поверх штатного. Это может сделать только человек с максимальным уровнем допуска, вшитым в его служебный идентификатор. Инженер ИИЖ, работающий непосредственно с контуром контроля.

— Ты, — констатировал Стас. — Твой пропуск имеет приоритет «Омега» после инцидента с Алёной. Ты в курсе?

Артём кивнул. Он не был в курсе. От этого стало ещё страшнее.

— Да. Вторая точка — это прямая, «аналоговая» связь с Эфиром Намерений. Минуя все наши системы, фильтры, протоколы, все эти преобразователи и стабилизаторы. Чтобы услышать тот самый «общий шёпот» напрямую. Уловить его, усилить и... подать в ядро как пакет данных. Как живой образ. Как идею-антитело. — Он посмотрел на Веру. Морфий на её плече слегка пошевелился, и его бесформенная тень на стене качнулась. — Это может сделать только человек с уникальной, нерегламентированной, «бракованной» связью с Эфиром. Чья собственная воля, её эмоциональный фон, уже является каналом, пусть и забитым шумом неверия.

Все взгляды устремились на Веру. На Морфия, неподвижно сидящего у неё на плече, который при таком внимании съёжился в тугой, колючий комок.

— Нелицензированный канал, — пробормотал кто-то из начальников отдела безопасности. — Паразитическая сущность. Это запрещено правилами...

— Да, — перебила его Вера. Она не отводила глаз от Стаса, смотря на него как равный на равного. — Морфий — это канал. Грязный, зашумлённый, нестабильный, но прямой. Он чувствует желания. Особенно ложные, неискренние. А значит, теоретически, может быть перенастроен на чувствительность к обратному — к тем желаниям, что не лгут даже самим себе. К тихим, упрямым, настоящим. Я... могу попытаться это сделать. Настроить его. Не на поиск лжи, а на поиск правды. Той самой тихой правды, о которой я говорила.

Стас долго смотрел на них обоих, переводил взгляд с Артёма на Веру и обратно. Его лицо было непроницаемой маской профессионального управленца, но в уголках глаз собрались лучики морщин, говорящие о титаническом напряжении. Потом он медленно, как бы нехотя, кивнул.

— Хорошо. — Слово прозвучало как приговор. — Протокол «Тихий час» отменяется. Не утверждается комитетом. — В зале пронёсся коллективный, сдавленный вздох, смешанный с ужасом и странным, щемящим облегчением. — Вместо него, в порядке исключения и на свой страх и риск, я инициирую... назовём это «Протокол В». «Благодарение». — Он усмехнулся кривой, безрадостной улыбкой. — Звучит идиотски, сентиментально и абсолютно ненаучно. Но, чёрт возьми, у нас закончились научные идеи.

Он встал, опершись ладонями о стол. Весь его грузный вид теперь излучал не усталость, а грубую, решительную силу.

— Слушайте постановку задачи. В период пиковой нагрузки на узел «Колодец», ориентировочно с 23:55 31 декабря до 00:05 1 января, силами Института осуществляется попытка перенаправления общего потока желаний через ядро системы с параллельным внедрением конкурирующего энергоинформационного паттерна — идеи коллективного, неэгоцентричного намерения. Цель: не допустить инфицирования ядра вирусом Левина, предложив ему устойчивую, эмерджентную альтернативу, сформированную из аутентичных желаний жителей Хотейска.

Он указал пальцем на Артёма, и этот жест был подобен назначению в атаку.

— Каменев, вы — «проводник». Вы обеспечиваете легальный доступ к ядру и всю техническую сторону внедрения. Все ресурсы ИИЖ, все оставшиеся свободные мощности «МЕЧТАтеля», весь склад полевого оборудования — в ваше безоговорочное распоряжение. Готовьте интерфейс, алгоритмы сопряжения, чертите схемы, берите людей. Ваша задача — создать «шлюз», через который можно будет провести «антитело». У вас... - он посмотрел на большие часы на стене, стрелки которых неумолимо ползли вперёд, -...менее двадцати трёх часов. Сбой — крах. Невыполнение — крах. Паника — крах. Понял?

