Кому много дано, книга 3

Глава 2 Схема старая, но лохи ведутся

— Вот зря ты, Строгач, к нам на лапту не ходишь, — заявляет Гундрук после спарринга. — Форму теряешь, ять…

Неприятно, но эта гора бешеных мышц права. Морщусь и тру левое бедро — синяк будет на всю ногу.

Гундрук как-то незаметно стал заниматься не только со мной, но и почти со всеми пацанами, и даже девчонкам что-то иногда советует. Началось все с разминок перед лаптой, а потом само собой переросло в полноценные тренировки. Орчара самопроизвольно занял пустующую нишу физрука. Как там говорила бабуля Гнедич — «сильные возвысятся, слабые падут»? Так вот, сильные возвысятся, слабые падут, а он — физрук. Черт, кажется, это я тоже где-то читал.

— Бегал когда в последний раз? — не отстает Гундрук. — И отжиматься тебе надо каждый день, не филонить… А то пойдем скоро в Хтонь, мало ли там чего с-под талого снега вылезет. А ты ж у нас теперь… маг без магии.

И снова, как то ни обидно, Гундрук прав. Магия-то у меня есть, причем мощная и уникальная, вот только в тот момент, когда на меня помчится толпа безмозглых холодрыг, толку от нее будет около нуля. Ну, не вникать же во внутренний мир каждой… сомневаюсь, что у этих кракозябр вообще имеется внутренний мир. А по физическим параметрам я пацан, конечно, не из тех, кого соплей перешибить можно, но в Хтони этого явно недостаточно.

И ведь даже решение, хоть и сомнительного свойства, имеется. Хранится неподалеку, в спичечном коробке у одного знакомого йар-хасут… кстати про Соплю, да.

— Гундрук, вот ты каждый день на тренажерах качаешься… А прикинь, что можно взять и разом получить себе пятнадцать лет чужих тренировок. Силу, гибкость, реакцию, устойчивость — все и сразу. Безвозмездно, то есть даром. Ты бы взял?

— Не, — орк мотает бритой бугристой башкой.

— А чего так?

Гундрук кривится:

— Даром — за амбаром.

— А все-таки?

— А все-таки… — орчара глубокомысленно морщит морду. — Все-таки сила не в том, сколько раз ты можешь поднять штангу, а в том, сколько раз ты ее поднял, когда уже не мог. Если взять готовое — это будет как надеть чужие ношеные труселя. Ты станешь сильным, но не своим. А сила, которая не своя, она подлянку кинет, причем как раз когда настанет край. Потому что она не знает, какой ценой далась.

Смотрю на орка с уважением. По виду не скажешь, но под этим крепким бугристым черепом идеи варятся… правильные. Простые, но от того еще более правильные. Как «цитаты» Джейсона Стэтхэма, ха-ха.

Хоть эта уручья народная мудрость ни черта не отвечает на вопрос — что я буду делать без боевой магии при очередной атаке хтонических кракозябр.

Мимо площадки бежит Фредерика — не в спортивном режиме, а в авральном. Это привлекает внимание, «генералы не бегают, потому что в мирное время это вызывает смех, а в военное — панику».

— Чего вы тут встали? — прикрикивает на нас кхазадка. — Вектра звонит!

Бросаем тренировочные палки и спешим к крыльцу нашего корпуса. В дверях уже образовалась плотненькая пробка из воспитанников, куда приходится ввинчиваться. Звонок выпускника — событие, важное для всех.

Эту традицию я бы непременно ввел, но она тут каким-то чудом действовала уже осенью, когда в целом в колонии царила дикая смесь бардака и пофигизма. Однако звонки от выпускников на общий экран в холле были обязательны — при том, что вообще-то воспитанникам связь с внешним миром разрешена только через бумажную почту и ежемесячные свидания с родственниками — у кого они есть, и кого семья не списала со счетов.

— Я-то думала, работать придется с первого дня, — рассказывает с экрана оживленная девушка в стильном худи, с причудливо зачесанными набок волосами — с первого взгляда я ее даже не узнаю. — Но когда спросила, за какую браться задачу, меня на смех подняли. Оказывается, первый месяц надо только вникать в проект. Это не считая собственно учебы на курсах по вечерам, трижды в неделю.

Неделю назад Вектра успешно прошла собеседование, а потом все произошло стремительно, Надзорная экспедиция проявила необычайную прыть и прибыла за несколько часов. Документы на досрочное освобождение были оформлены заранее, осталось только снять браслет. Простились мы кое-как, прилюдно и на бегу.

