Кому много дано, книга 3

Глава 18 Мы прям как в исправительную колонию попали

Удивительное дело: вроде бы я продрых восемь часов в отдельной комнате, на ортопедическом матрасе, при идеально сбалансированных температуре и влажности — а отдохнул хреново, то и дело просыпался и подолгу не мог заснуть. Привык, значит, к казарме, наполненной едва приглушенным светом мерзко мерцающих люминисцентных ламп, разномастным товарищеским храпом и неизменным ароматом ношенных носков. А тут — Домна заботливо регулирует температуру и свежесть воздуха, робот не бубнит, никто не бредет по нужде, спотыкаясь обо все подряд койки, и не пытается грозным шепотом выяснять отношения. Вот подсознание и считывает эту ситуацию как ненормальную.

Но выспался я или нет, а дела не ждут. После завтрака — пышные блинчики с разными вареньями и кремового цвета топленой сметаной — приглашаю Карлоса в кабинет Парфена… хотя теперь, пожалуй, уже правильнее называть его моим кабинетом, хоть я и бываю тут набегами. Включаю компьютер и мордой лица авторизуюсь в системе.

Отдаю руководящие указания:

— Серега, ты попробуй разобраться, что тут к чему. Где какие схематозы. Кто в меру ворует, а кто совсем берега путает и прямо-таки просит ласкового хозяйского вразумления. Задачка со звездочкой — прикинуть, где можно оптимизировать процессы… У тебя в курсе управления было про оптимизацию процессов?

— Была тема «Повышение эффективности и борьба с рентоориентированным поведением», — отвечает Карлос. — Вот и посмотрим, как бьется экономическая теория с местными… схематозами.

— Верю в тебя, Серега. Ну и ты это, не перерабатывай. Как что понадобится, просто говори вслух «Домна, подавай то и это». Я тебе гостевой статус настроил. Все, не скучай тут.

Ухожу переодеваться. Официальные костюмы Егора-первого по смыслу подходят для визита в институт благородных девиц, а вот на мне сходятся уже с некоторым трудом — но это не в плохом смысле, скорее наоборот. Месяцы тренировок с Гундруком и на тренажерах прошли не зря, мышцы приросли. Останется время — закажу себе новые цивильные шмотки на актуальный размер.

Кстати, Тихона надо тоже приодеть, чтоб он не пугал институток арестантской формой и номером на груди. Браслеты, конечно, не снять… но если особо не всматриваться, они выглядят как обычные гаджеты, тут многие носят что-то в таком духе. Мы же не как преступники идем в эту закрытую школу, а как, наоборот, борцы с преступностью… хотя в этих далеких от цивилизации краях порой трудно понять, где кончается одно и начинается другое. Замнем для ясности.

Однако выяснилось, что семья Тихона успела снабдить его цивильной одеждой, причем не зипуном и поддевкой какими-нибудь, а вполне нормальными джинсами с худи. В гостиной нас уже ждет Арина, очень элегантная в бирюзового цвета костюме и маленькой шляпке. Быстро наводить марафет и приходить вовремя — пожалуй, более редкий талант для женщины, чем владение магией.

— На «Таежнике» поедем? — спрашивает Арина.

— Если ты не против, я бы прогулялся, тут же пара километров от силы.

— Как скажешь, хозяин Строганов! — Арина энергично улыбается и едва заметно подмигивает.

На улице — свежий, но солнечный майский денек. От Иртыша иногда налетают порывы холодного ветра. Тара пахнет талой землей, сиренью и печным дымом — а ведь вроде бы не деревня, центральное отопление есть. Мы идем по нарядным купеческим улицам. По обеим сторонам — двухэтажные особняки с резными ставнями, фигурными дымниками на крышах и палисадниками. У деревянного здания с вывеской «Чайная» дремлет рыжий кот. Из дома с мезонином доносятся душераздирающие звуки упражнений на рояле.