— Понял, — сказал Артём, и его собственный голос прозвучал ему чужим.

Потом палец, подобный дулу, перешёл на Веру.

— Полякова, вы — «резонатор». Или «антенна». Ваша задача — найти, собрать и сфокусировать тот самый «шёпот». Как — понятия не имею. Это вне моего опыта. Консультируйтесь с Любовь Петровной, с архивами, с этим вашим... компаньоном. Гуляйте по городу, слушайте, впитывайте. Нам нужен не абстрактный «мир во всём мире». Нам нужен конкретный, яркий, эмоционально заряженный образ. Идея Хотейска, ради которой стоит этот город спасать. Не памятники, не институт, а то неуловимое «что-то», что заставляет людей здесь оставаться. Найдёте его — передаёте Каменеву. Он попытается это «что-то» превратить в данные и загрузить в ядро. Сбой — крах. Невыполнение — крах. Потеря контроля над каналом — крах и, вероятно, смерть. Поняла?

— Поняла, — кивнула Вера. Её лицо было бледным, но спокойным.

Стас обвёл взглядом зал, и теперь в его взгляде не осталось места для дискуссий.

— Всем остальным — максимальное, титаническое обеспечение. Лёша! — Молодой программист вздрогнул. — Ты отвечаешь за стабильность всех каналов связи с площадью и за «забор» сырых данных о потоке желаний в реальном времени. Малейший глюк — ты кричишь так, чтобы тебя было слышно в соседней области. Галя! — Архивариусша взметнула голову. — Подними все архивы, все отчёты, все намётки по паттернам групповых желаний, массовых настроений, коллективных эмоциональных выбросов за последние... да за все годы, что есть! Ищи аналоги, ищи прецеденты. Остальные руководители отделов — на позиции по плану «Бесперебойник», но не для отключения узла, а для стабилизации энергопотоков в радиусе пятисот метров от площади. Создайте буфер, кокон, что угодно. Малейшая аномалия, всплеск, искажение — немедленный личный доклад мне или Каменеву. Вопросы?

Вопросов не было. Было лишь ошеломлённое, потрясённое молчание. Они только что приняли решение, противоречащее всем инструкциям, всем годам тренировок, самой логике их работы. Они решили не блокировать магию, не управлять ею сверху, а вступить с ней в танец, исход которого был неизвестен. В воздухе висел запах страха, но под ним — едва уловимое, шипящее напряжение авантюры.

— Тогда разойдись, — хрипло, но громко сказал Стас. — И да поможет нам всем... этот ваш проклятый «мост».

Люди стали медленно, нехотя расходиться, словно во сне. Разговоры их были приглушёнными, отрывистыми, полными технических терминов, за которыми скрывалась паника. Кто-то уже звонил подчинённым, кто-то лихорадочно листал планшеты. Комитет призраков ожил, и в этом оживании было что-то жуткое.

Артём и Вера остались стоять у стола, островок неподвижности в расходящемся потоке. Они смотрели друг на друга поверх пустых кружек и разбросанных бумаг, и в этом долгом, молчаливом взгляде было всё: леденящий душу ужас перед невероятностью того, что предстоит; тлеющая, как уголёк под пеплом, искра безумной надежды; и нечто новое, возникшее только что, — глубокое, немое, выстраданное доверие. Доверие к тому, что другой не подведёт в самую последнюю, решающую секунду.

— Ну что, резонатор, — тихо, только для неё, сказал Артём. Голос его сорвался на полуслове. — Готовы услышать шёпот целого города? И не сойти с ума от этого гула?

— Готова, проводник, — так же тихо, без тени улыбки, ответила Вера. В её зелёных глазах отражался тусклый свет люминесцентных ламп. — Только бы город оказался готов прошептать что-то внятное. А то кроме мата и списка покупок я от него пока ничего не слышала.

Она повернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Морфий катился за ней по полу, оставляя едва заметный влажный след, похожий на тень. Артём вздохнул, собрал свои планшеты и потянулся к папке с древними листами, но Любовь Петровна легонько хлопнула его по руке.