Может, оно и правильно.

— Живешь-то ты где? — жадно спрашивает Фредерика. — Там у вас общага какая-нибудь? А кормят как?

— Компания мне квартиру сняла, — Вектра чуть смущенно улыбается. — Кухня, спальня, душ — все мое личное, больше ни для кого. Я полдня не могла понять, что делает всякая домашняя техника… Хорошо, кураторша пришла и объяснила-показала, она душевная тетка вообще оказалась. Еще мне сразу аванс начислили на кредитку, вот, учусь теперь жить со своими деньгами. Главное — не спустить все сразу на какую-нибудь ерунду, а то до зарплаты жрать нечего будет. Прикиньте, тут нету столовки, где кормят три раза в день. То есть, кафетериев всяких куча, и можно выбирать, что сейчас хочешь… но за все надо платить.

Как будто у нас тут не надо за все платить… пусть даже не за еду в столовке и не деньгами. Странное дело, эта девушка была мне дороже и ближе всех в этом мире, но сейчас она выглядит так, что если бы я повстречал ее где-нибудь на улице в Таре, то мог бы и не узнать. Новая одежда, прическа, макияж? Да, но вряд ли только в них дело. Изменилось еще что-то, что-то неуловимое — в глазах, осанке, манере говорить. Может, причина в только что обретенной свободе. А может, даже наши проблемы и недостатки делают нас тем, что мы есть…

Что толку теперь об этом думать?

— А у вас-то дела как? — жадно спрашивает Вектра. — Хотите верьте, хотите нет, но соскучилась по вам ужасно… По вам всем, — Вектра быстро находит меня глазами и тут же отводит взгляд. Хоть и видеосвязь, но все равно я это… чувствую. — Ну, рассказывайте, что у вас нового, что случилось за неделю?

Все мнутся и бормочут что-то невнятное. В самом деле, что у нас может произойти за неделю? Дормидонтыч три раза проводил перекличку, Таня-Ваня покрасила волосы хной, а Карлос выбрил себе на затылке молнию. Поступила первая партия ботинок нового образца — с крепкой подошвой и надежно фиксирующим голеностоп голенищем, и закуплены индивидуальные фляжки для воды, о которых столько говорили большевики, в смысле активисты. Шайба вконец рассорился со Шнифтом. Все это как-то блекло смотрится рядом с впечатлениями девушки, которая открыла для себя мир.

Вектра переходит на болтовню уже в основном с девчонками — хвастается, что ездила в настоящем метро, докладывает, как в Москве одеваются, и что из еды и косметики успела попробовать. Аглая расспрашивает про какие-то магазины. Надо же, зашла к нам поболтать со старой подругой. Теперь эльфийка редко здесь появляется и вообще держится независимо — она же ассистент преподавателя, а не воспитанница…

Только перед самым концом созвона Вектра снова смотрит на меня, легко улыбается и, кажется, произносит одними губами несколько слов, которых я не успеваю разобрать. Может, «Спасибо тебе, Егор», может… не знаю. Да какая теперь разница⁈

Пару секунд тупо таращусь на погасший экран и пропускаю момент, когда у входа возникает новое шевеление.

— Значится, номера вам завтра новые придут, по нумерации этих групп, — суетливо вещает Карась. — Пока так походите. Расписание вам староста расскажет… Карлов, подь сюды. И кстати, раз вы все здесь. Знакомьтесь — ваши новенькие. Юсупов, Граха, Ивашкин.

Так, похоже, кое-что у нас все-таки произойдет на этой неделе.

В дверях стоит… Гундрук. Вернее, Гундрук с мощной копной заплетенных в дреды черных волос. Морда… ну чесслово, точно такая же. И такая же гора могучих мышц упакована в форму ультрамаксимального размера — ее тут, кажется, специально для Гундрука и шьют, потому что следующий размер уже меньше раза в два, я его и ношу. Черт, наверное, это расистский какой-то взгляд, но пока для меня все два виденных урука на одно лицо. Интересно, у них все женщины такие?..

Кошусь на Гундрука — бритого, привычного. Отчего-то я ожидал, что при виде девушки своего вида — ну, он-то наверное просекает, что это девушка — орчара по-мультяшному вытаращит глаза от восторга. Но что-то идет не так, Гундрук смотрит на соплеменницу хмуро, а потом и вовсе отворачивается.