Навстречу нам идут две девочки-подростка в темно-синих платьях с белыми фартучками — гимназистки, но обычные, не одаренные, то есть без способностей к магии. Одна останавливается у палисадника, украдкой срывает веточку сирени и прячет в складках фартука. Другая стучит ей по голове тетрадкой. Обе смеются, потом смотрят на меня и начинают бурно перешептываться. Девчонки…

Из булочной выходят барышни постарше, в длинных платьях и шляпках. Одна видит меня, улыбается и принимается что-то тихо говорить подруге. Та коротко смотрит, опять же, на меня, сразу смущенно отводит глаза и притворяется, будто ей срочно нужно найти что-то в сумочке.

Чувствую себя неловко — отвык от гражданской жизни. Вдруг у меня пуговицы на пиджаке криво застегнуты или, хуже того, тесноватые брюки на каком-нибудь неудобном месте порвались?

Арина как раз отвлеклась на смолл-ток со статной средних лет монахиней — видимо, доброй знакомой. Негромко спрашиваю Тихона:

— Слышь, а у меня с одеждой в порядке все?

— Да, нормуль. Типа как заправский дворянин выглядишь. А чего тебя парит?

— Как будто женщины странно на меня реагируют…

— Чего же тут странного? — Тихон пожимает плечами. — Ты у нас — парень видный, вот девицы на тебя и заглядываются.

Хм, а ведь действительно. Припоминаю портрет Строгановых в холле. Парфен был чуть симпатичнее обезьяны, а Таисия — редкостная красавица, некоторую соразмерность черт Егор явно унаследовал от нее… а я, получается, от него. Просто в колонии я отвык от встреч с незнакомыми дамами, там девчонки все давно уже стали своими в доску, да и я примелькался им. Кроме, конечно, той, кому я был интересен по-настоящему, как и она мне… да что теперь об этом думать, только душу понапрасну травить.

— Давайте же я вас представлю, — Арина энергично подходит к нам, за ней шествует монахиня. — Тетушка, это Егор Строганов и его друг Тихон Увалов. Познакомьтесь с урожденной Агафьей Калмыковой, теперь — матерью Василией, настоятельницей Покровского монастыря.

— Рад знакомству.

Коротко кланяюсь — подсмотрел, как тут это принято.

Семейное сходство у племянницы и тетки налицо — те же крупные выразительные черты, ровного тона смуглая кожа, живые ярко-карие глаза. Похоже, Арина будет весьма хороша собой и в зрелом возрасте.

— И я душевно рада встрече, Егор Парфенович, — степенно говорит монахиня. — Наслышана о бедствиях, выпавших на вашу долю. Но ведь Бог не испытывает того, кто сломается. Он закаляет того, кто должен выдержать. Мы поминаем вас на каждой литургии, молимся, чтобы Господь даровал вам силы и мудрость…

— Весьма признателен, — неловко стараюсь подобрать подходящие формулировки. — Вы чрезвычайно добры. Я сам, честно говоря, не религиозен…

— Не страшно, если вы не верите в Бога, — улыбка у настоятельницы хорошая, открытая. — Главное — чтобы Бог верил в вас, Егор Парфенович. Надеюсь, вы найдете время посетить нашу обитель. Она дарует душевный покой даже и атеистам. Опять же, уникальная архитектура шестнадцатого века, самая древняя в России трехъярусная шатровая колокольня. Заодно буду рада показать вам наши производства — аптечный цех, медоварню, свечной заводик. Бог даст — проконсультируете несведущую в современных реалиях пожилую женщину насчет некоторых схем сбыта продукции, а то прибыль просела в последние годы…

Давлю усмешку. Эта пожилая женщина выглядит чрезвычайно сведущей — и очень цепкой.

— Боюсь, я не имею сейчас возможности полноценно вовлекаться в хозяйственные вопросы. Однако всенепременно, — блин, вот и откуда всплыло это словечко? — вникну в ваши проблемы и попытаюсь по мере сил поспособствовать…

— Дай-то Бог. Всего вам доброго, Егор Парфенович.

