Кому много дано, книга 3

Глава 15 Нормальный способ решать проблемы

— Слышь, Строгач, ты костыль свой в холле забыл-ять! — орет через двор Мося. — Он тебе нужен еще или я в медблок его отнесу?

Закатываю глаза и иду назад к крыльцу, на котором стоит голосистый снага. Кстати, установленный разговорчивой докторицей срок хождения с костылем почти вышел, нога в норме, только шрам останется на память о падении, хм, с крыши. О не в меру молодецкой силушке Гундрука, на самом-то деле.

— Моська, сколько я тебе твердил: не надо таскать за мной вещи, хва-тит! Ты целый инициировавшийся шаман уже, а ведешь себя, как шестерка!

Мося ничего не отвечает, только сопит. Нос не зеленый, а слегка сизый — то ли от холода, то ли от вечного насморка, шмыгает. Жалко его, дурака — так пытался угодить, что этим и не угодил…

Надзорная экспедиция явилась зафиксировать инициацию даже позже, чем она обычно это делает, и в нарушение всех правил Мосю оставили досиживать срок в колонии. Осталось ему всего ничего, и государевы люди рассудили, что возиться с оформлением условно-досрочного попросту не имеет смысла. Хотя, подозреваю, настоящая причина в том, что шаманизм — не самая востребованная на госслужбе специальность, поэтому никакого интереса вербовать Мосю у опричников не было.

А действительно, где и кому может понадобиться шаман?

— Мося, что ты думаешь делать после выпуска? Куда подашься?

— Что за вопрос, Строгач? Конечно, в Орду!

Какая еще Орда? Что-то такое припоминается… А, точно. Удивительная местная структура. Корпорация сталкеров, ЧВК и фастфудная сеть — в одном флаконе. И главный у них — атаман-урук.

— Буду там делать эту, как ее… шаурму! Белую длань носить буду! — радуется Мося.

Я даже не успеваю ему сказать, что вертеть шавуху — пожалуй, не то, куда стоит целиться инциированному шаману. Интересно другое!

— Белую… что?

— Длань, ска! Ну, отпечаток руки через морду!

— Чего? Белая рука… через морду⁈ Серьезно?

Меня накрывает приступом гомерического хохота. Мося смотрит на меня, как на припадочного. Ну да, со стороны, наверное, странно выглядит: стоит человек посреди двора и ржет в голос, аж слезы текут. А ведь я видел уже эту эмблему в придорожной кофейне «Как в Орде», но тогда не соотнес. А она… через морду! Однако, стало быть, целая орда! Неплохо поднялся… получается, мой земляк? Как его здесь кличут, Бабай Сархан? И чувства юмора не утратил.

— Гос-споди твою душу! — вытираю рукавом выступившие от смеха слезы. — Мося, ты это… ох, когда ж меня попустит-то… ты когда Бабая этого встретишь, так ему скажи: «Я вас категорически приветствую!» И еще вот что: «Уголовный кодекс надо читать, там добро всегда побеждает!» Только не делай вид, будто сам придумал, глупо получится… Передай — это из Сибири с любовью. Запомнил? Белая длань, ну надо же… Как же я скучно живу… в сравнении.

— Все запомнил врот, все передам, не сомневайся, Строгач!

Мося, конечно, не понимает ничего, бестолково таращит зенки — а все равно рад услужить. Как же это в нем бесит… Если вдуматься, я не помню вообще ничего, что Мося сделал бы, потому что хотел сам и решил сам. Все только чтобы угодить кому-то более сильному или старшему в иерархии…

Хотя о чем это я, он же инициировался вторым порядком. Для такого воля нужна неслабая.

— Мося, вот что мне скажи… Ты перед самой инициацией чего хотел, о чем думал?

— Ну как — о чем-ять? Ты не помнишь что ли, Строгач?

— Хотел Гундрука выручить, да?

— Да я не отдуплял, что творится кругом, все так завертелось, ять… Зачем ты тогда от Гундрука этого дворянчика хотел прикрыть — я вообще не просек, махач же уже шел вовсю. Но ты мне велел — «останови это». А как нашего Лютого остановишь, когда он в раж входит? Как смог, так и остановил…

Вот жеж… Инициация — величайшее событие в жизни мага, ее цель и смысл, можно сказать… апогей. Чудо. А с Мосей оно случилось только потому, что он получил приказ, которого не мог исполнить обычными средствами?