— Где я могу разместить на хранение свой багаж? — цедит еще один новичок. Только тут обращаю на него внимание. Потомок древнего аристократического рода носит такую же форму и стрижку, как все в колонии, но морда лица белая, как у фарфоровой куклы, а глаза… хах, глаза нежно-фиолетового цвета. Парень словно сошел с обложки одного из любовных романов, которыми зачитывается моя наивная тетка Ульяна.

И какой, к черту, багаж? А может, этому дешманскому принцу девичьих грез надо еще принять ванну и выпить чашечку кофэ? Воспитанникам разрешены только такие личные вещи, которые помещаются в довольно небольшую тумбочку.

Тем не менее за Юсуповым стоит невзрачный курносый паренек, который сжимает ручку здоровенного, в половину его самого, чемодана. Так и держит на весу, хотя ему явно тяжело, но поставить на пол хозяйское имущество не решается.

Явное, демонстративное даже нарушение правил колонии ничуть Карася не смущает:

— Багаж можно разместить в кладовке.

Это в моей кладовке, между прочим. Курносый Ивашкин покорно семенит туда.

К орчанке уже подскакивает Фредерика и грозно вещает:

— Не знаю, как вы там в «Азе» привыкли, а мы — «Ведьмы», здесь тебе не тут! Граха — это фамилия, а звать тебя как?

— Граха, — басит орчанка.

— А, так это имя? А фамилия какая тогда?

— Граха, ять.

— Граха Граха? У тебя что, получается, до ареста фамилии не было?

— Ага.

Орчанка лыбится. Выглядит это, честно говоря, жутковато.

— Грехи мои тяжкие,— вздыхает Фредерика. — Ладно, идем, покажу тебе наш дортуар…

Граха уходит вслед за гномихой, и в помещении как будто сразу становится существенно просторнее.

Карлос тоже вспоминает про свои обязанности старосты:

— Идемте, койки вам выделю. Только постельного белья нету, надо к завхозу за ним…

— Ивашка, сбегаешь, — небрежно командует Юсупов.

Да он что, с персональным лакеем сюда заехал? Может, еще и крепостным? Вот только этой мерзости нам не хватало! Нет, для меня, конечно, всякой мелкой бытовухой Моська занимается. Но это другое. Мося, вообще-то, убийца, хоть никто об этом и не знает. Пусть искупает вину хоть так. Ладно, не важно, потом об этом подумаю.

Юсупов обводит толпу бритых парней рассеянным взглядом и выделяет меня. Подходит, протягивает руку для пожатия:

— Строганов! Наслышан. Рад знакомству.

Вот и как реагировать? Вроде ничего неприемлемого или грубого Юсупов не сказал. Но он явно сейчас пытается с порога устроить какой-то закрытый клуб аристократов, сепарировать себя и заодно меня от всякого сброда. Причем — публично, при всех.

Нахрен мне тут такое.

Улыбаюсь самой комсомольской улыбкой и протягиваю руку сперва Ивашкину — он затравленно озирается на хозяина, но игнорировать меня не решается и робко отвечает на пожатие — и только потом Юсупову.

— Очень приятно. Строганов, Егор, номер тринадцать. Добро пожаловать в группу «Буки». У нас тут, — подмигиваю, — очень простые порядки. Нужно делать так, как нужно, а как не нужно, так делать не нужно. Ведите себя нормально, и все у нас будет нормально.

И тут же разворачиваюсь и ухожу по очень срочным делам, которые придумываю на ходу.

Восемьдесят семь, восемьдесят восемь… Последний десяток отжиманий — самый трудный.

Прав Гундрук, подзабросил я тренировки.

А вот и он, стоило вспомнить дьявола!

— Слышь, Строгач, у нас конусы для лапты закончились! — орет орчара.

Девяносто. Можно прерваться на минутку:

— Как — закончились? Что вы с ними делаете, стесняюсь спросить? Это же жесть! Ну, в смысле, они жестяные.

Конусы нужны для разметки игрового поля. Не знаю, почему нельзя нанести линии прямо на площадку, как в футболе. Религия святой лапты это запрещает.

— Помялись, и краска облезла, — поясняет Карлос.

Достала эта его манера подкрадываться незаметно, практически материализовываться из воздуха. Раздражаюсь:

— Ну так возьмите новую пачку в кладовке! Что вы как дети малые…

— Нет больше конусов в кладовке, — сообщает Карлос. — Я везде искал.

— Хреново искал, значит! Ничего без меня не можете… Щас, закончу отжиматься и покажу.

Девяносто один… девяносто четыре… девяносто пять.

