Кому много дано, книга 3

Глава 13 Шоу пошло не туда

Новички на танцполе втроем, расселись на ящиках — вечно таскающийся за ними Бледный куда-то запропастился. Оно и к лучшему, трое на трое — самое то для разборок. Неловко только, что Граха — девчонка. Но ведь девчонка — черный урук! Будем считать, что это равновесно. Тем более, Гундрук в аномалии руку ломал. Ему уже все срастили опричной целебной магией, но все равно травма свежая!

Троица смотрит в телефон, который держит в руках Юсупов. Отлично, сразу ясна цель этой высокой встречи возле помоечных баков — по итогам мобила должна оказаться в одном из них, причем с выжженной начинкой. Правда, есть еще записи в какое-то облако… Ладно, разберемся по ходу пьесы.

— Приветствую, — говорю, — аристократию помойки!

— И тебе не хворать, смотрящий по конусам для лапты, — Юсупов отвечает с эдакой тянучей ленцой, но я-то вижу, что внутри он весь подобрался. — Ищешь культурной программы? Извини, у нас тут частный просмотр.

Иду вперед, останавливаясь метрах в пяти от них. Ивашкин нервно облизывает губы и зачем-то сует руку в карман, Граха глядит исподлобья с явным удовольствием, Юсупов старательно строит презрительную мину.

— Культурная программа? Да у вас тут, я смотрю, целый сериал снимается. «Как испортить идиотам жизнь с помощью фляжки и камеры». Жанр — криминальная мелодрама. Я пришел, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие: съемочный сезон окончен.

— Да ну? — Юсупов приподнимает тонкую бровь. — А я и не знал, что у нас появился художественный совет. Тебя кто-то назначил цензором?

Разумеется, весь этот ядовитый обмен любезностями сам по себе ни малейшего значения не имеет — просто прелюдия к драке, которая была неизбежна уже с того момента, когда Юсупов переступил порог казармы. И вроде все штатно — Гундрук шумно дышит за моим правым плечом, Мося топчется за левым. Смущает только, что Граха — девчонка… но днем она всегда трется возле Юсупова, тут без шансов. А драки в казарме — не мой стиль, мне не нужны публичные экзекуции. Драка — это вроде дуэли, после которой мы сможем договориться без ущерба для чести.

Пора переходить к делу. Шесть пар кулаков сжаты, воздух искрит от адреналина.

— Итак, режиссер хренов. У тебя два варианта. Первый — отдать мне телефон и назвать пароль от облака. Второй… — я оглядываю помойные баки, — станешь главным героем документалки о том, как разумный жрет килограммы мусора. Причмокивая от удовольствия.

— Слы-ышь, ска, сам ща будешь мусор жрать, ять! — переходит наконец на дворовой сленг Юсупов и спрыгивает с ящиков, за ним — двое других.

Давлю усмешку. Этот язык знают все, от бомжей до аристократов. Шагаю вперед — и в эту секунду осознаю, что все идет не по сценарию. Первое — Юсупов внутри сияет пронзительным ужасом. Это не нормальный перед боем мандраж, парень всерьез готов драться за свою жизнь — и боится до усрачки, хотя отчаянным усилием держит фасон. Это не шутки, надо сдать назад! Набираю воздух, чтоб дать команду своим — и тут Ивашкин сует руку в карман, и воздух наполняется густым резким запахом… физиологическим каким-то.

Юсупов выбрасывает вперед руки — и мы с Моськой впечатываемся в искрящее силовое поле, через которое идти — все равно что через глину, можно, но очень медленно. А вот могучего Гундрука оно только слегка тормозит, он наскакивает на Граху, заступившую дорогу. Не бьет, пытается сперва обойти, потом сбить подсечкой, блокируя ее удары. Выходит плохо — Граха быстрее, на нее защита Юсупова не действует. Гундрук орет от ярости, но еще держит себя в руках, пытается убрать препятствие, не увеча девушку…

И тогда Граха отчетливо говорит:

— Shrakh tor mama glob!

И странный запах становится резче.

Гундрук воет и рвется прямо на Граху — она ловко отскакивает в сторону. Теперь прямо перед уруком стоит Юсупов. Он мечет цепи молний, но они орку — словно щекотка. Гундрук замахивается…

Смотрю внутрь — все предохранительные конструкции, которые мой друг столько лет внутри себя выстраивал, сметены и отброшены. Орк сейчас — чистая, не сдерживаемая ничем ярость.

Он бьет врага, чтобы убить.

