Кому много дано, книга 3

Глава 6 Весна идет, весне дорогу!

— Г-гассгедоточифься! Агефтанты, ять! Кому говогю: гассыпаться, дугачье! И залечь! Быстг-га!

Этот на редкость уместный приказ прилетел не от Карася и не от Шнифта, а от одного из охранников. Четвертого, кажется: он отличался обветренной рожей и шрамом на подбородке. И еще дикцией.

Но, кажется, он оказался самым опытным среди наших старших — и не тупил.

Потому что, когда Юсупов активировал руну… Когда налетел порыв ветра, косой крест, вычерченный лопатами по болотным кочкам, полыхнул синим светом… Грохотнул где-то в отдалении гром…

Мы все словно провалились куда-то, на другой уровень, в другую реальность. Не в Изгной, нет. Остались стоять на болоте.

Но небо подернулось пеленой, звуки как отрубило — даже юсуповский гром раскатился глухо, невыразительно, — и под ложечкой засосало, как это бывает при телепортировании. Знакомое мерзкое ощущение: будто желудок отстает от тела на полсекунды.

А руна исчезла. Вместо нее — там, куда Юсупов щедро жахнул эфира, — пульсировало пространственное искажение, и из дрожащего воздуха, каким он становится на жаре или на морозе, только здесь воздух дрожал сильнее, — из него проступали фигуры…

— Ла-ажифь, м-мать! — снова рявкнул четвертый охранник, и большинство пацанов последовало приказу, в том числе я с Карлосом — упали на землю.

И Аглая тоже.

Потому что магией бить и из положения лежа возможно! А под перекрестный огонь из татариновых попасть не хотелось бы.

…Проступали фигуры каких-то болотных энтов, черт побери. Агрессивных весенних дендроидов. Явно пришедших не торговаться, а без затей разорвать нас в клочки. Примерно дюжина, э… дюжина особей.

Почему весенних? Да потому что выглядели они как коряги, которые протаяли из-под снега. Черные, склизкие — местами зеленый мох, местами еще иней намерз. Кто на четырех конечностях, кто на трех. Есть один, кажется, прямоходящий! Где-то в переплетениях веток, среди черной гнилой коры, угадываются монструозные рожи, сияют тусклыми огнями глаза, дуплами разверзаются пасти. У одной твари, кажется, даже несколько таких лиц. И пахнет от них — торфом, гнилью, чем-то сладковато-тошнотворным. Запах болота, но концентрированный раз в десять. Экосистема себя защищает, ять!

…Падаю в мокрый мох, и рукав моментально пропитывается холодной водой. Зараза, ну почему самое неудачное место — мне! Так-то поляна сухая!

— Ого-онь! — командует командир охраны. — По софленениям бей, пгицельно! Это гнилофоды!

Надо же, у этих уродцев и название научное есть.

— Латынь, что ли? — спрашиваю у Карлоса, повернув голову. — В смысле, арагонский?

— Какая, нахрен, латынь, — бормочет тот. — Гнилоходы, Строгач! Гнилоходы!

Стрекочут татариновы, и я как-то забываю о том, что промочил локоть.

Воцаряется хаос.

Мы с пацанами попадали кто куда: «первые», кто чертил, с одной стороны поляны, «вторые» — с другой; третьи, кто чертить отказался, рядом с нами. Охранники тоже стояли с разных сторон, по периметру — и теперь каждый шмаляет по тем гнилоходам, которые оказались ближе. Монстры, возникшие посреди поляны, разрозненно прут в разные стороны — и падают с подломившимися конечностями.

Некоторые из них — падают! А вот другим пули нипочем! На моих глазах один из дендроидов — как раз-таки прямоходящий, шаткий, но самый шустрый — тремя вихляющими шагами достигает охранника, взмахивает тяжелой рукой, и…

Крак! Валится на землю, потому что Карлос швыряет ему ледяной снаряд прямо в колено. Чувствую рядом с собой волну холода — всегда так, когда Карлос работает. Охранник, матерясь, отскакивает, угощая короткой очередью голову чудища. Из той обильно летят черные щепки.

Где-то там, с другой стороны поляны, еще кто-то куда-то чем-то пуляет: водяными стрелами, земляными глыбами, электричеством. Абсолютно неслаженно действуем: слаженно нас никто не учил. Вот слева желтая вспышка — Юсупов швырнул свою молнию, но как-то неубедительно, гнилоход почти раскололся пополам, а толку ноль. Прет дальше! Бледный успел вызвать каких-то мух, вьются вокруг него. Смешно! Тут бы жуки-древоточцы подошли. Если б у нас был хоть месяц!

