Кому много дано, книга 3

Глава 14 Что-то можно исправить, что-то — нельзя

Обхожу горы строительного мусора, наваленные по пути к подвалу тринадцатого корпуса. Неудобно на костылях — но Пелагея Никитична строго-настрого запретила нагружать левую ногу еще три дня, иначе ткани бедра могут срастись неправильно. Кстати, костылем сподручно будет и накостылять кому-нибудь при случае… Жаль, большая часть проблем колонии так не решается.

Кругом бойко перекрикиваются рабочие-снага:

— Ять, Шагратыч, кто так раствор мешает, врот?

— Ты бы не матерился, ска, мы ж, ять, в колонии, нас дети смотрят…

— Да ты тех детей видал? На них клейма ставить негде…

Жизнеутверждающе ухмыляюсь. Да, это на мне клейма ставить негде! Неловко переставляя костыль, спускаюсь в подвал — проклятая палка так и норовит застрять в щели между плитками.

Как и следовало из отчетов — Дормидонтыч даже в медблок мне их передавал, знает, что я люблю все держать на контроле — ремонт в подвальной части корпуса почти завершен. Привычный запах сероводорода смешивается с резкой химической свежестью хлорки и духом дешевой пластиковой облицовки. Но главное — все четыре бассейна расчищены, ступеньки восстановлены, пол вымощен дешманской оранжевой плиткой. Установлены низкие деревянные скамейки и металлические вешалки для одежды.

Купальни начнут работать на следующей неделе. Никакой, хм, двусмысленности — два дня дня мальчиков, два для девочек, остальное время распределяется между персоналом. Скоро эти своды наполнятся гомоном, визгом и незатейливыми матерными шуточками. А пока…

Пока присаживаюсь на скамейку — все-таки непривычно, когда весь вес приходится на одну ногу. Рядом со «своим» бассейном, который сперва работал для меня одного, а потом… Потом Вектра спускалась по этим ступенькам, вода медленно охватывала ее ступни, икры, щиколотки. Здесь она обычно замирала, чтобы собрать наверх волосы, потом отталкивалась от камня и направляла тело вперед, рассекая водную гладь, и дрожащий свет свечей бросал причудливые блики на волны, вызванные ее движениями. Сейчас под потолком провешены люминесцентные лампы, одна, как водится, уже раздражающе мигает.

А здесь было расстелено покрывало, на котором я ждал, когда Вектра выйдет из воды. Она ступала по этим камням, оставляя за собой цепочку темных, быстро исчезающих следов — хрупкая и грациозная, словно ящерка. Капли воды, сверкая в свете свечей, скатывались с ее плеч и с кончиков волос. Ресницы над огромными глазами слипались, ушки едва заметно подрагивали, она улыбалась и касалась моего тела сперва кончиками пальцев, потом…

Что толку теперь об этом думать? Отправить Вектру подальше отсюда, в большой мир было правильным решением — да что там, единственно возможным! От одной мысли, что она, такая уязвимая и эмоциональная, оказалась бы посреди всех этих гаденьких козней моих врагов, становится не по себе. Гнедичи ведь не могут ничего сделать мне, поэтому пытаются воздействовать на мое окружение — на Гундрука, Карлоса… Степку. Я бы костьми лег, чтобы защитить Вектру… но если бы не смог?

И не только в этом дело. Отец Егора Парфен и в целом был, судя по результатам его деятельности, слабым Строгановым, а еще и женился по любви. Не факт, кстати, что это была взаимная любовь — судя по обрывкам воспоминаний Егора, мать отца откровенно боялась. Это Сибирь, тут кто сильнее, тот и прав. И в результате наследник Строгановых оказался один, без защиты, в тюрьме, а вокруг наследства кружат, как коршуны, жадные родственники. Я не допущу ничего подобного, брак — решение политическое.

Вектра звонила, пока я валялся в медблоке. Мне сообщили, она отлично выглядит, очень оживлена и через слово сыплет непонятными айтишными терминами. Обо мне спрашивала, но скорее для порядка. Это к лучшему. Так оно и должно быть.

Я же могу сам позвонить ей с телефона Юсупова… Нет, ни к чему. Мне пора заниматься своими делами.

Тяжело опираясь на костыль, поднимаюсь наверх и тащусь к вилле попечителя. То есть к скверно покрашенному полуразваленному садовому павильону — по мощам и елей.