Тяжело идет сегодня, да и вообще в последнее время. Наверное, потому, что нарастают сомнения — так ли надо каждый день корячиться, когда у меня есть спичечный коробок, в котором пятнадцать лет тренировок Скомороха… Я могу за пять минут стать супербойцом, который десяток черных уруков раскидает, даже не вспотев. Ну ладно, не десяток! И не раскидает, а просто от них смоется. Но все равно…

Сто! Уф-ф-ф…

Гундрук печально копается в куче гнутых облезлых конусов, а Карлос смотрит на меня выжидающе. Вздыхаю:

— Ну идемте, покажу вам, что у нас где, чтобы не дергали меня потом по ерунде.

Нас с Карлосом никак нельзя назвать друзьями. Не сомневаюсь, что этот крысеныш на моей стороне ровно до того момента, пока кто-нибудь не предложит ему кусок пожирнее. Однако всякую хозяйственную и административную текучку он разруливает толково, в этих рамках полагаться на него вполне можно.

А в серьезных вещах я ни черта Карлосу не доверяю.

В коридоре корпуса за нами увязывается Степка. Он вообще частенько от нечего делать за мной таскается, я уже привык.

В кладовке на меня накатывает новый приступ раздражения — чуть ли не половину пространства занимает барахло этого пижона Юсупова. Вот же аристократ-дегенерат — приперся в колонию с чемоданами… Что у него там — пять смен выходного платья? Зачем, главное? Нам же только форму носить можно.

Спортивная снаряга хранится на самом верху, как раз за монструозным чемоданом. Неудивительно, что Карлос ничего не нашел в такой тесноте.

Сдвигаю чемодан в сторону. Тяжелый, зараза, будто кирпичами набит. Проклятой пачки конусов для лапты нигде не видно. А я же точно помню, что убирал ее туда, вот ровно в тот угол. Смещаю барахло аристократа еще ближе к краю полки… и не рассчитываю. Чемодан с грохотом валится на пол. От удара замок щелкает, и чемодан раскрывается.

— Ять! — орет Степка, которому что-то упало на ногу.

Я присвистываю. Чемодан Юсупова действительно набит… кирпичами. Рыжими, потрескавшимися — в колонии такие везде валяются. Переложены они скомканными газетами.

— Кукла, — изрекает Степка, прооравшись.

Не понимаю:

— Чего?

— Ну, кукла… Фальшак, чтобы лохов кидать. Сверху немного денег для вида, а внутри — туфта, вроде вот этой. Так фраеров разводят: втирают, мол, полный кэш, за малый прайс отдадим… а потом подменяют на куклу, а сами ноги делают. Схема старая, но лохи ведутся.

— Ладно, убедил, поверю твоему опыту… Но кого наш аристократ тут собрался кидать и разводить? Ноги-то сделать проблематично…

Карлос тем временем копается в вывалившемся из чемодана барахле и находит что-то:

— Похоже, кукла нужна, чтобы замаскировать одну-единственную вещь…

Староста протягивает мне сдержанно блестящую металлическую коробочку размером в пару ладоней. Она выглядит высокотехнологичной и достаточно дорогой. Осторожно открываю. Внутри — навороченного вида мобильник, а коробочка, судя по начинке — автономная зарядное устройство к нему.

На экране зеленая иконка батарейки сообщает о полном заряде, потом появляется требование авторизации по сетчатке глаза.

Присвистываю. Личная техника в колонии запрещена всерьез, мобильников ни у кого из воспитанников нет. И, кажется, понятно, зачем прятать ее в чемодане-кукле. Коробочка легко уместилась бы в тумбочку, но в казарме ее сразу заметили бы, там все на виду. А в кладовке из чемодана ее можно доставать без посторонних, здесь даже камеры нет.

Решаю:

— Ладно, пока, вроде, не наше дело. Может, этот Юсупов на мобиле какую-нибудь особенную аристократическую порнушку смотрит. Хрен бы с ним. Но если начнет зарываться, будет чем его прижать. Так что пока никому ничего не рассказываем, поняли? Степка, запихай все взад как было.

— А что с конусами для лапты? — напоминает Карлос.

— А, блин, конусы эти… Видать, и правда закончились. Что вы с ними делаете, куда их… хм, замнем для ясности. Вот что, возьми тут краску, кисти, молотки. Сами выправите и перекрасите то, что осталось. А новые конусы не забудь добавить в бюджет, за лапту-то точно все проголосуют.