— Оставьте, милый. Это вам уже не поможет. Идите, делайте своё дело. А это... это я ещё поизучаю. Мало ли какие ещё сюрпризы старина приготовила.

Артём кивнул и вышел в коридор, уже наполнявшийся неестественно бодрой, лихорадочной суетой. За его спиной в конференц-зале остались пустой стол и пожелтевшие листы «Договора», лежащие на полированной поверхности, как немой вызов всему, во что он когда-то свято верил. Вызов, который ему предстояло принять.

2.

Коридоры ИИЖ, обычно погружённые в послеполуденную сонную истому, теперь напоминали разворошенный муравейник. Везде сновали люди с папками, планшетами, катушками кабелей. Где-то кричали про «полевые стабилизаторы третьего типа», где-то ругались из-за того, что кто-то занял единственный исправный квантовый анализатор спектра. Воздух вибрировал от низкого гула голосов, звонков и предупредительных сирен тестовых запусков. Артёма, едва он вышел из зала, тут же окружили трое техников из его отдела с ворохом вопросов и проблем.

— Артём Сергеевич, на складе нет достаточного количества фазовых корректоров! По спецификации нужно двенадцать, а есть только три, да и те...

— Каменев, «МЕЧТАтель» выдаёт ошибку при попытке смоделировать нагрузку на ядро выше 150 %! Система защиты блокирует...

— Нам нужен доступ к чертежам контура безопасности ядра! Без этого мы не можем проектировать шлюз!

Артём на секунду закрыл глаза, ощущая, как его голова вот-вот взорвётся. Пять лет тренировок, бесконечные учения на случай «К-12» (несанкционированное воздействие на узел) — и всё это оказалось бесполезным. Ни один протокол не предусматривал «внедрения альтернативного паттерна». Ему предстояло изобрести велосипед, причём из подручных средств и за несколько часов.

— Тише, — сказал он, и его голос, к его же удивлению, прозвучал спокойно и властно. — Иванов, возьми людей, идите на старый склад в подвале третьего корпуса. Там должны быть корректоры старого образца, с красными маркировками. Они неидеальны, но через адаптер их можно впаять в схему. Петрова, пошли мне отчёт об ошибке «МЕЧТАтеля», я посмотрю, что можно снять с защиты вручную. Сидоров, запрос на чертежи уже ушёл к Любови Петровне, ждите ответ в системе. Всем — по местам. Через час — сбор у меня в лаборатории с готовыми вариантами. Не идеальными. Рабочими.

Люди, получив чёткие, пусть и безумные команды, кивнули и разбежались. Артём потёр переносицу. Он должен был стать теперь не просто инженером, а дирижёром этого хаоса. И где-то в этом городе сейчас бродила Вера со своим шипящим комком тьмы, пытаясь услышать то, чего, возможно, не существовало.

Он направился к себе в лабораторию, мысленно уже собирая каркас будущего «шлюза». Нужно было создать интерфейс, который смог бы принять от Веры... что? Эмоциональный импульс? Образ? И преобразовать его в структурированный пакет данных, который не будет отторгнут защитными системами ядра как вирус.

Как если бы тебе нужно было перелить поэзию в формат налоговой декларации, да так, чтобы компьютер, читающий её, заплакал.

Первой проблемой был Морфий. Канал нестабильный, незаконный. Его сигнал нужно было очистить от фонового шума цинизма и страха самой Веры. Для этого нужен фильтр, аналоговый, не цифровой. Артёму пришла в голову идея — использовать резонансный контур на основе... эмоционально нейтрального, но живого материала. Что-то вроде обратной связи. Он схватил планшет и начал чертить схему, в центре которой был условный значок «Морфий (канал П.)», а вокруг — цепь из символических «стабилизаторов». Одним из них мог бы быть... Дед Михаил. Его спокойствие, его связь с прошлым Колодца. Другим — та самая Бабуля с котом, чьё ежедневное, ритуальное, неэгоистичное действие было чистым, немым желанием. Они могли стать живыми «конденсаторами», накапливающими и очищающими тот самый «шёпот».