— Не-ет! — ору. — Гундрук, назад! Сто-ой!

Бесполезно. С тем же успехом можно орать на цунами.

Кидаюсь вперед — щит Юсупова ослаб — и пытаюсь опрокинуть Гундрука подсечкой в колено сбоку. Все равно что бить опору моста… Орк на секунду отвлекается от окровавленной уже жертвы, поворачивается ко мне и молниеносным ударом плеча и корпуса отшвыривает в сторону. Отлетаю, бьюсь спиной о бетонную стену, падаю — и ногу пронзает боль. Из бедра торчит арматурина, хлещет кровь.

Не важно сейчас. Кричу:

— Гундрук, стоя-ать! Не смей! Хватит!

Но он не слышит, он и трубу архангела Гавриила сейчас не услышал бы, он сам орет так, что все кругом вибрирует. Юсупов воспользовался этой парой секунд, чтобы откатиться в сторону, прикрыться какой-то магией, но ясно, что это лишь небольшая отсрочка. Кулак орка обрушивается на него, как гидравлический копер, вбивающий сваю. Брызжет кровь, хрустят кости, Юсупов уже не кричит — хрипит…

Гундрук сейчас убьет этого парня, а потом отправится не на каторгу даже — на плаху. Просто потому, что пошел за мной.

Из меня торчит чертова арматурина, я ничего не могу сделать. От отчаяния ловлю взгляд бесполезно застывшего Моси и ору ему:

— Прекрати это! Быстро! Сейчас!

Мося ошалело кивает, поднимает руки над головой… и начинает танцевать. Поворачивается вокруг себя, вздымает голову, двигается всем телом. Это настолько абсурдно, что по-своему… уместно. Потому что снага танцует не один. Пространство между складами вмиг наполняется чем-то живым, подвижным и очень могущественным. Это сгустки энергии, огоньки, вихри… не знаю, как правильно. Отзываясь на волю призвавшего их шамана, эти сущности с легкостью отодвигают подальше от жертвы забывшую себя боевую машину, в которую превратился мой друг.

А Мося продолжает танцевать под одному ему понятный ритм. Впрочем, я тоже слышу эту музыку — ею наполняется все. Из разумных никто, кроме Моси, не двигается, и даже не потому, что сущности удерживают нас силой — мы все просто зачарованы. Сейчас я не помню про бой, про боль, про хлещущую из бедра кровь. То, что происходит на пятачке между обшарпанными хозяйственными постройками — оно невероятно красиво и очень правильно. Мося самозабвенно танцует, и вселенная отзывается на каждое его движение.

Даже сигнал рога не выводит меня из оцепенения. Приближающиеся шаги и голоса, отданные кем-то кому-то команды — все это не имеет никакого значения, пока шаман не завершит свой танец.

Ко мне тихонько подходит Немцов, садится рядом на корточки, шепотом сообщает:

— Хотел пережать тебе сосуды, чтобы остановить кровь, но кто-то это уже сделал. И для Юсупова тоже.

— Да-да, они обо всех позаботились… Тише, не мешайте.

Только сейчас соображаю: здесь и сейчас происходит инициация второго порядка, но она разительно отличается от всего, что я видел раньше. Никаких сумасшедших выплесков маны, смертельно опасных как для мага, так и для окружающих. Никаких истерик, превозмогания, рывка за пределы возможного. Обычно инициация — это насилие над собой, а тут все очень гармонично и совершенно естественно — этот паренек сейчас становится тем, кем должен был быть всегда.

Наконец Мося замирает и падает на асфальт — хоть тут все стандартно. Призванные им сущности в мановение ока рассеиваются без следа.

Гундрук ошалело смотрит на меня. Он явно не понимает, что сейчас произошло, не помнит, как его перекинуло в состояние амока.

Юсупов пытается приподняться на локтях, стонет и снова падает на спину. Главное, что он живой. Главное, что все мы живы. Прочее можно исправить.

Но исправлять придется прямо сейчас. Танцпол заполняется народом, начинается суета. Пробитое арматуриной бедро пронзает боль. А вот и медики с носилками…

— Что тут произошло, ять⁈ — вопит Карась.

Вот уж по кому я не успел соскучиться.

Немыслимым усилием воли стряхиваю благостное оцепенение и возвращаюсь в реальность колонии. Потому что она требует моего внимания прямо сейчас. Сейчас весь переломанный Юсупов скажет, что Гундрук пытался его убить… хреново.