Тут бы преисполниться осознанием собственного величия, но я-то знаю, что дело не во мне. Дело тут в Мосе. Это не я такой харизматичный лидер, а он такой… ведомый. Так и будет до старости у кого-нибудь на побегушках хоть в этой Орде, хоть где угодно, куда бы его ни занесло. Судьба, наверное, у него такая.

Вот только я не из тех, кто смиряется с судьбой.

— Мося, а тебе никогда не хотелось начать своим умом жить, а не стоять всю жизнь в позе «Чего изволите»?

— Хотелось, может, — снага шмыгает носом. — Но у меня папаша такой был, ять… Если что не по нему, мог когда просто леща дать, а когда и… смертным боем. Вот я и привык, ять, что лучше его не злить и заранее все сделать так, как он хочет…

Вообще я сложно, конечно, к Мосе отношусь. Все-таки он меня убил, то есть не меня, а даже хуже, совсем беззащитного паренька. Случайно. И все же убил.

Но это в прошлом. А сейчас он спас Гундрука от того, чтобы стать убийцей. Когда никто больше не мог этого сделать. Даже я — и то не мог.

Пожалуй… пожалуй, я буду считать, что снага свою вину искупил. Может, оно и неправильно: кто меня назначил судьей? Я, конечно, Егор, да не тот. Однако взамен того. И если сейчас, как гром серди ясного неба, предъявить пареньку, которому до освобождения всего ничего, что он убийца… ну я не знаю. Как-то это гниловато звучит. Если уж я сразу все не раскрыл — нечего теперь. Двигай, Максим Саратов, на свободу с чистой совестью. И с душой подхалима. Или…

— Мося, а если бы была надежда избавиться от этого своего желания вечно пытаться угодить тем, кто сильнее?

— А так можно, да? — в глазах Моси загораются искорки. — Строгач, ять, ты даже не представляешь себе, как меня от себя-такого тошнит… Я бы все за это отдал. Если… так можно.

— Подумай до завтра. Как следует подумай, Мося, понял меня?

Назавтра утром в столовой меня цепляет Немцов.

— Егор, разговор есть. Пойдем, где ушей поменьше.

Хмыкнув, иду за ним. В последнее время, по правде сказать, Макар Ильич меня раздражает… слегка. А иногда и сильно раздражает. Например, когда он это идиотское партсобрание устроил — дать Степке на халяву рейтинговых баллов или не давать? — то прямо выбесил. После этого мы с ним нормально и не общались, только на занятиях. И он сейчас наверняка снова заведет шарманку про «бойкот — не наш метод…»

— Давай вон в беседку. Пустая.

Не удерживаюсь:

— Она для курящих, Макар Ильич! Притом для сотрудников. Как же вы туда воспитанника приведете? Неужели нарушите правила?

Тот зыркает хмуро, но на провокацию не ведется.

— Садись.

— Постою, ладно?

Он вздыхает:

— Стой. Егор, тут Саратов ко мне подходил.

Мося — к Немцову?

— Та-а-ак.

— Просил консультацию. Насчет тех магических манипуляций, что ты ему предложил.

Пожимаю плечами:

— Ну, и?

— Егор, на кой черт ты это затеял?

Я даже теряюсь слегка.

— Да что не так-то, Макар Ильич? — удерживаюсь, чтобы не брякнуть «снова не так», хотя хочется.

— А ты не догадываешься?

— Ну… Нет. А вы не хотите мне просто пояснить это, вместо развивающих вопросов?

Немцов барабанит пальцами по перилам беседки.

— Егор. Я, конечно, понимаю, что личная магия воспитанникам не запрещена. Стихийники жгут, Эдик с мухами развлекается, Гундук физруком вон заделался. А ты теперь лишился аэромантии и новый дар… тебе тоже хочется его применять и изучать. А на занятиях это делать сложно. Но…

Приехали. «Тебе тоже хочется». Ладно, подождем, пока он закончит.

— Твой дар — особенный, — формулирует Немцов, глядя куда-то в пепельницу.

— Спасибо, я в курсе.

— Со стихийников совсем другой спрос. Они воздействуют на окружающую среду. Ты — в данном случае — воздействуешь на разумного.

— Макар Ильич, ну вы что же, думаете, что я этого не понимаю?

Немцов поднимает голову и глядит мне прямо в глаза. А взгляд у него бывает очень тяжелый… вот и сейчас тоже.

