Кому много дано, книга 3

Интермедия 2 Макар. Драматически демократически

Двери в актовый зал тяжеленные — словно в церковь. Чтобы тот, кто с пыхтением их отворяет, преисполнился важностью происходящего там, внутри… Трудно ею не преисполниться, когда не можешь туда, внутрь попасть. Доводчик тут надо довести до ума, вот что.

В предбаннике — ну то есть, конечно, в фойе — многолучевая звезда на бетонно-мозаичном полу: как ни странно, никакой магии, просто украшение. Тут же стоят уродливые железные вешалки — как стадо хромых оленей.

Менее величественные двери — но тоже двустворчатые — ведут непосредственно в зал. В нем царят дивные запахи древней пыли и свежей хлорки: пыль на креслах, обитых линялых бархатом, задниках и кулисах, а хлорка… ею позавчера пацанов заставили стены дезинфицировать, ну те и увлеклись сверх меры. Разводы на бежевой краске заметны издалека.

На сцене — стол, на столе всегдашний мутный графин. Мне кажется, что из этих графинов технички цветы поливают, и их же ставят потом начальству — водицы испить. Нет?

Начальство, собственно говоря, на месте — представлено Карасем, то есть, пардон, старшим воспитателем Вольдемаром Гориславовичем. Рожа у него недовольная, а впрочем, как и всегда.

Воспитанники тоже на месте — оба корпуса, и Буки, и Ведьмы. Сидят в основном порознь. Тэкс… Пробегаюсь по залу взглядом.

Фредерика Фонвизина и Сергей Карлов в первом ряду: старосты. Тут же расположилась Аглая — у нее теперь статус выше, дрейфует в когорту преподавателей. Значит, подходит только первый ряд.

Егор занял место в центре — в амфитеатре, так сказать. Рядом кучкуется его свита: Тумуров, Увалов, Саратов, еще несколько пацанов, которые ходят стайкой за Строгановым, как моськи за вожаком… кстати о Саратове, да. Хорошего мало, но видеть эту проблему Егор упорно отказывается.…Ладно, сейчас не до них.

На «галерке» расположились отрезки: Бугров, кажется, лузгает семки (где взял? — в «комке» их не продают!), Гортолчук развлекается, гоняя вокруг желтой люстры рой мух. Полет валькирий, понимаешь.

Рядом с отрезками расселись и второгодники, причем у Юсупова поза церемонная, спина прямая — в актовом зале человек, как-никак! — а вот Танюхина головная боль, Граха — та едва ли не ноги сложила на макушку девочке с косичками, которой не повезло оказаться перед уручкой.

Я поднимаюсь на сцену, чтобы занять второй стул из трех, рядом с Карасем.

Хорошо, что он тут — не стул, в смысле, а Карась. Направлен Дормидонтычем легитимизировать происходящее — по прямому распоряжению господина попечителя. И сейчас Карась хрипло орет в зал, привстав с места:

— А ну, поднялись, поднялись! Задние ряды! Никто не садится, пока все не встанут! Преподаватель зашел! Ну-ка!

Это от него польза, потому что приветствие стоя аудиторию дисциплинирует. Но мне все время неловко в этом плане воспитанников напрягать, предпочитаю махнуть рукой. А Карась — формалист. Иногда это хорошо.

— Садимся, — наконец, разрешает тот, когда я поднялся на сцену и занял предназначенный стул.

Стучат откидные сидушки, возня, все заново обустраиваются. Карась, как я замечал, принципиально говорит только «садитесь», а не «присаживайтесь». Потому что нечего тут.

— Передаю слово преподавателю магии Немцову Макару Ильичу.

Откашливаюсь.

— Добрый день. То, что я сегодня вам расскажу… и предложу попробовать… для меня лично это очень важно.

Летят смешки, доносятся выкрики: «А мы все это пробовать будем?» «А спереди пробовать или сзади?»

— Речь пойдет о вашем рейтинге. И как можно его менять — самим.

Смешки смолкают.

Плещу себе из мутного графина воды — и начинаю рассказывать. Теперь — им, воспитанникам.

Про то, что исправление невозможно без формирования чувства ответственности. Что ответственность должна быть настоящей, весомой. Что складывать эту ответственность на одного — в данном случае будет неправильно, а вот коллективное решение — то, что надо.

— Трындеж! — рявкает Граха с галерки совсем не девичьим голоском.

Наступает пауза.

— А что конкретно-то предлагаете, Макар Ильич? — вклинивается Карлов. — Расскажите! Мы слушаем.

Красавчик, переключил всех на конструктивное восприятие.