Ведь в этом и была цель происходящего — подставить Гундрука. Этот запах, эта явно провокационная фраза Грахи — все очень уж одно к одному.

Стоп, кто-то пытался подвести под монастырь черного урука… ценой жизни наследника великого рода? Что за…

Или все-таки наследника великого рода пытались устранить, потратив на это черного урука? И кто пытался — его же товарищи? Значит, прихлебатели аристократа не те, кем кажутся?

— Что за хрень тут щас случилась, Юсупов? — не унимается Карась. — Доложить немедленно, ять!

Аристократ с шипением вдыхает воздух сквозь стиснутые зубы — и немедленно, ять, докладывает:

— Случилось падение с крыши, гос-сподин старший вос… воспитатель.

— С крыши, врот? — выпадает в осадок Карась. — Но… что вы там делали? За каким Морготом полезли на крышу?

— Полезли на крышу… из хулиганских побуждений! — сообщает Юсупов и тут же вырубается.

Я не успеваю как следует удивиться. Докторица Пелагея Никитична всаживает в меня иглу, боль отпускает, и все погружается в туман.

Опричная медицинская техника оказалась на высоте, тем более что мне относительно повезло — арматурина не пробила ни кость, ни бедренную артерию. Пелагея Никитична сутки продержала меня под гудящим аппаратом и капельницами, потом наложила черный, легкий и дышащий композит, походивший на гипс лишь издалека. Изнутри материал тихонько вибрировал, будто массируя ткани.

— Неделю левую ногу не нагружать, — вынесла вердикт Пелагея Никитична, сурово глядя поверх очков. — Если, конечно, не мечтаешь о карьере пирата. Хромым останешься — потом сам себя проклянешь.

На ночь оставила в медблоке, бросив на прощание:

— Спать будешь здесь. А то знаю я вас, сорванцов — выпущу, и вы сразу в лапту играть. Потом тебя, разобранного, снова собирай. Мне что, заняться больше нечем?

Впрочем, смилостивилась: выдала алюминиевые костыли, отрегулированные по росту, и благосклонно разрешила посещать уборную. Дальше — ни шагу. Вот как так — магтехнологии по сращиванию тканей — и алюминиевые костыли? Это Твердь, детка!

Дожидаюсь, пока докторица уйдет в дежурку, и повторяю свой зимний подвиг. С одной стороны, проскользнуть мимо поста охраны на костылях куда сложнее, чем было без них. С другой, теперь я точно знаю, что охранник мирно дремлет в своей будке.

Наша Пелагея свет Никитична — настоящая находка для шпиона, ее даже расспрашивать ни о чем не надо. Из ее неумолчной трескотни я понял, что Мося в медблоке не задержался, что вообще-то для свежеинициированного нетипично — «никакого истощения, у этих шаманов все не как у разумных». А вот Юсупова размазало почище, чем меня, но жить он будет и за пару недель полностью восстановится, нет нужды вызывать вертушку из Тары. Докторица вволю поехидничала насчет нашего «падения с крыши», хотя за годы работы в колонии привыкла, что с воспитанниками то и дело приключаются самые несуразные несчастные случаи. «Чуть не каждый день кто-нибудь с койки сваливается, да так неудачно, что морду разбивает и костяшки пальцев сдирает… что тут скажешь, молодежь, красиво жить не запретишь».

В палате нашего аристократа темно и тихо, только гудит медицинская аппаратура. Шепчу:

— Эй, Юсупов, как тебя — Борис, да? Просыпайся, коли спишь. Разговор есть.

Юсупов дышит неровно — чтобы это услышать, не надо быть аэромантом. Но не отзывается. Морщась от боли в левом бедре, устраиваюсь на соседней койке и включаю лампу.

— Ты не надейся, я не уйду и в воздухе не растаю. Думаешь, я тебе предъявлять буду за съемки? Не, предъявлю, конечно, это по-любому залет. Но бить раненого не буду, я ж не конченый… И вообще, тут кое-что более волнующее происходит. Какого черта тебя пытаются прикончить? В этой колонии никого не убивают без моего позволения, знаешь ли. Так что колись давай, кому перешел дорогу.

— Не лезь в это, Строганов, — голос у Юсупова тихий и невозможно усталый. — Вот сейчас безо всякого намерения тебя оскорбить говорю, но… это вопрос не твоего уровня.