Соколик Николенька, ради разнообразия, почти трезв. Я застал его за чтением. При моем приближении он закрывает академического вида томик с названием «Одиссей — человек во многих лицах». Все верно, надо же ему откуда-то черпать античные цитаты…

— Егор! Садись-садись, в ногах правды нет… то есть в ноге, в твоем случае, — ну надо же, Николенька пытается хохмить. Синий клоун, ять. — Что за безумная история с падением с крыши? Я считал тебя таким уравновешенным молодым человеком, а ты…

— На электричке езжу, — хмуро киваю я.

— Что?

— Не суть важно. Коля, сделай мне одолжение по-родственному — не строй из себя идиота. Ты ведь отлично знаешь, что там на самом деле произошло, у этих складов.

Лицо Коли не меняется, а вот руки замирают в нелепой незавершенной позе: одна тянется к подбородку, будто чтобы его почесать, но застывает на полпути. Вторая сжимается в кулак у бедра, но без силы, скорее от растерянности.

— О чем ты, Егор? — спрашивает он нарочито непринужденным тоном.

Вздыхаю:

— Вот честно, Коля, интриги — это прям не твое… Мои друзья и я, мы не особо заинтересованы в скандалах. Но терпеть беспредел не намерены. На месте преступления обнаружены следы вещества диметил-фуратион, некоторые производные которого более известны как «зелье рваных шрамов». У нас мало причин не отправлять эти доказательства попытки воздействовать на волю одного из воспитанников в компетентные органы…

Это, конечно, чистой воды блеф. После инцидента на танцполе находились двое раненых, свежеинициированный и медленно выходящий из токсического шока черный урук. Всем было не до поисков следов чего бы то ни было. Однако Немцов сказал, что вещество, производящее на уруков подобный эффект, называется так.

На лице Коли явственно проступают мимические морщины, которых пару минут назад было не видно.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, Егор, — медленно произносит он.

Смотрю и снаружи, и изнутри… Странное дело — господин попечитель и врет, и не врет одновременно. Похоже, он действительно не в курсе, кто, что и зачем на этом танцполе сделал. Но понимает, что какие-то темки мутятся, и больше того — что он за весь этот блудняк отвечает.

Похоже, Олимпиада Евграфовна использует Николеньку втемную. Кажется, у нее где-то там на Урале еще внуки есть, Фаддей до того, как продал душу за малый прайс, был весьма активен и во всех отношениях плодовит.

— Не забивай себе голову, Николай, — дружелюбно скалюсь. — Меньше знаешь — лучше спишь, как говорится. Ни к чему, в самом деле, тебе эти скучные и некрасивые подробности. Просто сделай как я говорю, и никаких проблем не будет. Нужно, чтобы двое из наших второгодников, Ивашкин и Граха, отправились на каторгу, причем завтра же. Только не надо кивать на бумажную волокиту. Я знаю, насколько быстро можно оформить документы, когда действительно надо.

На Николеньку грустно смотреть. С одной стороны, он понимает, что я хоть и Строганов, но все-таки просто заключенный номер тринадцать, ни малейшего права распоряжаться судьбой других воспитанников не имею — и вообще сейчас заработал сутки карцера за хамство начальству. С другой — не понимает, насколько то, о чем я говорю, серьезно и какими последствиями чревато.

Подсказываю:

— Полагаю, тебе стоит кое-кому позвонить. И советую стоит уточнить вот какой момент: хотят ли родители одного из наших воспитанников, чтобы вся эта история была предана огласке? Они, надо думать, уже связались с Олимпиадой Евграфовной и свою позицию высказали. Передай, что я тоже не особенно заинтересован в огласке. Мне нужно только, чтобы завтра Ивашкина и Грахи здесь не было. Это довольно скромные требования, с учетом тяжести обстоятельств.

— Да, ты знаешь, я как раз собирался… м-м-м… позвонить… — лепечет Николенька и ретируется в дом.

Остаюсь в одиночестве наслаждаться потрепанными псевдоантичными статуями и бодрыми матюгами снага, ремонтирующих тринадцатый корпус.

