Кому много дано, книга 3

Глава 12 Ну, за взаимопомощь!

К моему изумлению, Николай Гнедич сервирует стол сам, хотя оба его приспешника, Щука и Гром, здесь же, на вилле — я только что с ними поздоровался. Видимо, разумных, которые прикрывают твою задницу, ни в коем случае нельзя путать с лакеями — хотя и тем, и другим ты платишь чеканной монетой.

Не то чтобы я был фанатом семейства Гнедичей, однако кое-чему можно поучиться и у врагов.

Бутылка на столе грязноватая, и, похоже, покрыта она скорее крошками известки от текущего ремонта, чем благородной погребной пылью.

— Арагонское, — поясняет Николай, с удовольствием извлекая штопором пробку. — Ну, за укрепление семейных уз!

Почему бы и нет. В вине я не шибко разбираюсь, но это наверняка не бормотуха. И стерлядь знатная. В нашей столовке, конечно, готовят только самые простые блюда, но мне случалось есть не только там, и уже много чего довелось попробовать. Разнообразие рыбы поражает: муксун, таймень, нельма, осетр — и все выловлено в великих сибирских реках, не в лужице выращено. На Земле все эти виды давно или вымерли, или на грани, а тут — просто жратва. И чертовски вкусная!

— Коля, — говорю, — я без морализаторства, если что… Но ты сам-то как думаешь, для попечителя пенитенциарного учреждения подпаивать воспитанников — это вообще нормально? Заведовать колонией — это тебе не бычки в унитазе шваброй топить!

— Тот, кто корит молодых за незрелые речи, пусть обратится к себе — не из камня ведь вышел, из плоти, — Николай философски пожимает плечами. — Проще говоря, не все явились в этот мир умудренными старцами, как ты, Егорушка.

Чуть напрягаюсь, но тут же выдыхаю — похоже, это просто для красного словца ввернуто, господин попечитель любит изъясняться вычурно и фигурально. Да и никакой я не старец, мне на самом деле всего-то двадцать четыре… то есть уже двадцать пять стукнуло бы. А у местного Егора, то есть у меня теперешнего, кстати, скоро девятнадцатый день рождения.

— Не вижу зла в том, что воспитанники проведут малую толику своих безотрадных дней в веселии, — Николай, как обыкновенно с ним бывает под бухло, перешел на смесь античного с нижегородским. — Вино медоструйное радость в сердца нам низвергает, печали развеивая. И вдвое отрадней оно в окружении дев златокудрых.

— Вот кстати, — вскидываюсь. — Хрен с ними, с вином и с тусовками. Но насчет дев, златокудрых или там не очень. Ты же понимаешь, что не приведи Господь? Если я узнаю — а я узнаю, не сомневайся…

— Да ты чо, Егор! — Николай враз переходит на низкий штиль. — Оскорбить меня хочешь? Дуэли с арестантами запрещены кодексом чести… Я, может, не гений педагогики и вообще не идеальный человек, но не подонок же, чтобы в колонии… пользоваться положением… фу, даже думать о таком мерзко! Я нормальный мужчина, меня любят свободные женщины!

Смотрю внутрь — вопрос-то не шуточный, власть и не таких молодчиков развращала. Но внутри Николая ни намека на типичное для лжи помутнение, наоборот, все в сполохах — ярость.

Николай, в общем, действительно не подонок, изнутри видно. И даже еще не конченый алкаш, кстати — пристрастие к выпивке пока не несущая конструкция, оно где-то на одном уровне с позерством, лихостью, неуверенностью в себе, мечтательностью. А в фундаменте — верность, и я догадываюсь, что это верность интересам семьи.

Не подонок, так-то. Просто — Гнедич.

— А вдобавок, — вспоминает Николенька, — у нас ведь грядет помолвка с Ульяной Матвеевной. О каких вообще посторонних женщинах может идти речь… эх. Давай-ка выпьем еще по бокальчику.

Что-то не слышно в голосе дядюшки особенного энтузиазма. Впрочем, в среде сибирского дворянства браки по расчету, без роковых страстей — дело нормальное и обычное. Тут у него в другом проблема: Ульяна отказывается играть свадьбу до моего освобождения, а оно как будто не в интересах Гнедичей. Когда я стану свободным человеком и восстановлю контроль над наследством, у них уже не будет шансов перезаключить на себя Договор. Даже снаружи видно, что Николенька от всех этих интриг не в восторге… но — верность семье.

