Кому много дано, книга 3

Интермедия 3 Макар. Что природа делает с пустотой

— Во! Решилось! — и Степка, шмыгая носом, протягивает мне изжеванный листок с почеркушками.

— Да, теперь верно. Это оно не само «решилось», Степан, это ты решил.

— Ну-у, вы объяснили, наконец, нормально! Я все понял… кажется.

Усмехаюсь:

— Погоди, брат, еще до логарифмов с тобой доберемся… н-да.

Со Степкой у меня полная педагогическая идиллия, печалят только две вещи: кроме Степки, ни с кем идиллии нет, ну а с ним никто, кроме меня, не общается.

Идея «общего голосования за рейтинг» как-то сама собой оказалась задвинута в тень — после прошлого раза поклонников у нее не возникло, и мне стало ясно, что продавливать начинание не стоит. Пока что.

Тем более, был запущен параллельный проект, претендующий на внимание воспитанников — непонятный мне «Мост взаимопомощи». Или наоборот, понятный. Отмывание грантов и прочих проектных бюджетов — практика уважаемая: и в научной среде, где я обитал в прошлой жизни, и в работе с пенитенциарными заведениями, подозреваю, тоже. И если бывают темы исследований, нужные лишь затем, чтобы дали денег, отчего бы не быть таким же исправительно-воспитательным инициативам? Тьфу, противно. Но, кажется, без тройного дна.

— И что вы там делаете, Степан, на этих встречах взаимопомощи? — после наших занятий по математике гоблин как раз намылился туда.

— Ну как, — мнется Степка, — на первом занятии сели на стулья в круг и отвечали на всякие вопросы про себя. Кто хотел.

— Поня-я-ятно. А свечку на табуретку поставили? В середину?

— Нет, зачем? — удивляется гоблин. — Магия такая?

— Ага. Ладно, значит, формат «без свечки». И что, ты тоже рассказывал?

— Не, я не стал… В основном девчонки.

И вправду, какие рассказы. Степке сейчас сборище, откуда не гонят — уже хлеб.

— А в другой раз магией занимались, — удивляет меня пацан.

— В смысле — магией⁈

— Ну занятие по магии у нас было, вот как вы ведете. Этот… Амарант Силыч, или как его, тоже рассказывал, как полезно учить ритуальную магию, бла-бла… — гоблин захлопывает рот, — ой, извините, Макар Ильич! Я не это хотел сказать…

Вздыхаю:

— Проехали. А конспект есть?

Гоблин скребет затылок, а потом отчего-то чешет подмышку:

— Не, мы как-то так… Без конспектов… А! Во! Одну бумажку я у них подрезал.

Извлекает из брюк комок, разглаживает…

Листовка. «Самые простые приемы ритуальной магии для пустоцветов: фраза, жест, рисунок».

Ну… в целом, все верно. Напоминает, конечно, инструкции в ключе «Пять приемов, чтобы защититься от хулиганов в подворотне», которые никогда не содержат два главных пункта — тренироваться и не ходить в подворотню, — но формальных ошибок нет.

— Ладно, Степан, валяй. Домашку себе записал?

— Угу…

— И пуговицу на куртку пришей, понял?

Степан исчезает. Пришьет он, ага. Застегнул ровно — уже достижение.

Тэкс… С Нетребко мы занимались внепланово, через пятнадцать минут — общее занятие для Ведьм. А еще от меня хотят консультации на строительстве бассейна: не то в одном месте аномальные проявления, не то руки у кого-то кривые, загадка дыры! А еще на строительстве «виллы» нашли очередную винтажно-магическую хреновину, которая, разумеется, окажется зачарованной пудреницей или ложкой с держателем для усов (заговоренной кем-нибудь на хорошее пищеварение или на рост волос!) — но вдруг вещица проклятая, надо посмотреть! А смотреть, будет, конечно, Макар Ильич.

Короче, пожрать я снова не успеваю, чему свидетельством мысли о ложках.

В аудиторию, где мы занимались со Степкой, протискивается Пелагея.

— Макарушка! Вот ты где, нашла! — в руках судочки с едой: котлеты, судя по дивному запаху.

…Блин. Ненавижу уменьшительно-ласкательные от своего имени. Макарка — пренебрежительно, Макарушка… ну… тоже имеет свои минусы.

— Ну хоть после карцера поешь у меня нормально!

В карцер я угодил некоторым образом в связи с нашей с Пелагеей связью, хотя если конкретно — то из-за Лукича. Потому что кручинушка моя богатырская — как бы все же сказать зазнобе, что не люба она мне, да чтоб та услышала? — короче, мои мрачные размышления насчет этой идиотской ситуации сделались очевидны даже Лукичу с Маратычем. Хотя, наверно, кхазаду насплетничала Танюха, у которой, как на балу, опять произошла смена кавалера. Теперь Маратыч из-за занавески источает яд и недружелюбие, а кхазад под звездами из фольги лучится радостью и стал чересчур говорлив.