— Надеюсь, ты не принял за чистую монету все эти прибеднения? — спрашивает Арина, когда монахиня удаляется. — У моей тетушки железная хватка, Покровский монастырь — шестое по оборотам хозяйство в области. Там не только свечной заводик, но и производство аккумуляторов, текстильная фабрика, лесозаготовки… Но и правда проблемы со сбытом в последнее время, впрочем, не у одной только тетушки. Некоторые логистические цепочки поехали, если хочешь, я тебе после подробно объясню. А теперь мы уже почти на месте. Вот она, моя альма-матер. Не помню, говорила ли тебе — мы с Улькой тоже там учились.

На самом краю улицы, у начала соснового бора, стоит кованая ограда с воротами. За ней виднеются крыши и шпили Тарского института для одаренных девиц. Внутрь попадаем беспрепятственно — у Арины есть электронный пропуск, который открывает ворота.

Следом за нами на велосипеде въезжает поджарая дама, останавливается возле крыльца и с поразительной грацией спешивается. Вообще не понимаю, как она умудряется так лихо крутить педали в старорежимном платье в пол, но выглядит все безупречно пристойно.

— Добрый день, Валентина Игнатьевна! — Арина, которая обычно довольно свободно и расслабленно держится, непроизвольно выпрямляет спину, словно проглотила швабру.

— Здравствуй, Арина, — строго отвечает дама, поправляя очки в стальной оправе. — Кого это ты привела к нам?

Повторяется процедура официального представления. Кажется, Валентина Игнатьевна с некоторым усилием давит порыв поинтересоваться целью нашего визита. Все-таки, насколько я успел выяснить, институт почти наполовину принадлежит мне. Прибыли, правда, не приносит, это убыточное предприятие; но ведь школы, даже элитные, не ради прибыли существуют.

Валентина Игнатьевна с несколько преувеличенным энтузиазмом предлагает:

— С радостью проведу для вас экскурсию сразу по завершению уроков.

Вежливо отказываюсь, сославшись на занятость. Классная дама — так называется эта должность — выдыхает с плохо скрытым облегчением. Сто процентов понимания, ноль процентов осуждения: визитов начальства, особенно внезапных, не любит никто.

При входе в школу непроизвольно ожидаешь, что тебя захлестнет суетой и гомоном, а особо борзая мелюзга немедленно врежется тебе головой в живот. Но тут атмосфера совершенно иная, хоть мы и попали на перемену. Девочки чинно гуляют парами, держась под руки, и если переговариваются, то вполголоса. Обстановка скромная, и чистота всюду прямо-таки стерильная. Разумеется, все в форме, но она разная. Маленькие девочки носят темные платьица, подростки — серые, а старшие щеголяют в кремово-белом — разумеется, без единого пятнышка. Прически одинаковые — волосы собраны на затылке в тугой узел. Ни на ком ни сережек, ни колечка. Надо ли говорить, что у институток нет ни телефонов, ни наушников — хотя, кажется, эти аксессуары практически являются встроенной частью любого нормального подростка.

Завидев взрослых — увы, взрослые тут мы — девочки одинаково приседают, придерживая подолы, и почти хором звонко говорят:

— Добрый день!

— Ну и казарма тут у них, — громко шепчет Тихон. — Слышь, Строгач, мы прям как будто в исправительную колонию попали.

— Да ты чо… След давай бери, юморист. Надо понять, где этот Ночной невод побывал.

Тихон уже лезет в карман — найденный Ариной артефакт находится там. На лице появляется знакомое мне по прошлым расследованиям отрешенное выражение. Минут десять бродим по прямым, как кишка, коридорам, потом упираемся в деревянную дверь.

— Все верно, это учительская, — говорит Арина. — Там я эту дрянь и нашла. Надо бы понять, где она находилась раньше.

Тихон кивает, с минуту глубокомысленно нюхает эфир и ведет нас дальше. По переходу на втором этаже попадаем в соседний корпус. Здесь такие же коридоры с рядами одинаковых дверей, и только по стойкам для обуви с ровными рядами форменных тапочек можно догадаться, что тут расположены спальни.