Второй проблемой было ядро. Доступ был, но любая попытка загрузить в него нестандартный код запустит все системы защиты. Нужно было создать «троянского коня» — пакет, который выглядел бы как штатное обновление протоколов или экстренный патч. Артём вспомнил про старый, не закрытый до конца баг в системе логирования желаний. Через него можно было провести ограниченный пакет данных прямо в буфер обмена ядра, минуя часть проверок. Рискованно. Если защита сработает, его доступ будет отозван навсегда, а ядро может уйти в глухую перезагрузку — тот самый «Тихий час», но принудительный и необратимый.

Он углубился в работу, и время перестало существовать. В лабораторию то и дело вбегали люди, приносили отчёты, уносили новые задания. Воздух наполнился запахом паяльной кислоты, озона и холодного кофе. На большом экране постепенно росла схема «Протокола Б», обрастая проводами, чипами, стрелочками и грозными красными надписями «Риск!».

3.

Вера вышла на улицу, и зимний воздух ударил в лицо, как ледяная перчатка. После духоты зала это было почти облегчением. Площадь Последнего Звона была почти пустынна в этот предрассветный час. Только дворники медленно сгребали снег, да изредка пробегали запоздалые гуляки. Колодец стоял в центре, чёрный и безмолвный, облепленный инеем, словно огромный, спящий зверь.

Морфий, сидя у неё на шее под воротником, тихо шипел, улавливая остаточные эмоции с площади: похмельную тоску, усталость, смутное ожидание праздника, которое уже начало окрашиваться тревогой.

«Шепчут, — прошелестел у неё в сознании голос Морфия. — Все шепчут. Один про горячие щи, другой про долги, третий про то, чтобы она наконец позвонила... Слабенько. Жалко. Ничего цельного. Ничего громкого. Только шум».

— Это и есть то, что нам нужно, — пробормотала Вера, закуривая. Дрожь в руках была не только от холода. — Не громкое. Тихое. Настоящее. Отфильтруй крик. Ищи шёпот.

«А если его нет? Если город уже весь состоит из крика и тишины между криками?»

— Тогда мы все умрём под красивый салют, — цинично ответила она себе и Морфию. — Ищи.

Она пошла, не имея плана. Куда идти, чтобы услышать «шёпот города»? В архив? К Деду Михаилу? Её ноги сами понесли её в сторону Старого Пригорода, туда, где город был меньше, тише, человечнее.

Она шла по узким, искривлённым улочкам, где деревянные дома щерились облупившейся резьбой, а из труб вился тёплый, печной дымок, пахнущий берёзовыми поленьями. Здесь ещё не проснулись. В одном окошке горел свет — на кухне, наверное, кто-то рано встал, чтобы приготовить праздничный торт. Вера остановилась, прислушалась. Морфий натянулся струной.

«...чтобы у внучки всё получилось... чтобы тесто поднялось... чтобы они приехали...»

Не слова, а смутные, тёплые обрывки заботы, смешанные с лёгкой тревогой. Не желание-требование. Желание-забота. Один кирпичик.

Она шла дальше. Возле колонки с водой, уже почти архаичной, стоял бородатый мужчина в телогрейке, умывался ледяной водой, громко фыркая. От него волной шла усталость и... удовлетворение?

«...всё, смена закончена, теперь домой, к ним, за стол... главное, чтобы транспорт ходил...»

Ещё кирпичик. Простой. Человечный.

Возле маленького магазинчика «Всё для дома» стояла пожилая женщина, разгружая ящики с мандаринами. От неё исходило упрямое, стоическое

«...надо, значит надо... детям помочь... хоть немного, но своё...»

И снова — не «хочу миллион», а «хочу справиться». Ещё один.

Вера шла, и постепенно, сквозь привычный для неё фон лжи, раздражения и мелких склок, который улавливал Морфий, начала проступать другая мелодия. Не громкая, не весёлая. Сбивчивая, как сердцебиение уставшего человека. Но она была. Желание, чтобы близкие были здоровы. Чтобы хватило сил. Чтобы мир не рухнул в очередной раз. Чтобы праздник, несмотря ни на что, удался.