Наблюдая за моими метаниями, Лукич посоветовал сказать фразу «мое место не у Параши», за что получил от меня по морде. Гном ответил, неслабо так треснув меня протезом, аж звезды посыпались. Буквально.

В следующую секунду завыла сирена, нас троих — медитирующего Маратыча тоже, для профилактики! — тряхнуло электричеством, а когда до камеры доковылял надзиратель Демьян Фокич, то, хоть коллега Солтык и пытался наябедничать и указать зачинщиком драки кхазада, искин лазерным лучом из-под потолка высветил меня.

Дормидонтыч видимо, как раз от меня устал — потому что в карцер я загремел аж на пять дней.

А кхазад на два.

Мы с ним помирились — потому что промеж двух камер по-прежнему общая вентиляция и можно болтать. Лукич очень боялся, что, когда он выйдет из изолятора, Танюха устроит ему нахлобучку. А также — что покуда он тут, коварный Маратыч снова добьется внимания нашей фам фаталь. Надо сказать, оба его опасения были небезосновательны. Но высказывались они столь часто, что на второй день мы с Лукичом едва опять не поссорились. Но его выпустили.

А я вот пропустил несколько уроков — отдуваться пришлось Аглае, — и опять пересел с диеты из пирожков на казенную.

— Пелагея, — отставляю в сторонку судок с котлетками. — Послушай, ну так нельзя. Больше так продолжаться не может.

Вот за что терпеть не могу подобные разговоры — моментально чувствуешь себя идиотом. Потому что и говорить начинаешь как идиот, как персонаж третьесортной мелодрамы, один в один. А по другому не получается! Либо ты идиот, либо нет разговора. Но он нужен!

— Я ведь тебе уже несколько раз сказал: мы не вместе. Дело не в тебе, — ять, какие же ублюдочные формулировки! — Поэтому, когда ты мне тащишь еду — очень вкусную, кстати! — мне неловко. Я этим пользоваться не хочу. Поэтому спасибо, не бу…

Пелагея начинает рыдать.

Да что ты, блин блинский, будешь делать⁈ В аномалии под Поронайском легче было слизней арматуриной ковырять. А тут?

Обнять ее? — нельзя, так вообще у нас ничего не закончится.

Просто стоять утешать? — идиотское поведение, как есть идиотское!

Развернуться и уйти, не оглядываясь? — наверное, самое правильное, но не могу я так сделать, когда женщина рыдает.

— Ну что ты, ну Пелагея, — неловко бормочу я, — ну не конец же света…

Вариант номер два, идиотский, то есть.

— Ничего, — давится Пелагея сквозь слезы, — ничего, Макар… Поняла я все… Ты меня прости, что я реву… Просто три дня уж, как Лизавета пропала, теперь — ты котлеты не хочешь есть, я ведь просто хотела тебя после карцера покормить… На взводе я…

— Лизавета? — спрашиваю. — Пропала?

Так звали серую кошку, жившую при медблоке. Ласковая была кошка и дело делала: регулярно таскала мышей. Пелагею она считала хозяйкой.

— Ну, вернется, наверное! Три дня для кошки — не срок! Тем более, весна на дворе.

— Нет! — слезы льются из Пелагеи пуще. — Она раньше не пропадала… Даже котят рожать — наоборот, ко мне приходила. Чувствую, что-то плохое случилось…

Обнаруживаю, что фельдшерица ревет, уткнувшись мне в плечо. Стою столбом, чутка сжимая ее плечо — типа, дружеская поддержка. Хорошо, тут в аудитории камера сломана. А у браслетов собственные алгоритмы, непознаваемые, как воля древних божеств. Очень миролюбивых божеств — делайте что хотите, лишь бы без агрессии. По крайней мере, когда дело касается взрослых заключенных.

— Пелагея, послушай… Ну, может, к Тихону Увалову обратиться? Он же ищейка. Найдет твою Лизавету.

— Нету Тихона… Он со Строгановым в отпуск уехал.

— Ах да. В отпуск…

— Макарушка! А ты сам сможешь что-нибудь сделать, ну, поискать ее?

Вздыхаю:

— Ладно.

Пелагея вжимается в меня крепче.

На крыльце корпуса сидит Мося, то есть не Мося, конечно, а Максим Саратов.

Свежеинициированный. А неплохие у нашей колонии показатели по второй инициации, если подумать. Хвалят, наверное, Дормидонтыча наверху, в заслугу ставят… Эх. А с другой стороны, что не так? Начальник он? — он. Инициации происходят? — происходят! Под его руководством. Значит, хороший начальник!