Зависнув на минутку в паре мест, Тихон останавливается у одной из дверей и намеревается войти. Арина дергает его за рукав:

— Эй, не так резво, юноша. Это дортуар старшей группы. Я проверю, что внутри никого нет.

Арина скрывается за дверью, через минуту открывает ее и делает нам приглашающий жест. Внутри койки расставлены с геометрической точностью, каждая по-армейски заправлена розовым покрывалом, подушки стоят под уставным углом. Рядом с каждой койкой — тумбочка с девственно-пустой поверхностью, ни на одной нет ни фотографии, ни игрушки, ни хотя бы стакана с водой. Наша казарма по сравнению кажется достаточно бардачным и, в сущности, уютным местом.

Единственное украшение комнаты — иконы в углу. К ним Тихон решительно и направляется, потом говорит:

— Вот, типа, за этими досками Ночной невод и хранился. Долго… недели, если не месяцы.

— Все сходится, — тихо говорит Арина. — У этого курса я веду растениеводство, мы в оранжерею в «Гостином дворе» ходим. Эти девочки и стали… слишком взрослыми.

— Это все хорошо, — вступаю я. — Но теперь надо установить, откуда эту хрень сюда принесли.

Тихон кивает, сосредоточенно сопит, и его простецкую ряху опять осеняет одухотворенное выражение. Он стоит по паре минут то в проходе между койками, то в дверном проеме, даже в санузел заглядывает. Так проходит с четверть часа, наконец Увалов смотрит на нас виновато:

— Никак не берется след. Старый очень. Тут много всякого намешано в эфире, девчонки-то все колдуют. Черт ногу сломит…

Что же, раз проблема не решается магией и волшебством, придется работать по старинке — вести расследование, опрашивая свидетелей.

— Арина, можешь организовать мне беседу с ученицами из этой группы?

— Да, через полчаса как раз большая перемена перед вечерними занятиями.

Хлопаю по плечу расстроенного неудачей Тихона. Возвращаемся в учебный корпус. Из одного класса доносится визгливый язвительный голос учительницы:

— Бельская, это что за варварский метод? Ты эфир вываливаешь, словно дворовая девка — помои из ведра. Здесь требуется точность,, элегантность, изящество. Движения должны быть легкими, как дуновение ветерка. Повтори. И помни: ты — барышня, а не пьяный опричник.

Усмехаюсь. Вообще-то Немцов тоже все время нас одергивает, когда мы выпускаем эфир слишком бурным потоком. Но держится при этом более уважительно.

Пока идет урок, изучаю вывешенное по старинке на листе ватмана расписание. Не сразу осознаю, что оно написано от руки, а не распечатано рукописным шрифтом — слишком уж одинаково выглядят буквы.

Мда, не похоже, что одаренных девиц тут адекватно готовят к реалиям сибирской аристократической жизни. Большую часть расписания занимают предметы вроде домоводства, музицирования и танцев. Родной словесности тоже уделено внимание, а вот вместо алгебры и экономики — жалкие «основы счисления» по часу в неделю, и это в выпускном классе. Часов по магии тоже на удивление немного — меньше, чем у нас в колонии. Представляя, с чем эти девчонки могут столкнуться во взрослой жизни, я бы ввел в программу финансовый аудит, основы менеджмента, стрельбу и рукопашный бой.

Зато понятно, почему моя тетка Ульяна выросла такой лапчатой. Более интересно — как из этого оторванного от жизни заведения выпустилась Арина с ее цепким умом, практической сметкой и бойцовым характером?

Звенит звонок, и Арина отводит меня в рекреационный холл, отделенный от коридора колоннадой. Никаких уютных диванчиков, только парты и жесткие стулья с прямыми спинками.