Значит, будем враждовать, деваться некуда. Хлопаю глазами и спрашиваю с самым невинным видом:

— Слушай, а как к нам загремел этот Юсупов? Что с ним такое случилось, как он так оскандалился?

— Печальная история, — Николай вздыхает и отводит глаза. — Наследник великого рода попался на сотворении магии на территории земщины. У юноши сложная жизненная ситуация… Егор, ты не попробовал вот этого тайменя.

А то тут у всех простые жизненные ситуации… Покладисто пробую этого тайменя — вкусно, кстати. Я, конечно, не ожидал, что Николай просто так возьмет и выложит мне, что с Юсуповым на самом деле, почему он здесь и зачем. Но теперь я точно знаю — дядюшке есть, что скрывать на этот счет.

Жаль, мой новый дар читать мысли не позволяет, разве что определять эмоциональный фон в целом, и то весьма приблизительно. Его главное предназначение вообще в другом.

— Так вот, к превосходным новостям, — фальшиво оживляется дядюшка. — Помнишь, Егор, ты настаивал, что воспитанникам нужно больше сообщения с внешним миром?

Киваю. Было дело. Я так сетевые курсы продавливал и, на будущее, какие-нибудь выездные практики. А то маринуемся тут, как килька, в собственном соку — как это может подготовить к жизни после колонии? Что ребята будут уметь — койку заправлять безупречно да бодро откликаться на перекличках?

— Нашлась просветительская общественная организация, которая заинтересовалась перспективой сотрудничества, — объявляет дядюшка. — Называется «Мост взаимопомощи».

— Да ну? И как же они намерены нам здесь… взаимопомогать?

— Индивидуальная работа с проблемными подростками. Помощь в выборе профессии. Консультации психологов. Щас, у меня где-то был их буклет…

Надо же, на Тверди есть психологи! До этого момента я был в этом не уверен и на всякий случай о них не упоминал.

«Индивидуальная работа»… Кажется, что-то такое говорил недоброй памяти Фаддей Гнедич, Николенькин папенька, оказавшийся в итоге банальным работорговцем. И подразумевал он под этими благородными словами столь же банальную вербовку стукачей. Наверное, надо понимать — это другое.

— Помочь подростку перевести личную «проблемность» — агрессию, апатию, тревогу, конфликтность — в осознанный ресурс для построения будущего, — с выражением читает Николенька по глянцевому проспекту. — Проблема — это сигнал о нереализованной потребности, которую можно направить в конструктивное русло через осознанность и самоопределение.

Все это само по себе звучит здраво — если забыть, что приезжает сюда эта взаимопомощь по приглашению Гнедичей. А что я знаю о настоящих целях Гнедичей? Ну, кроме перезаключения моего Договора для себя? Я, конечно, пуп Тверди и центр мироздания, главная ценность в обитаемой вселенной, но вряд ли ради меня стоит тащить сюда аж целое благотворительное общество.

Значит, Гнедичи пытаются добиться и других целей.

Очевидно, что Николенька не договаривает. И еще — что ему самому это не особо нравится. И изнутри видно, и снаружи — по преувеличенной бодрости. Даже свои нелепые стилизации под античность дядюшка отбросил, чешет приглаженным канцеляритом, подглядывая в буклет:

— Конфиденциальность, безусловное принятие, равенство и уважение, право на ошибку… и всякие другие замечательные принципы. Сотрудники «Моста взаимопомощи» прибудут к нам уже на следующей неделе.

Мда, и право вето мое здесь не сработает — я пресекаю только незаконную деятельность администрации, а тут все выглядит так, что не придерешься. И главное — как бы по моему же запросу.

Пока остается только продолжать наблюдения.

Николенька, воспользовавшись тем, что я задумался и не успел его притормозить, с энтузиазмом откупоривает вторую бутыль вина:

— Ну, за взаимопомощь!

— Мося, сколько тебе повторять — я сам могу свою койку заправить!

— Но ты же ее не заправил-ять, — пожимает плечами Мося. — И вот, я твои шмотки из стирки принес.

— Не надо было! Я бы сам за ними сходил! Ничего бы им не сделалось в тележке.