Парочка человек запаниковала: Аверка застыл столбом, а Ивашкин, наоборот, кинулся прочь, не глядя под ноги. Самое то на волшебном болоте, ну!

Успеваю дотянуться до обоих. Вот он, вот он, испуг! — особенно у Аверки. У Ивашкина вроде как особого испуга и нет! А у помора — вот. Черный дым, затянувший собой всю внутреннюю конструкцию. Плотный, вязкий, почти осязаемый моим внутренним зрением. С испугом я сделать ничего не могу — я же не Рюрикович, не менталист! — но вот источник черного дыма мог бы убрать! Это не что иное, как робость Аверки.

Только не выходит! Кирпич, торчащий у помора внутри, не шевелится, не поддается. Мне же согласие нужно! А какое согласие в боевых условиях? Человек сейчас даже не слышит ничего, кроме собственного страха.…И я впустую потратил несколько драгоценных мгновений. А будь я аэромантом, уже ударил бы ураганом! Между тем…

— Р-ра! — Гундрук, которого я толкнул на землю, уже на ногах.

Ураган теперь — это он. Подлетает к Аверке, одним движением отшвыривает помора в сторону — тот кубарем катится за кочку, но хоть из ступора вышел.

— НЕ СТГЕЛЯ-Я-ЯТЬ! — орет командир охраны.

Урук беснуется среди монстров, словно мультяшный галл Обеликс, который напился волшебного зелья и ворвался в ряды медлительных римских легионеров. Легко уворачивается от ударов могучих рук (или лап?) Вскочив на лежащего монстра — одного из тех, что сумели подрезать охранники, — с хрустом отрывает ему конечность. Звук мерзкий — как ломают сырую ветку, только громче, сочнее. Ей, как дубиной, разносит башку второму взбесившемуся энту, третьему ударом ноги в прыжке ломает хребет. Прям как Торин Дубощит из кхазадского фольклора… Гундрук Дубомеч. В битве под командованием Карася Дубоголова.

— Лютый, давай! — кричит кто-то сбоку. Кажется, Мося. — Красава!

Гундрук дает, свирепствуя в толпе тварей, как лесозаготовительный комбайн в тростнике.

Рядом со мной шлепается кусок черной древесины, из которой, кстати, торчит подошва резинового сапога. Хтонь-матушка все пускает в дело, включая невезучих сталкеров.

Все бы ничего, но кусок монстра явно демонстрирует автономную мобильность: точно колобок, катится обратно к центру поляны. Наверняка чтобы снова слепиться в гнилохода.

— Искра! — восклицаю я.

Аглая сама все видит. Короткий жест — колобок взрывается огненным шаром, и тогда уже рассыпается на угольки. От вспышки я на миг слепну — эльфийка не церемонится. Угли не двигаются, и кусок сапога в центре — теперь тоже.

— Уйди, Лютый! — кричим с Аглаей синхронно, потому что Гундрук сейчас действует героически, но совершенно неразумно. А разумно было бы, чтобы пиромант второй ступени вжарила по этому сгнившему бирнамскому лесу с дистанции. Один хороший огненный шторм — и все.

…Но куда там! Он сейчас имя-то свое позабыл, не то, что позывной. Я уже вскакиваю, чтобы самому броситься за уруком — вытаскивать, — однако тут происходит что-то еще.

«Тум-м!» — звук, которого нет, но который есть, в инфра-диапазоне. Бьет в грудь, отдается в зубах. Колебание воздуха там, где толпятся гнилоходы, становится еще заметнее, растет. Гундрук, когда раздается неслышимый звук, с воплем летит из толпы чудищ прочь, к нам обратно. Кажется, у него рука сломана — болтается неправильно. Приземлился при этом мягко, как кот, вскакивает…

Аглая успела ударить магией, и у Гундрука хватает ума не соваться в огненный шторм.

Гнилоходы пылают, трава горит тоже, и мы все не обожжены волной жара потому только, что Немцов научил эльфийку не просто хреначить пламенем, а делать это в ограниченном объеме пространства, не позволяя высокой температуре распространяться вовне. Ну ладно: не позволяя ей сильно распространяться. Закопченные рожи и обгорелые волосы многие из нас заполучили, а конкретно меня не задело лишь потому, что Карлос успел воткнуть перед нами ледяной щит, который мгновенно истаял и испарился, но все же нас защитил. Вместо жара в лицо ударяет пар — тоже горячий, но не настолько. А я из-за мокрого рукава переживал.