Вот как понять, не продешевил ли я? Покушение на наследника великого рода — дело нешуточное, это не на балконе картошку в кастрюле выращивать. Можно было, наверное, до кучи избавиться и от Карася, а то больно рожа его рыбоглазая достала торчать изо всех щелей. С другой стороны — а практический смысл в чем? Ежу понятно, что среди сотни сотрудников колонии на бабулю шпионит не меньше десятка, и я знаю от силы половину из них. А Карась — вот он весь, на виду, как известная плавучая субстанция в проруби, и дурак дураком, вечно на чем-нибудь прокалывается…

Возвращается Николенька. Вид у него слегка пришибленный, однако бутылку коньяка он из дома прихватил, не позабыл главное свое лекарство от всех бедствий и неурядиц. Наливает благородный напиток прямо в чашку с присохшими ко дну чаинками, причем только себе.

— Это возмутительная история, — говорит дядюшка, причастившись. — Спасибо, Егор, что обратил мое внимание… Я уже распорядился, чтобы срочно подготовили все бумаги для перевода на каторгу этих бузотеров. Завтра же их здесь не будет.

До завтра — это терпимо. До завтра я велел Мосе от Гундрука не отходить ни на шаг, даже в сортир за ним таскаться. Раз откатом нашего новоявленного шамана не накрыло, значит, справится.

— Всегда, — отвечаю, — пожалуйста, дорогой дядюшка. Обращайся.

Николенька снова наливает себе коньяк, потом мрачно говорит:

— Это очень хорошо, Егор, что тебя выписали из медблока сегодня. Потому что уже послезавтра как раз начинает работу «Мост взаимопомощи». Тебе, — Коля залпом осушает чашечку, — не помешает хорошая взаимопомощь.

— Добрый день. Меня зовут Амантиэль Сильмаранович. Я представляю организацию «Мост взаимопомощи». И прежде чем рассказывать, кто мы и зачем приехали, я хочу сказать одну простую вещь: мы не волшебники. То есть, среди нас есть маги, но ваши проблемы не всегда могут быть решены волшебством. У нас нет готовых ответов на все ваши вопросы. И мы не приехали не затем, чтобы вас чинить или перевоспитывать.

Амантиэль Сильмаранович оказался эльфом — из местных, сибирских, они называются «лаэгрим». Он невысокий, чернявый, скуластый, глаза слегка раскосые. На наши земные деньги был бы якут или хакас какой-нибудь. Я давно приметил, что люди здесь все как на подбор с выраженным славянским фенотипом. Видимо, нишу инородцев занимают представители других рас.

Более интересно, что Амантиэль Сильмаранович — пожилой эльф. В первый раз такое вижу, раньше было впечатление, что представители этого народа остаются сияюще-юными до самой смерти. И у этого деятеля нет ни морщин, ни дряблости, он просто смотрится каким-то потертым, словно бы пыльным. Одет, впрочем, стильно-модно-молодежно — вельветовые брючки до середины икры и пиджачок, накинутый на плечи с продуманной небрежностью.

— Я понимаю, как это звучит, — голос Амантиэля Сильмарановича приобретает задушевный бархатистый оттенок. — Особенно здесь. Особенно после всего, что вы, вероятно, уже слышали от разных взрослых. Поэтому давайте сразу о главном. Наш «Мост» — это не дорога в один конец, не путь «от проблемы к решению», по которому мы будем вас вести. Это скорее пространство. Если угодно, та самая безопасная территория на мосту, где можно остановиться, перевести дух и посмотреть по сторонам. Без суеты.

Он выступает посреди холла корпуса «Буки» — отчего-то встреча проходит здесь, а не в актовом зале. На лицах и в позах согнанных под угрозой штрафа воспитанников отражается весь спектр скептицизма, презрения и старательно демонстрируемой скуки.

Конечно же, это значит, что они на самом деле они заинтересованы. Если бы не были — на мордах была бы только апатия.

— Мы оставим здесь наши буклеты… — продолжает вещать эльф.

— О, спасибочки! — вклинивается в его речь Гундрук, привольно рассевшийся на самом престижном на таких мероприятиях месте — на камчатке. — Как раз бумага в сортире закончилась!

По рядам бегут смешки, но Амантиэль Сильмаранович ни капельки не выглядит смущенным:

— Совершенно верно, — его мягкий голос перебивает смешки без повышения тона. — Предметы гигиены в сортире — вещь необходимая. Буклеты отпечатаны на плотной, хорошо впитывающей бумаге. Используйте их по тому назначению, которое для вас более важно.