Начинаю злиться:

— Ой, посмотрите, какие у нас тут высокоуровневые интриги, тайны авалонского двора прям… Боря, я вот тоже не хочу тебя оскорбить, но ты сам не видишь разве, что это просто смешно? Ты валяешься под байковым одеялом на больничной койке в Тарской колонии, разделанный под орех черным уруком, жрешь баланду, носишь на груди номер — и втираешь мне, что я рожей не вышел решать твои запредельно высокоуровневые вопросы? Серьезно?

Юсупов шевелится, пытается сесть в подушках, шипит сквозь стиснутые зубы, потом с тоской в голосе спрашивает:

— Ты ведь все равно не отвяжешься, да, Строганов?

— Без шансов. Блин, Юсупов, если бы не инициация этого паренька-снага — то есть что-то навроде выигрыша в лотерею — ты бы сейчас интенсивно кормил червей. В земле теперь много червей, расплодились по весне… Ну что человек в твоем положении может потерять, если просто расскажет, как дошел до жизни такой?

— Честь рода, — глухо отвечает Юсупов. — Впрочем, ты бросился на черного урука, вошедшего в амок, чтобы меня защитить… Знаешь, никто для меня такого не делал. Дай слово дворянина, что все, что я тебе сейчас расскажу о своей семье, останется между нами.

Что-то новенькое! Хоть я явно дворянин, соответствующего слова с меня никто не требовал. Ну кому бы я его здесь давал? Уруку Гундруку? Бухгалтерше Фредерике? Мелкому бандиту Карлосу?

— Слово Строганова. Не стану я разглашать тайны твоего рода. Хорош ломаться, рассказывай уже.

…Жизнь Бори Юсупова складывалась вполне благополучно, пока его младший брат не инициировался вторым порядком — рано, ярко, блистательно. Вскоре после этого шестнадцатилетний наследник стал буквально притягивать ситуации, чреватые несчастным случаем. То знакомая с детства лошадь вдруг понесет, то фрагмент балконной балюстрады рухнет вниз под Бориным весом, то проводка загорится, а пожарный выход заблокируется… До непоправимого не дошло, однако на больничную койку наследник великого рода попадал с травмами пять раз за полгода.

— И ведь ты знаешь, Строганов, я же все понимал… Но верил тогда, что это ради моего же блага. Ведь пустоцветом остаться — это позор, а позор страшнее смерти. А потом… потом была одна девочка. Юлькой звали. Не наша, с земщины, к тетке приехала погостить. Любила орк-металл и лавандовые леденцы, думала в медицинский поступать. Мы как-то гуляли в парке у усадьбы, и… ротвейлеры наши всей сворой взбесились, вырвались с псарни. Юлька… прямо у меня на глазах… и я не инициировался, я даже тогда не инициировался! Думал, уж лучше бы они и меня там же разорвали. Но у них было какое-то избирательное бешенство. Только на женщин. Я и раньше понимал, что дожить до совершеннолетия пустоцветом мне не дадут — инициация или смерть. И верил, что так надо, так правильно. А тогда решил: нельзя оставаться в этом доме. Ни на какой срок — нельзя.

— Господи, Борька, жесть какая…

Не знаю, как еще реагировать. Мог бы, пожалуй, сказать, что понимаю, каково это — отец Егора относился к сыну ненамного лучше. Но это ведь было не со мной. Моя семья была настоящей. У нас бывали тяжелые времена, иногда мы ругались, мне влетало и за тройки, и за драки, да и мало ли за что еще — бывало, и просто потому, что у родителей настроение плохое. Но я всегда знал главное — я ценен уже просто тем, что родился в своей семье, меня любят не за достижения и заслуги, а потому, что я существую.

Поэтому я и стал таким, каким стал. А кем вырос бы, если бы самые родные люди относились ко мне как к ресурсу? Мы часто даже не задумываемся, как много преимуществ получили в начале жизни…

— Я дважды пытался бежать, но меня находили по эфирным меткам. Вот это, — Юсупов приподнимает руку с браслетом, — просто детские игрушки по сравнению с тем, как пропечатывают детей из великих родов… И ни в одну школу несовершеннолетнего не приняли бы без согласия родителей. Единственное исключение — колония для малолетних преступников. Поэтому я решил провести тот ритуал. Выбрал мерзкий, но такой, чтобы никто не пострадал. Перед этим сам позвонил и в Чародейский приказ, и в милицию, и даже в земскую газету. Чтоб уж точно арестовали. Попал на малолетку, а потом и сюда. Знаешь, Строганов, это было лучшее время моей жизни. Хотя я впервые надел обувь без самофиксации, привык завтракать без свежих тропических фруктов и научился драться доской… Это было проще, чем нести ответственность за родительские ожидания. Здесь семья не могла до меня добраться — или я верил, что не сможет. Но брату исполняется восемнадцать, род должен представить свету наследника — причем единственного наследника. А мои два года заключения истекли.