Гнилоходы превратились в головешки! Краем глаза замечаю, как из-за кочки сбоку выглядывает Карась: черный, весь в копоти. Теперь рад небось, что взял Аглаю в отряд, идиота кусок.

Я бросаюсь к уруку. Гундрук уже подхватил левой рукой еще одну деревяшку-дубинку, а вот правая рука… точно, перелом у него. Плохой перелом, но закрытый. Ладно, кость не торчит, и то хлеб. Разбираться с ним некогда! — я просто вливаю в урука от души сырую саирину. Глупо и расточительно, но хоть от шока прямо сейчас не свалится. Чувствую, как энергия утекает через ладонь. Резерв просел ощутимо. Впрочем, Гундрук-то и не собирался сваливаться! Сверкает глазами, скалится — готов снова броситься в бой. Я его лечу больше затем, чтобы придержать!

…А из складки пространства, возникшей в центре поляны, взамен ходячих коряг выдвигается… выдвигается… нечто. Туша, которая отфутболила Гундрука. И это…

— Это полофодник! — орет командир охраны. — Его пулями не фосьм ешь! Капифан, уходить надо! Капифан!

Я трясу головой, чтобы сообразить, что «полофодник» — это, стало быть, половодник. Тоже, так сказать, весенний привет от Хтони. И как неудобно, когда командир шепелявит, а? Каждый раз минус несколько секунд!

Ну а «кафитан» — это он Карася выкликает. Такой вот у того чин, и формально командир он. Фольдемар Гориславович не откликается, да и толку бы от него не было.

«Уходить» — куда? На месте руны пространство дрожит, выпуская из себя монстра, только вот и края поляны, где был произведен ритуал, тоже искривились. Горизонт придвинулся, рощица чахлых бер езок неподалеку — наоборот, исчезла. Небо серое, горизонт, который вплотную, тоже серый. Словно кто-то накрыл нас стаканом — мутным и грязным. Убежать у Ивашкина никуда не вышло — вон, скорчился за кочкой. Руками голову обхватил.

Мы словно в каком-то пузыре — опять эти шуточки йар-хасут!

Заперты вместе с… половодником.

Новая тварь оказывается натурально чудовищной. Что там резиновые сапоги! Половодник — это гигантская полупрозрачная туша, сросшаяся из нескольких голых тел. И не только человеческих.

Тяжеловесно переступая разнокалиберными конечностями — отекшие человеческие ноги и руки, лосиные ноги, с копытами, а еще, кажется, медвежья лапа, покрытая мокрой шерстью, — и колыхаясь, к нам с Гундруком направляется туша размером с грузовик. В неочевидных местах из туши торчат рога — лосиные, — другие ноги с копытами, медвежьи лапы с когтями, и проступают человеческие лица. Что самое жуткое, лица синхронно меняют выражение — и сейчас оно агрессивно-возбужденное. Тварь явно рада нас видеть и намерена… не знаю, что половодник намерен делать, но мне это точно не понравится.

Кожа у чудища вздутая, полупрозрачная, под ней видно грязную воду и прошлогоднюю листву. Из суставов торчат толстые древесные корни. И запах — болотная тина, только в сто раз гуще, приторнее. К горлу подкатывает.

Да, если по этому жахнуть огнем, я… я не знаю, что будет. Взрыв, вот что! Не хотелось бы, чтобы вот эта водичка разбрызгалась. Я прямо загривком чую, что это плохая идея! Как и Аглая: наш пиромант замешкалась, замерла в боевой стойке, на лице растерянность. Пальцы подрагивают — готова ударить, но не решается.

Пацаны расползлись кто куда, кто-то чем-то долбит в чудище, но тому плевать. Водяные стрелы уходят в тушу и просто растворяются — вода к воде. Юсупов орет про «дайте мне маны» — все слил, выходит, пижон! Охрана, невзирая на бесполезность этого действия, садит в монстра из автоматов. Кажется, в одном месте из того даже струйка брызнула — мутная, с какой-то дрянью. Карася больше не видно, Шнифта тоже. Попрятались, командиры хреновы. Половодник топает к нам с Гундруком. Каждый шаг — хлюпанье и чавканье.