Вот и что ты с ним будешь делать… Честно говоря, запустил я эту ситуацию. Мося еще осенью по собственной инициативе занял при мне позицию обслуги, и я не протестовал — удобно же… Почти сразу такое это стало казаться совершенно естественным. Это, кстати, в его, Мосиной природе — стремление занять свое место при вожаке и всячески ему угождать. Не фундамент личности — надстройка, что-то приобретенное, вынесенное из жизненного опыта.

Любопытно, каким пареньком Мося был бы, если б не вечный подхалимаж… Но есть еще один нюанс, о котором, так уж вышло, знаю я один: этот снага — убийца. Да, он не хотел, случайно вышло — но преступление есть преступление, и ответственности за него он не понес. И срок у него к концу подходит, сидит-то он за ерунду… Не знаю, в общем, как тут правильно поступить, подвешенная какая-то ситуация.

— Как хочешь, Строгач… — Мося искательно заглядывает мне в лицо. — Вот, чай я тебе принес, с мятой. Две ложки сахара, как обычно.

Как назло, чаю хочется. Глупо отказываться, раз он все равно заварен уже.

Беру кружку и говорю Мосе:

— Давай-ка прогуляемся.

В казарме и в холле лишних ушей хоть жопой ешь, потому все важные переговоры я уже привык вести во дворе. Зимой это бывало некомфортно, в метель особенно, а теперь даже приятно выйти на воздух лишний раз.

Говорю решительно:

— Значит, так, Мося. Прекращай жратву и шмотки за мной таскать. У тебя теперь будут другие задачи. Более ответственные. Считай, что повышение тебе вышло.

Мося аж искриться начинает, и это не иносказание, искорки какие-то вокруг башки вьются. Хорошо, что мы не на мокром полу в душе, сдохнуть из-за Моси второй раз было бы… не интересно. Но как же этот паренек зависит от одобрения вожака…

— Не нравится мне вся эта движуха вокруг Юсупова, нездоровая она какая-то. Вроде он плотно общается только с другими второгодниками и с Бледным, вот уж на кого наплевать, пускай хоть в десны дружит с этим аристократом, хоть сожрет его своими управляемыми слизнями… Но этим же не ограничивается. Я заметил две вещи: некоторые ребята нет-нет да и подходят к этой группе… и они же, и некоторые другие, стали как в воду опущенные. Сперва Аверку за этим заметил, потом Вовчика, потом других пацанов… Может, конечно, оно все случайно так совпадает и особо не значит ничего. Но я хочу, чтобы ты выяснил — что у Юсупова с нашими парнями происходит. Задача понятна? Приступай!

Но Мося не кидается сломя голову добывать информацию, а нерешительно топчется на месте, потом тянет:

— Ну я точно не знаю-на… Слышал кой-чо, но не въехал…

— Слышал? А мне почему не сказал?

— Так ты не спрашивал.

Действительно, я с Мосей своими сомнениями не делился. Как-то в голову не пришло. А мог бы вспомнить, между прочим, про фирменный снажий слух.

— Расскажи что знаешь.

— Да помор этот, Аверка… Он больше всех около Юсупова трется.

— Ты слышал, о чем они говорят?

— Не все, так… — Мося шевелит длинным ухом. — Аверка как будто оправдывался, ска, перед этим мажором. Мол, никто не хочет… я не понял, чего кто не хочет-на. А Юсупов ему что-то такое: сроку тебе два дня, а то сам знаешь, что будет.

Та-ак, похоже, у меня тут под носом развернулась какая-то сеть на компроматном движке…

— Это все, что ты слышал?

Мося часто и мелко кивает.

— Так, зови сюда Аверку. И, знаешь что, еще Гундрука. В целях давления, так сказать, массой…

Пришло время пускать в ход тяжелую артиллерию. Однако на всякий случай отхожу за угол, к заколоченному — еще с зимы — входу в бывший подвал отрезков. В колонии, конечно, трудно что-то скрыть по-настоящему, но все-таки поменьше лишних глаз.

Минут через пять передо мной стоит бледный трясущийся помор. Похоже, рожа стоящего за моим плечом урука выглядит убедительнее, чем все, что я могу сказать.

— Строгач, я же не знал, что так все обернется…

Скрещиваю руки на груди:

— Как — так?