— И тогда… Тогда тебе предложили продление пребывания в колонии… в обмен на съемку компромата на воспитанников?

— Да. Можешь меня презирать, Строганов… я просто очень хочу жить.

— Но ведь вчера выяснилось, что они все равно не дадут тебе жить. Тебя заказали, ты понял это? Причем убрать тебя хотели руками Гундрука, то есть самого сильного из моих сторонников. Хотели убить тебя и ослабить меня — одним ударом. Тот запах в воздухе… Этот твой крепостной, Ивашкин — какой у него дар?

— Он не мой крепостной, и вообще не крепостной. Кажется, откуда-то из сервитута. Его и эту жуткую Граху ко мне приставили. Ивашкин — алхимик, он из обычной водки делает коктейль, чтобы сносило голову от одного глотка.

— И, видимо, не только это он умеет.

— Наверное… — голос у Юсупова совсем слабый. — Послушай, я очень устал. Лекарства эти… Я хочу заснуть.

— И видеть сны, ага. Подожди. Черт знает, что будет завтра. Дай соображу, что нам делать… Телефон у тебя?

— Да, остался в кармане и уцелел каким-то чудом.

— Отлично. Во-первых, удали все записи. Прямо сейчас, при мне. С устройства и из облака. Ты же видишь, это не помогает тебе спасти жизнь. Кто с тобой договаривался?

— Вольдемар Гориславович.

— Ну ясно, Карась. Кинул он тебя. Удаляй записи.

— Ладно… Только из облака их уже могли скопировать.

Юсупов возится в телефоне. Голубой экран подсвечивает его лицо.

Так, что дальше… Гнедичи кое в чем не ошиблись — натравили на меня паренька, которому я, кажется, ничем не могу помочь. Ну, где провинциалы Строгановы и где великий род Юсуповых?

Зато Борис может помочь себе сам. Надо только объяснить ему, что он вправе себя защищать.

— Если бы я знал, что меня все равно убьют… — шелестит Юсупов. — Я все удалил. Оставь меня наконец в покое.

— Фига с два. Я же говорил — тут никого не убивают без моего разрешения. И с моим разрешением — тоже никого, потому что я убивать не разрешаю. Не порть мне статистику. Послушай, тебе дали оружие против простых ребят из колонии. Кто и зачем — это мы потом все выясним. Сейчас важно другое: у тебя есть оружие.

— В смысле? Какое еще оружие?

— Телефон с выходом в Сеть, балда. Ой, прости, наверное, к наследнику великого рода так не обращаются. Ты, кстати, именно наследник, если я верно понял вашу систему — неважно, есть у тебя вторая ступень или нет.

— Формально — да…

— А неформально? На что это влияет? Что, роду не выжить, если во главе его встанет пустоцвет? Вы там каждый день волны хтонических чудовищ отбиваете, что ли? Или почему так критична вторая ступень?

— Просто… Быть пустоцветом — это позор.

— Глупости. Я вот — пустоцвет, и на этот раз останусь им, скорее всего. И никак это не помешает мне управлять своими землями. Потому что для этого мозги нужны прежде всего. И умение договариваться с разумными. Тогда их могущество будет твоим, а это всяко больше, чем может быть у кого-то одного, даже самого суперинициированного. Так, ладно, это не самое сейчас актуальное. Делаем вот что: берем твой телефон — о, удачно, заряд еще остался — и записываем на него все то, что ты мне сейчас рассказал. С именами и подробностями. Потом загружаем в облако. Только не в это, к нему мало ли у кого есть доступ… В другое, сами сейчас создадим хранилище. Пароль будем знать ты, я и еще пара надежных парней, как минимум один из них — не в колонии. Ты сообщаешь родным, что если с твоей головы упадет хоть один волос, это видео появляется на всех желтых сайтах. План понятен?

— Но… честь рода, Строганов…

— Алё, гараж! — что-то я тоже начинаю уставать. — Бесчестье — это то, что творит твоя семья! Они убили ту девочку, Юлю. Они пытались убить тебя и подставить моего друга. Вот что бесчестно, а не то, что ты обо всем этом рассказываешь, понимаешь ты?

— Не знаю…

— Зато я знаю. Берем телефон и все записываем. Тогда я, так и быть, уйду и оставлю тебя в покое.