…Рядом оказывается Карлос. От него тянет холодом — резерв работает на полную. В упор швыряет в надвигающегося монстра сгустки холода, замедляя его на чуть-чуть, но все же. Орет:

— Строгач! Надо портал закрывать! Портал, понял? Не монстров бить, а закрывать эту дырку, откуда они сюда лезут! Втроем с Искрой, ну⁈

У меня в памяти вспыхивает драка с мерзлявцами в новогоднем торговом центре. Портал, точно. Тогда Арина так же теребила Гнедича: «Портал!» И я тогда подсмотрел, как они это делали, и еще у Немцова потом дополнительную консультацию брал. Карлос об этом знает. Карлос — мозг!

— Искра, дай маны! — ору Аглае. Она уже тоже здесь, рядом. Глаза широко распахнуты, но взгляд собранный. Кивает.

— А я тогда — этого отвлеку! — вопит Гундрук.

И прежде, чем мы его успеваем остановить, швыряет свою деревяшку точно в лоб самой отвратной харе, торчащей ровнехонько посередине туши половодника.

— Ум-м! — обиженно гудит монстр десятком голосов — и меняет курс, устремляясь за обидчиком-уруком.

… Вот как это: четверо автоматчиков поливают очередями, еще два десятка магов чем-то швыряются, а тварь четко среагировала именно на урука? Потому что талант у этих ребят всех бесить, я уже понял. Врожденный талант.

Махаю рукой командиру охранников:

— Отруби браслет!

Тот машет в ответ: мол, принял. Выпустив автомат, стучит пальцами по запястью: вводит команды. Три секунды, четыре…

— Готофо, Стлоганоф!

Аглая вцепляется мне в плечо. Льется мана: чистым, искрящимся потоком. По крайней мере, я это так чувствую — как теплый свет, как электричество без боли. За левую руку меня хватает Карлос — от него, наоборот, холодок, — но основной поток маны — от девушки. Благо ее эфирный резерв — как у десятка пустоцветов вроде нас

Нащупываю портал — разрыв, диссонанс, диспропорцию. Ошибку в топологии. Как там Немцов говорил — «чтобы сложный портал поставить, нужно не только резерв маны иметь, но и мозги»? Закрывать — легче, но все равно приходится попотеть.

Это можно сравнить с решением логической задачки в полусне: наполовину интуитивно. Когда требуется и эфирные конструкции чувствовать, и… правильно сдвинуть их, исправив ошибку. Тянусь к разрыву в эфире, пытаюсь свести края. Не поддается. Еще раз — мимо. Пот течет по виску.

Получается у меня только с третьего раза. Если бы не подпитка от Аглаи, не справился бы: прорву маны пережег за так. Но страховка спасает. Я, наконец, понимаю, как нужно действовать — не тянуть краешки «нашего» пространства, а как бы скручивать их друг к другу, — и… совершаю нужную манипуляцию.

«Хум-м-м!» — опять этот неслышимый звук, словно тяжелые плоскости плавно прилегли друг к другу, закрылся зазор. Чувствую это всем телом — будто великанский замок защелкнулся. И…

«ЫУОЫО!!!» — что-то подобное изда ет половодник. Все его лица — одновременно.

Светлеет. Стремительно. Мутная серая пленка, затянувшая небо и горизонт, словно втягивается в портал — пузырь схлопывается внутрь самого себя. Центр поляны рябит, как изображение в старом телевизоре.

— Наза-ад все! — откуда-то орет Шнифт. Нашелся, значит. — Назад! Бойся!

— Ловыфь! — вторит ему командир охраны.

На лицах громадного монстра возникает общее обиженно-недоуменное выражение. Губы капризно кривятся.

Я изо всех сил вцепляюсь в Карлоса и Аглаю, а они в меня. Потому что мы… падаем! Нас троих тащит к центру, туда, в рябь. Нас — и монстра. Ноги скользят по мху.

И команда «ложись» не поможет, потому что нас тащит туда не ветром, а просто само пространство сворачивается, чтобы потом вновь разгладиться.

Только уже без нас.

— Ava lómë! — выдыхает Аглая.

Карлос отчаянно матерится.

Я пытаюсь последним усилием выбраться, вытолкнуться обратно — как утопающий из водоворота, — но не справляюсь. Маны нет. Сил нет.

Небо — уже нормальное небо, с солнышком — едва появившись, моргает и кувыркается, улетая куда-то назад.

Сосет под ложечкой. Мы тоже летим, как небо. Куда-то вслед за половодником. Я даже знаю, куда: в Изгной, родимый! В гости к йар-хасут, мать их за ногу. Вот теперь — туда.

На ум приходит бессмертная фраза Геральта из Ривии. Ненавижу порталы.