Посмеиваясь, я даже немного хрюкнул.

— Будьте… здоровы, Макар Ильич, — медленно, как-то слегка наугад говорит Максим.

— Угу. Не за что.

Ох, неспроста он квелый такой. Раньше кинулся бы мне дверь придержать, и тут же сигаретку спросил — я не курю, и Максим это знает, но ритуально. Взглядом бы меня всего ощупал: где я был, что делал?

А сейчас сидит — глаза в точку.

— Чего хотел? — спрашиваю я.

— Я… К вам.

Еще и ко мне, надо же. А как будто крылечный столбик решил навестить!

Максиму в колонии осталось несколько дней. Сейчас он сам себе хозяин — на занятия можно больше не ходить, рейтинг свое сыграл, обнулился. Браслет у Саратова как у меня — ни желтый, ни красный и ни зеленый. Серый.

По регламенту, полагается парню быть в медблоке, да кто те регламенты соблюдает!

…Из-за Моси я несколько дней назад поссорился с Егором. Сначала — случайно — узнал о том предложении, которое он Максиму сделал.

Попытался вразумить парня — и я сейчас не про Саратова.

Куда там! Егора давно начало заносить, как в той детской книжке про огонь, воду и звонкие барабаны. Испытание барабанами Строганов начал заваливать уже давненько. А уж после того, как получил новую магию…

Короче говоря, поссорились мы.

А на следующий день Мося навсегда стал Максимом. Вместо порывистого и юркого, с гримасой на лице паренька — всегда знающего, че почем! — юный растерянный снага. Такой же ссутуленный, как и раньше — только раньше был как на пружинах, как чертик из коробки. А сейчас — просто плечи опущены. Замедлился раза в два.

Плюхаюсь с ним на лавку рядом.

— Давай-ка поговорим.

— Давайте.

И молчит.

…К концу разговора с Максимом я вспотел, точно грузовик разгружал. Сначала снага вообще ничего не мог выразить.

«Есть у тебя, — спрашиваю, — чувство, что кое-что поменялось?» — «Угу». «Нравится тебе это?» — «Не-а… Ну то есть… Не знаю… Нет». «А что поменялось конкретно и почему не нравится?» — ступор.

В конце концов показал Максиму собственную записную книжку, она же дневник. Избранные страницы. Заодно пояснил ему смысл слова «рефлексия».

— Понимаешь, для чего это?

— Понимаю, Макар Ильич, только не умею. Я ж — не вы…

— Как я уметь и не надо, надо по-своему. Идем в класс, дам листок и ручку. Показывать мне ничего не нужно, своими словами напишешь или нарисуешь — что угодно и как угодно. А потом еще раз поговорим.

Когда звучит «нарисуешь», Максим хоть немного оживляется. Чертить и рисовать он мастак. Строганов как-то упоминал: там, в его мире, в ходу бумажные деньги. Если б Саратов в той колонии оказался — наверняка бы за фальшивомонетничество. А еще наколки бы делал! Тут у нас они не в ходу.

Оставляю снага пыхтеть над рисунком, сам проверяю домашку. Думал, что вечером, в камере, ну да ладно.

Дел, конечно, невпроворот, однако поговорить с Саратовым кажется очень важным.

…И кошка еще эта!

— Вот, готово, Макар Ильич.

— Говорю, можно не показывать.

— Да не, смотрите…

На листе у Максима — два рисунка, два силуэта снага. Точнее, один и тот же, однако…

Первый — веселый карлик-марионетка, танцует, глаза горят, уши торчком. Сверху листа контуром обозначена крестовина, к которой марионеток привязывают — как ее, вага? От нее к карлику спускаются нити. Но в руках карлика такая же вага! И от нее нити уходят вверх.

На другом рисунке у марионетки все нити оборваны, а голова целиком обвязана белым бинтом — ни ушей не видно, глаз. Сидит, грустит. И тени от крестовины в воздухе нет, пустота.

Офигенно талантливо нарисовано, даже мне ясно.

— Я врубился, Макар Ильич, — мрачно говорит снага. — В чем проблема-на. Я раньше понимал, как с другими, ну, это… общаться, короче. Когда кому чо-то надо, и когда мне чо-то надо — понимал, что делать! Типа, где кого шугануть, где кому подлизнуть, — на этом слове он сплевывает, — мне, может, оно и противно было, но я понимал хотя бы! А сейчас… тупняк. И почему-то, ну…

— Растерянность, — подсказываю ему.

— Да, в натуре! И страх еще. Будто я кругом должен, а как отдавать, не знаю. И даже не понимаю, сколько должен!