— Честно? Думаю, понимаешь, Егор. Понимаешь — и тебе это нравится. Это же круто — власть над другими разумными. И поэтому я хотел бы…

…Бляха-муха! Ну это просто пинок ниже пояса — с нихера, на ровном месте! Ладно, я тоже тогда сдерживаться не буду.

— А может, не следует перекладывать с больной головы на здоровую? — перебиваю Немцова. — Почему сразу «власть над разумными»? Может, я просто не боюсь брать ответственность, когда вижу проблему и способ ее решения? Чужую проблему, кстати, не свою — мог бы просто ничего не делать. Но я беру — и делаю. А не занимаюсь, блин, бесконечным самокопанием: как правильно, как неправильно, и в каком месте ставится ударение в слове «рефлексия».

Немцов хочет что-то ответить, но я не удерживаюсь и добиваю:

— А потом это все выплескивается наружу, ага. Потому что долго подавлялось. Вот это нормальный способ решать проблемы, да?

К беседке пытаются подойти то наш монструозный препод по зельеварению, то кхазад с протезом, но взгляд у Немцова сейчас такой, что все разворачиваются и вдруг вспоминают про ужасно важные дела где-нибудь подальше отсюда.

Не то чтобы я четко представлял себе историю нашего Макара. Так, в общих чертах. Но в сочетании с тем, что я вижу у него внутри… Картина четкая.

Между прочим, Макар Ильич, я удержался от реплики «это же круто — рефлексия и самокопание!», и про Пелагею Никитичну ничего не стал говорить, цените. Хотя блин, выслушивать про «большая сила — большая ответственность» от мужика, который со своей ждулей разобраться не может — это даже унизительно.

Макар встает с лавки.

— А ты ведь уже залазил кому-то… внутрь? — хрипло спрашивает Немцов. — Вектре, правильно? Думал, незаметно будет? Но, видишь, я догадался. Не остаются такие штуки без последствий.

— Все правильно, были последствия! Трудоустройство на крутую работу! Социальный успех!

Макар кривится:

— Удобно. Расстался с девушкой — тут же «подлечил», да? Пусть не расстраивается — зато на крутой работе теперь.

— Иди на хрен! — рычу я прямо в его бородатую рожу. — Еще хоть слово про Вектру скажешь — поссоримся.

— И что тогда будет, Егор? Бойкот мне объявишь? Запишешь во враги рода?

— Я тебя предупредил, Макар. И к Мосе не лезь со своими… проповедями. Пусть сам решает.

— А вот тут я не спорю, — усмехается наш учитель магии. — Каждый сам выбирает, это правда…

Говорит это он уже в спину, потому что я резко разворачиваюсь, едва не задев Макара плечом — а тот отступает, иначе меня или нас обоих шибануло бы током — и иду прочь от беседки.

«Ну вот и поговорили».

Злой, как черт, обнаруживаю себя «в березках». На территории колонии деревьев почти что нету — не положено! — и поэтому пяток «белых красавиц» за хозяйственным корпусом считается за целую рощу. Есть еще елки у административного корпуса, но кому они нужны! А тут — вроде как особое место, живая природа, помогает успокоиться.

Ни черта, конечно, не помогает! Но все-таки ноги меня сюда принесли.

…И неожиданно я понимаю, зачем. Быстро оглядываюсь. Редкий случай, когда никого вокруг нет.

Подпрыгиваю, и, упираясь ногами, карабкаюсь по раздвоенному стволу. Ага… вот.

В одном из стволов — со стороны стены корпуса, так просто и не увидишь — есть дупло. Я его давно обнаружил, случайно. Напротив надписи «СМ + ТИ = Л», с другой стороны.

Вытащив из кармана брюк, запихиваю туда спичечный коробок. Спрыгиваю, отряхиваюсь.

…Зачем? — потому что карман теперь жжет. Еще сильнее, чем раньше. Лучше бы я эту штуку у Сопли не забирал!

После некрасивой перепалки с Немцовым я испытал прямо-таки острое желание применить артефакт. Назло. Кому назло? — всем, и Макару с его нотациями, и Гундруку с волчьими цитатами, и всему белому свету.

Но все же переборол этот импульс. Потому что, блин… Потому что Макар в чем-то… прав? И его правота странным образом перекликается с философствованием Гундрука насчет «даром — за амбаром».

Да нет, ну в каком смысле — прав⁈ Как так-то? В чем он прав? В избегании ответственности… все, опять мысли по кругу пошли. Разозлился я капитально.

И вот чтобы не напороть горячки — убрал чертов коробок подальше. Зачем я его вообще в кармане ношу⁈

Уф, все. Попустись, Строгач!