Парнишка кусает губы:

— Я не могу рассказать. Что хотите делайте — не могу. Будет… хуже.

Нет, ну это уже обидно. Какого-то высокородного пижона боятся больше, чем меня!

Придется побыть чертовски неприятным типом. Смотрю Аверке в глаза и говорю спокойно, почти дружелюбно:

— Вот ты сейчас прикидываешь, что мы такого можем тебе сделать. И почему-то считаешь, будто Юсупов способен на нечто худшее. Давай рассуждать вместе. Допустим, ты понимаешь, что убить мы тебя не убьем, а побои ты как-нибудь вытерпишь. Но ты подумал, что последствия могут оказаться хуже, чем пара дней в медблоке? Что выпуск не за горами, по рейтингу ты — масса и все очень сильно будет зависеть от моих рекомендаций? А я могу тебе и не помочь… Хочешь в батарейках куковать до старости?

— Да пусть бы и так, — бормочет Аверка, опуская голову. — Хотя бы — так…

Ненавижу выученную беспомощность!

— Вот и перед кем я тут с начала года распинаюсь⁈ Для кого профессиональные курсы идут? Сколько наших ребят уже нормально живут и работают? Да вам даже психологов завезут скоро, а ты все сопли жуешь — «хотя-а-а бы так»! Ты ж нормальный парень, Аверка. С чего тебе себя хоронить?

— Так… получилось.

— Значит так, выкладывай все как есть. Не обещаю, что смогу тебе помочь. Но если не смогу я — не сможет никто, так что хуже не будет.

Аверка замирает, потом резко выдыхает и начинает тараторить:

— Ну… Я сам виноват. Хотя не знаю, как так вышло…

— Как вышло?

— В общем, слово за слово, разговорились мы с этим пареньком, Ивашкиным… он, кстати, никакой не крепостной, с земщины, как и я… и у него дед тоже был огненным боярином…

— Кем?

— Ну, винокуром… Самогонщиком, проще говоря. Ивашкин и сам этим балуется — словечко верное знает. Ну, угостил меня… Я только хлебнул, Строгач, заценить хотел! Один глоток, вот те крест, я крепкий на это дело, не должен был башку-то терять! Но… дальше смутно…

— И это все? Наклюкался, с кем не бывает. За это даже в карцер не сажают, ну штрафанут баллов на пятнадцать — выправишь дежурствами. А если не попался, то и вовсе ничего.

— Да если бы… — Аверка замолкает, грызя губу, потом выталкивает: — Строгач, ты сейчас скажешь, что я чмошник.

— Не скажу. Обещаю.

— Короче я по пьяной лавочке… отчудил. Такое, что и сказать срамно. С одного глотка в полное беспамятство меня откинуло.

— Подожди, так если в беспамятство откинуло, то откуда знаешь, что отчудил что-то?

— Мне Юсупов потом показал запись, у него телефон есть… Сказал, все уже в облаке. И если я не стану делать, как он говорит — будет опубликовано, с моей фамилией… Это все, ни работы нормальной, нихрена. На всю жизнь. А если девушка увидит — морду воротить от меня станет… Там четкая такая запись.

— Та-ак… А чего Юсупов требовал?

— Ну во-первых, — Аверка горестно вздыхает, — чтоб я молчал. Во-вторых, чтобы других водил из той фляжечки отхлебнуть.

— Ну ты и иудушка… Многих привел?

Аверка с отчаянным лицом перечисляет пять… семь пацанов. Вид у него такой убитый, что совсем нет запала ругать его или там по шее вмазать в воспитательных целях. Может, потом. Сначала надо разобраться с проблемой.

— Моська, — говорю, — прошвырнись по территории, проверь, где сейчас Юсупов.

Снага шустро убегает и возвращается уже через пять минут — у нас тут не критский лабиринт.

— На танцполе, ять. С орчихой этой и крепостным своим.

Танцпол — это пятачок между складскими знаниями. Как раз вечер, в это время там пусто. Отлично, сейчас и закончим это треш-шапито. Если Юсупову так нравятся представления — что ж, я устрою ему финальное шоу. Сменю жанр с жесткой документалистики на психологический триллер, при необходимости перерастающий в боевик.

А то кое-кто возомнил себя единственным здесь режиссером.