В холле повисает настороженная тишина. Смешки сдуваются, как проколотый шарик. Все ожидали от эльфа гнева, высокомерной отповеди, брезгливой снисходительности… но не этого спокойного согласия.

Амантиэль выдерживает паузу, давая словам осесть, и продолжает:

— Однако бумага обладает и другими свойствами. На ней можно писать. Рисовать. Составлять списки. Например, списки того, что вам действительно нужно — хотя бы и гигиенических принадлежностей для уборной. А еще бумага может стать картой. Картой местности, где вы сейчас находитесь. Или картой путей, по которым из нее можно выбраться. — Эльф слегка наклоняет голову. — Бумага нейтральна. Она становится тем, во что ее превращаете вы. Как и энергия. Как и гнев. Как и скука. Мы оставляем бумагу здесь. А что с ней сделать — решать вам. Сжечь, использовать по предложенному назначению… или, возможно, записать что-то важное. Себе или другим.

Эльфа слушают, и не так, как учителей или воспитателей — вполуха, глядя в окно или считая трещины на потолке. Слушают внимательно. Кто с прищуром, кто с открытым недоверием, но — в тишине. Прежние позы — развалившись, демонстративно отвернувшись, упершись подбородком в ладонь с выражением смертельной тоски — поплыли, изменились. Кто-то выпрямил спину. Кто-то перестал качать ногой.

— Последнее, что я вам сегодня скажу. Я слишком поздно узнал, что вас собрали здесь под угрозой штрафов. К сожалению, я и мои соратники немногое можем изменить в этой колонии, но одно я могу обещать вам твердо: в дальнейшем участие или неучастие в деятельности «Моста взаимопомощи» никак не отразится на вашем рейтинге, ни в какую сторону. Если у кого-то появится желание поговорить или просто станет любопытно — мы будем в пятом кабинете учебного корпуса каждый день после трех часов, начиная с понедельника. Запись — добровольная. Если вам станет некомфортно или неинтересно, вы всегда можете уйти. «Мост взаимопомощи» ни к чему вас не обязывает. Спасибо, что выслушали. Буду рад видеть каждого из вас на наших встречах.

Ну да, ну да, где-то мы это все слышали — «вы можете бросить в любой момент, первая доза бесплатно»… Хотя, может, зря я себя накручиваю. В целом мне понравилось, что говорил этот Амантиэль Сильмаранович — вот же наградил Илюватар имечком.

Вообще-то что-то подобное колонии нужно, потому что я могу сделать не все. Могу нормализовать многие процессы, дать ребятам некоторый контроль над собственными жизнями, возможность если не определять свое будущее, то хотя бы влиять на него. Но ведь у многих здесь проблемы залегли глубже, в неблагополучном детстве. Наверное, действительно нужны какие-нибудь психологи.

Проблема в том, что «Мост взаимопомощи» появился здесь с подачи Гнедичей. А может ли от Гнедичей исходить что доброе?

Надо смотреть в оба.

Мимо проходит, опираясь на ортопедическую трость, Юсупов — его выписали сегодня, опричная медицина работает на славу. Здоровается со мной, протягивает руку — пожимаю ее при всех. Пусть видят, что мы поладили, а значит, Борька, хоть и аристократ — свой нормальный пацан. Строганов всяким паскудам руки не подает.

Юсупов изрядно накосячил с этими видео — мы договорились, что он подойдет к каждому из пострадавших и лично скажет, что произошла ошибка, записи удалены. Залет серьезный, но и смягчающее обстоятельство весомое — пацан пытался остаться в колонии, то есть спасти свою жизнь. Причудливы пути аристократии… никогда бы не поверил, что кто-то в здравом уме будет страстно желать променять Юсуповский дворец на наши обшарпанные бараки. А вот поди ж ты…

А двух других второгодников вчера забрали на каторгу — впервые на нашем потоке. Их провели через двор в цепях, в которые были встроены негатор-контуры. Каторжным глушат магию навсегда, и через пару лет заключения маг превращается в трясущуюся развалину, слепую и глухую к эфиру — если вообще протягивает эту пару лет. Только воспитанникам Тарской колонии еще оставляют шанс, и его на самом-то деле довольно легко потерять…

Наверняка у Ивашкина и Грахи были какие-то мотивы, быть может, их тоже запугивали… Мне плевать. Они намеревались убить своего товарища руками моего друга.

Есть вещи, которых нельзя исправить. Никак, ничем, никогда.