Вскоре Арина представляет мне первую воспитанницу старшего курса — ею оказывается Машенька Бельская. Должно быть, дочка моих врагов — если, конечно, Бельские действительно мне враги. Но в любом случае ребенок тут не при чем, и в этой истории с навеванием кошмаров девочка — возможная пострадавшая.

Как могу мягко, избегая грубых и простонародных слов, расспрашиваю подростка о жизни в институте. Машенька бойко докладывает, что жизнь замечательная, просто лучше не бывает. Зимой ездили на экскурсию в Омск, посещали театры и картинные галереи. А на Пасху в столовой подавали настоящий кулич, и каждое воскресенье — творожная запеканка с малиновым вареньем; так-то больше овощи и каши, настоящая здоровая пища. Учеба? Да, все замечательно учатся, нет, ничуть не скучно, вот на классах по авалонскому ставили «Печальную повесть об Амлете, принце Датском». Два года назад… Жаль, учительницу попросили покинуть почтенное учреждение за такие вольности… Да, ужас до чего интересно и весело здесь учиться.

Осторожно перехожу к главной интересующей меня теме:

— А отдыхать после учебы удается? Плохие сны не мучают?

— Сны? — Машенька смотрит на меня с изумлением. — Какие сны, я же не маленькая, мне пятнадцать! Я уже и не помню, когда в последний раз видела сны! Это… так глупо. Ночью крепко спать надо, а не сны дурацкие смотреть!

Это, кажется, самая яркая эмоция девочки за всю беседу. Причем возмущение моим вопросом совершенно искреннее.

Беседую еще с четырьмя воспитанницами — примерно с тем же результатом, то есть безо всякого результата. На сны не жалуется ни одна. Девочки прямо не врут, хотя и правды не говорят. Я для них просто еще один унылый докучливый взрослый, от которого надо поскорее отделаться, отвечая на настырные вопросы вежливыми обтекаемыми фразами. Забавно — давно ли я сам был подростком, когда меня утомляли взрослые с их натужными попытками выказать участие? Теперь я среди таких подростков живу, но они хотя бы держат меня за своего. А для этих девчат я — тот самый душнила, от которого надо поскорее отделаться.

Маша Бельская оказалась самой эмоциональной, остальные и внутренне, и внешне были чрезвычайно сдержанны. Кажется, именно эта их не свойственная подросткам отстраненность насторожила Арину. А мне трудно судить — вдруг институткам и положено быть такими? Их же тут скорее дрессируют, чем учат.

Снова трезвонит звонок, и девочки чинно расходятся на вечерние занятия. Пожалуй, большего я от них не добьюсь — по крайней мере, так топорно, в лоб. Надо найти к ним подход через того, кому они доверяют.

По пути к выходу взгляд цепляется за хоть какое-то украшение на белых стенах. Это серия фотографий выпускниц возле двухскатного каменного крыльца. На одном из снимков нахожу Ульяну с Ариной. Они стоят рядышком и, кажется, держатся за руки, обе такие забавные в белых платьицах. По центру — та самая классная грымза в стальных очках… кажется, Валентина Игнатьевна.

Продвигаясь по коридору, рассматриваю все более старые фотографии. Видно, как меняется техника съемки, а крыльцо, униформа и выражения лиц институток остаются прежними из года в год. А ведь некоторые из этих старательно насупленных девчонок, должно быть, уже отправили сюда собственных дочерей… к этой самой Валентине Игнатьевне, она тоже есть на каждом фото, неизменная, как каменная кладка. И примерно настолько же человечная и отзывчивая, кажется.

На обратном пути излагаю Арине свой план — может, это не вершина психологии, но хотя бы имеет шансы сработать. Девушка соглашается привести его в исполнение завтра — у нее как раз будет занятие со старшим курсом в оранжерее.

Возвращается в центр города. Вот и выбранный мной ресторан со смешным названием «Ведмед». Прощаюсь с Ариной и Тихоном — эти дела касаются меня одного. Я явился чуть раньше назначенного времени, но это не страшно — присмотрюсь к обстановке.

Здесь у меня должна состояться встреча с Игорем Бельским.