Вздыхаю:

— Ну, давай разбираться по порядку. Вот было у тебя это качество, которое Егор… вынул. Как ты его сам называешь?

— Шестерничество, нах, — сплевывает Саратов.

— Ну не ругайся, этим делу не поможешь. Хорошее было свойство?

— НЕТ!

— Ответ четкий, Максим, этому я рад. Теперь спрошу по-другому: полезное было свойство?

Саратов кривится:

— Ну… Выходит, местами полезное…

— Оно у тебя в психике занимало место, — объясняю я, — работало как-то. Проросло корешками в другие свойства, с ними тоже… совместно работало. А теперь у тебя там пустота. Я, конечно, не Строганов, глазами все это не вижу, но… думается мне так.

Саратов кивает, вычерчивая на листе закорючки.

— Пустота… точно.

— Знаешь, что природа с пустотой делает?

Саратов, конечно, не Аристотель, но ответ чувствует, ежится:

— Заполняет…

Киваю:

— Да. Качество это твое — я буду его называть «услужливость», — оно, положим, было не самое положительное. Хотя, брат, видал я в людях и в снага качества и похуже, намного. Но его, видишь ли, по чуть-чуть надо было перебарывать. Знаешь, как спортсмен штангу тягает: регулярно, с прибавлением веса понемногу… А самое главное — делать это должен был ты сам. А не Строганов.

— Угу, — на листе Максима закорючки складываются в узоры, в пиктограммы.

— И вот если бы ты так делал, на месте услужливости постепенно выросло бы что-то другое. Без образования пустоты, понимаешь? А от прошлого качества осталось бы что-то полезное, ну я не знаю, наблюдательность, например. Эмпатия.

— Чо?

— Эмпатия, говорю. В учебнике по психологии посмотри. Так вот, что касается пустоты.

Скребу бороду, чтобы сформулировать.

— Заполниться она будет, Максим, стремиться сама.

— Чем???

— А я откуда знаю. Чем-нибудь попроще! Может, алкогольной зависимостью. Может, еще какой-нибудь.

— Чо сразу зависимость, — бурчит снага.

— Потому что это самое легкое, чем можно залить дырку. Только такой вариант — не решение, а ухудшение ситуации.

— Да это я понимаю, — хмыкает тот. — На батю насмотрелся!

— Это хорошо, что понимаешь. Потому что в ближайшее время тебе предстоит покинуть колонию в этом вот состоянии. Ты выйдешь магом второго уровня, да, и при этом… вот с такой уязвимостью, да. Как Ахилл. Слыхал про Ахилла? Сходи к Гнедичу, он расскажет… хотя нет, лучше не надо.

Саратов глядит на меня, точно лимон проглотил.

— Ну а делать-то что? Может, чего посоветуете, Макар Ильич?

Вздыхаю:

— Посоветую. Посоветую тебе, Максим, работать. Ну или в твоем случае — учиться. В твоем случае — хех, камлать и бить в бубен. Ну или в бубнозаменитель, пока что! И, конечно же, рисовать.

Саратов глядит недоверчиво.

— Рисовать?

— Ну да. Становись профессионалом, Максим, осваивай дело. Это всегда уместно. Делом, если оно настоящее, можно любую дырку закрыть. А ты теперь маг, предметнее говоря — шаман, специалист по призыву элементалей. Вот и погружайся.

— Это я понимаю, — бормочет снага, — я ж за этим-то и пришел! Попросить, чтобы вы мне отдельно про элементалей рассказали, побольше… Я же помню, как мы тогда опричника этого вызывали… А рисование тут при чем? Я думал, важно только черчение.

— Это ритуалисту важно только черчение, — усмехаюсь я, — а у тебя, я гляжу, более многогранный талант. Смотри!

Тыкаю на изрисованный им листок, где в сплетающихся орнаментах угадываются фигурки и символы: человечки, звери, орудия и оружие, светила, камни…

— Это не просто чертеж, тут у тебя символизм, однако! Кстати, фонит эфиром! Но при том получилась вполне себе академическая спираль — шаблон для призыва элементалей в том числе. Разбираться с этим и разбираться… все у вас, орков, не как у людей! Хотя если и вправду в Орду эту попадешь, там тебе, наверное, помогут раскрыть талант… Но и мы зря времени терять не станем. Отдельные занятия, говоришь? Могу. Только придется тебе ходить на них вместе со Степой Нетребко. Других окон у меня просто нет. И работать с ним. Ты согласен? Егор может не одобрить.

Максим пожимает плечами:

— Егора оно колебать не должно, это — мое дело. Согласен.

Жму Саратову руку… ну ничего вроде. Рукопожатие твердое.

— Вот и славно.