Это не было мощным, единым потоком. Это были тысячи, миллионы отдельных, слабеньких ручейков, большинство из которых даже не осознавались как «желания». Они были просто частью жизни, её фоном. Как шум города. И именно этот шум, этот гул повседневности, а не громкие заявки в Колодец, и был тем самым «мы».

Но как это ухватить? Как превратить этот гул в чёткий сигнал? Вера подняла голову. Она вышла на небольшую площадку, где стояла старая, покосившаяся качель. И тут она увидела её — Бабулю с котом. Старушка, аккуратная, в платочке, медленно шла по своему ежедневному маршруту к колодцу. Вера замерла, наблюдая. Бабуля подошла к колодцу, достала из сумки не корочку, а целую булку хлеба. Аккуратно разломила её пополам. Одну половину бросила в чёрную прорубь колодца, прошептав что-то. Другую — раскрошила и бросила на землю прилетевшим голубям.

И тут Вера почувствовала это. Не через Морфия. Сама. Волну... ничего. Совершенной, кристальной пустоты желания. Не отсутствия, а чистоты. Бабушка ничего не просила для себя. Она... благодарила. Или просто делилась. Это действие было настолько простым, настолько лишённым какого-либо эгоизма, что оно резонировало с Эфиром не как запрос, а как... камертон. Оно не вызывало отклика-исполнения. Оно настраивало пространство вокруг, делая его чуть устойчивее, чуть спокойнее.

«Вот он, — прошелестел Морфий, и в его «голосе» впервые не было сарказма. Было изумление. — Якорь. Она — живой якорь. Её ритуал — не желание. Это... противовес».

Вера медленно подошла к старушке, когда та закончила и повернулась, чтобы идти обратно.

— Здравствуйте, — тихо сказала Вера.

Бабуля подняла на неё ясные, совсем не старческие глаза.

— Здравствуй, милая. Холодно сегодня. Ты к Колодцу?

— В каком-то смысле. Я... я пытаюсь понять, как он работает.

— А он и не работает, — улыбнулась старушка, поглаживая рыжего кота, свернувшегося у её ног. — Он просто есть. Как река. Люди кидают в него свои камушки-желания, а он несёт их куда надо. Иногда на мель, иногда в омут, иногда в море. Моя задача — просто иногда кинуть хлеба, чтобы рыбкам было что поесть в этой реке. Чтобы не одичала она совсем.

И она пошла своей дорогой, оставив Веру стоять в ошеломлении. Простая метафора. Но в ней была бездна смысла. Колодец — не автомат. Он — стихия. И управлять стихией нельзя. Но можно... направлять её, создавая течение. Ритуал старушки создавал слабое, но постоянное течение добра, благодарности, которая не требовала ничего взамен. Это и был «общий шёпот» в его чистейшем виде — не просьба, а дар.

Вера поняла, что ищет не один громкий голос. Она ищет способ усилить, сфокусировать это тихое, разрозненное течение. Сделать так, чтобы в реку желаний в новогоднюю полночь влился не яд, а чистый, мощный поток этого самого «благодарения», этого «желания-дара». Чтобы он пересилил, смыл вирус Левина.

У неё появилась идея. Безумная, как и всё в этот день. Она достала телефон и набрала номер «Дыни».

— Денис, это Полякова. Срочно. Мне нужен доступ ко всем публичным городским чатам, форумам, группам в соцсетях. Не к официальным, к тем, где люди просто болтают. И возможность отправить в них одно сообщение от анонимного «друга Колодца».

— Вера, ты в курсе, что это почти взлом? — испуганно прошипел «Дыня» в трубку.

— Более чем. Делай. И приготовься бегать. У нас есть чуть больше двадцати часов, чтобы запустить цепную реакцию. Реакцию благодарности.

Она положила трубку и, впервые за этот долгий, бесконечный день, позволила себе слабую, усталую улыбку. План был безумен. Но он был. И в этом уже была победа. Теперь нужно было найти Артёма и объяснить ему, что вместо одного чёткого сигнала им придётся работать с целым хором, которого ещё нужно собрать по всему городу.