Карлос кивает. Помогаю ему собрать инструменты и вынести на крыльцо, где немедленно самоорганизуется кружок «умелые ручки» — от работы для возможности быстрее вернуться к любимой игре никто не отлынивает. Эту бы бурную энергию да в мирных целях…

Сам продолжаю прерванную тренировку — через «не хочу» и «не могу». Подбадриваю себя словами Гундрука: «сила не в том, сколько раз ты можешь поднять штангу, а в том, сколько раз ты ее поднял, когда уже не мог». Ауф!

Когда уже почти заканчиваю, меня снова отвлекают. На этот раз — господин старший воспитатель Карась собственной мутной персоной.

— Строганов, подь-ка сюды, разговор есть.

Ну что за денек… Не люблю Карася. Ежу понятно, что он шпионит на Гнедичей, скорее всего лично на бабулю-психопатку Олимпиаду свет Евграфовну. Прямо на меня ему залупаться теперь нельзя — так вечно шныряет, пытается пронюхать что-нибудь, парней подбивает ему доносить. Но есть у Карася и достоинства: например, он наделен интеллектом табуретки, иначе говоря, непроходимо туп. Удобненько.

А я как раз закончил растяжку.

— В чем ваш вопрос, Вольдемар Гориславович?

— Ты, Строганов, больно горазд в учреждения всякие ябед… жаловаться, — Карась нервно поправляет очочки на жирной переносице. — Так вот, чтобы, значится, ни у кого не возникло проблем… и чтобы занятых людей понапрасну не отвлекать… К твоему сведению: мобильный телефон находится у воспитанника Юсупова по особому распоряжению администрации, завизированному в Губернском управлении… Вот, смотри, печати, подписи, все честь по чести оформлено. Так что не надо нам тут…

Карась сует мне под нос какую-то бумагу, но мне, честно говоря, плевать на этого аристократишку и его завизированные всеми ведомствами привилегии. Сейчас произошло то, на что я давно надеялся: Карась по тупости слил мне своего агента.

Как я случайно нашел телефон Юсупова, видели всего двое. Степка не в счет, он свой в доску. Значит, Карлос стучит на меня Гнедичам… Эхма, мне казалось, он все-таки поумнее. Наверное, крысиная натура взяла верх над доводами рассудка.

Карась что-то еще бормочет, но это уже не интересно. Шагаю к крыльцу. Пацаны как раз заканчивают работы по реставрации своих ненаглядных конусов, и Карлос среди них. Метнулся, значит, к Карасю с докладом и быстренько назад. Всегда был ушлый.

Ничего, и не таких обламывали.

Карлос реагирует на мой взгляд. Встает, откладывает недоделанную работу, подходит. Смотрит прямо в глаза. Храбрый, надо же.

— Чего такое, Строгач?

— Ты сказать мне ничего не хочешь? Сам. Скидка выйдет.

— Ты о чем?

Ладно, это был его последний шанс явиться с повинной. Сам виноват.

— Давно Карасю на меня стучишь?

— Да не стучу я на тебя, Строгач! — Карлос не выглядит напуганным… скорее возмущенным. Актер больших и малых театров, ять. — Карась пытался меня вербануть, но я же сразу сказал тебе, на Рождество еще, забыл, что ли? И никогда я ему не стучал. Я что, на дурака похож, Строгач? Не просекаю, что ли, за кем тут сила?

Ладно, достали уже эти игры.

— А откуда тогда Карась знает, что я знаю про телефон Юсупова?

— Точно не от меня. Я как из кладовой вышел вместе с тобой, так потом тут был, на крыльце, не отходил никуда. Хочешь, Гундрука спроси, хочешь, кого хочешь из пацанов — все подтвердят. Да тут и камера есть, попроси у Немцова и отсмотри запись… Здесь я был, как штык. И Карась никакой к нам не подходил.

Кажется, солнце зашло за тучу. Или просто все вокруг стало вдруг серым и тенистым. Тяжело приваливаюсь к стене.

Потому что нутром чую — Карлос не врет. Гляжу изнутри — не врет, при лжи внутри разумного все эдакой дымкой подергивается… Я, конечно, порасспрашиваю пацанов и посмотрю запись. Чтоб быть уверенным. Но на самом деле я уже все понял.

Кроме Карлоса, с мобильником этого аристократишки в руках меня видело только одно живое существо.

Пацан, который стал первым моим другом в этом мире, с которым я ходил в Изгной и в подземные лабиринты, которому доверял, как себе.

Степка.