Выруливаю из-за угла корпуса — и чуть не подпрыгиваю. Мне под ноги неожиданно бросается крыса! Пытаюсь отбросить ее пинком, — бешеная, что ли? — но в последний момент зверюга сама изменяет траекторию и с писком скрывается под кустом. Мелькает грязный голый хвост. Сбоку доносится ядовитый смешок.

Ну понятно!

На лавочке неподалеку сидят Бугров и Бледный. Невзирая на камеру на фонаре, Никита смолит папироску.

Подхожу.

— Эдичка, — ласково говорю эльфу. — Еще раз ты попробуешь меня своими погаными крысами напугать — я хлебало тебе разобью. Руками, без магии. Может быть, даже ногой добавлю. Не посмотрю ни на браслет, ни на рейтинг.

— Мне разбей, — флегматично предлагает Бугров. — Если ты такой дерзкий, «без магии».

— Хочешь? Вставай.

Бугров, криво улыбнувшись, поднимается с лавки.

— У меня к тебе, Никитос, два вопроса, — говорю я ему, — давно задать хотел. Во-первых, на кой ляд ты вот с этим чудилой закорешился? — киваю на Бледного. — Он же своих тогда кинул и сам в этом признается. А ты вроде весь такой «за своих», «против козлов из администрации» — а?

Никита пожимает плечами:

— Вот он козлов и кинул. К отрезкам прибился. Тут все ровно.

— Ровно, в натуре? — из меня самого лезет лезет блатной жаргон. — Тогда второй вопрос, следи за руками. Когда я с Карлосом и его активистами всерьез закусился — помнишь? — и они меня бить собирались, ночью в казарме — какого хрена я один там стоял? Почему ты меня не поддержал, Никитос, скажи? Ты же против актива, да? И на рывок мы с тобой вместе ходили. Что ж ты на койке отсиживался? Почему за меня в итоге встал не ты, а Гундрук?

— Потому что имела жаба гадюку, — сплевывает Бугров. — Ты Карлоса тогда вытащил — а я бы его в болоте оставил. Потому что кто активист — тот гондон. В итоге вы с Карлосом — два активиста, точняк? И Гундрук обоим кореш. Вот и весь расклад!

И он выбрасывает кулак мне в лицо.

Подаюсь в сторону. Бугров костяшками чиркает по скуле и по уху — вспышка боли! А я подшагиваю вперед, хватаю его за куртку.

Лбом по носу — н-на!

Негромкий хруст. Никитос дергается назад, руки взлетают к лицу. Между пальцев — красное. И…

П-падла! Мою правую руку пронзает разряд, заставляя неестественно изогнуться всем корпусом. У Никиты — то же самое. Мы, не сговариваясь, отшатываемся друг от друга, чтобы жжение прекратилось. Ф-фух…

Браслеты одновременно вспыхивают — у него ярко-алым, у меня… желтым. Пока что желтым. Скула ноет. Завтра будет синяк — как раз под цвет браслета.

А сейчас прибежит кто-то из воспитателей… надеюсь, не Немцов, хватит с меня на сегодня его постной рожи. Тогда сдержался — не врезал, а сейчас не знаю уже.

Стоя против Никиты, смотрю вглубь. У некоторых внутренний мир как дворец, у других — собор. У Никиты это землянка. Примитивная, надежная конструкция. Несущая балка — упертость.

Пацан абсолютно искренен — в натуре не понимает, где он неправ. «Отличники» — просто козлы, отрезки — за правду и честь страдают. В глазах Никиты его баранье упорство — доблесть. Как истинный самурай, Бугров выбирает саморазрушение, не допуская мыслей об «исправлении», о своей вине, о неслучайности своего пребывания здесь.

Да он же, блин, просто тупой! — накатывает на меня.

Что тут объяснишь? Переделаешь? Мальчик вырос и все для себя решил! «Тут уже ничего не исправить, Господь, жги!» — как на заборе было написано.

Из-за угла вылетает Таня-Ваня — это хорошо. Эта поорет и отпустит. Меня — отпустит, а Бургова — в медблок, к немцовской пассии… Я ему нос сломал.

Вслед за разгневанной воспитательницей шакалом семенит Мося — разведать, что происходит.

Пока Таня-Ваня нас распекает, подмигиваю ему.

— Готов к процедуре?

— Готов, — мелко кивает снага.

— Тогда вечером.

Если уже нельзя вылечить, надо резать.