— Я предлагаю — и, кстати, администрация это одобрила, — чтобы вашим коллективным голосованием можно было добавить или отнять у конкретного воспитанника от тридцати до пятидесяти пунктов рейтинга. Повторяю — вашим решением. И администрация не станет это оспаривать. Верно, Вольдемар Гориславович?

— Да… — вяло машет рукой Карась. — Новая схема… Все согласовано…

Начинается шум — заинтересовались, ага. «А за что добавить», «а за что отнять», «а кто решать будет, кому отнимаем, а?»

Хлопаю по столу:

— Да, вопросы важные! И на этот счет у меня есть соображения. Обсудим! Но давайте так: сегодня у нас первый раз, то есть эксперимент. Сегодня рассматриваем вопрос: начислить ли баллы. Не отнять, а начислить. И кандидата для сегодняшнего обсуждения я позволил себе выбрать сам.

В зале повисает тишина — вот прям настоящая.

— Выходи, Степан.

Сбоку из-за кулисы выступает Степка. Бледный — кожа как у серого мышонка, — уши торчат. Шлепается на третий стул, глаза в пол.

— Сегодня мы обсуждаем случай Степана Нетребко, — давлю голосом я, чтобы не допустить гомона. — Итак. Честно говоря, полагаю, что каждому из вас история Степана известна. И я скажу: от него потребовалось большое мужество, чтобы прийти сюда, и за это я тебе, Степа, искренне благодарен. Сейчас лично от себя говорю.

…Да, Степка и вправду идти боялся.

Договаривался я с ним вчера — долго договаривался. Сначала гоблин вообще не захотел меня слушать — забился в угол мастерской, где теперь работает в одиночку (никто не встает с ним в пару), и шипел оттуда что-то про «не пойду» и «чо толку, ять». Потом я растолковал идею: не суд, а обсуждение. Не приговор, а возможность. Ты выступишь, расскажешь, как живется, когда с тобой никто не разговаривает. Они, наконец, послушают. Может, кто-то задумается.

— Ага, — пробубнил Степка, — задумаются. Над тем, как меня еще сильнее макнуть.

— Это шанс, — ответил пацану я. — Он есть. Так попробуешь этот шанс использовать или нет?

…Степка согласился.

— Итак, — рявкаю я, — ситуация. Все знают, что Степану Нетребко был объявлен бойкот. Неофициально. Одним человеком. Но к этому бойкоту почти все присоединились.

Гляжу на Егора, да и многие к нему повернулись. Строганов окаменел, тоже глядит на меня в упор, желваки набухли. Ну что ты, Егор, ты ж нормальный парень. Давай не будешь вот так?..

Опомнившись, ставлю на место стакан: как-то я его чересчур сильно стиснул.

Продолжаю:

— Я хочу подчеркнуть вот что. Мы не станем сейчас обсуждать сам бойкот, справедлив он или несправедлив. По крайней мере, официального решения я от вас хочу не насчет бойкота. А вот по какому вопросу, внимание.

Показываю на огонек на руке Степана — оранжевый, почти красный.

— Из-за бойкота с Нетребко никто не хочет работать, а это сказывается на рейтинге, напрямую. — Еще на нем сказывается, что Степану перестали давать списывать, но на последнем не заостряю. — То есть, смотрите. Никаких правил, которые на рейтинг влияют, парень не нарушал. Однако тот ползет вниз. А значит, Нетребко светит… каторга, если не повезет. С бойкотом разбирайтесь сами — это ваше дело. Но я выношу предложение: приплюсовать Степану к рейтингу сорок баллов. Что скажете?

Опускаюсь на стул.

Вообще-то мой расчет в том, чтобы изловить двух зайцев: поднять Степе рейтинг, а вместе с тем, ну… растопить лед, что ли. Обсуждение — это уже не бойкот. А дадут парню сегодня баллов — завтра, глядишь, и заговорят с ним. Оно так работает.

Руку тянет Фредерика.

— Рейтинг должен начисляться и отниматься за конкретные вещи, — рассуждает кхазадка, — по правилам. За драку, например, каждому понятно, почему рейтинг падает. Бойкота в этом списке нету. Значит, баллы Нетребко теряет несправедливо. Я — за то, чтобы ему начислить. А то он скоро в отрезки съедет ни за что.

— А чо плохого в отрезках? — басит с заднего ряда Бугров. — Мы не люди, что ли? В смысле… чо, хуже других? Да?

Проснулся, блин, Илья Муромец. То слова не вытянешь, а то раздухарился.

— Никита. В отрезки идешь, в массу или в отличники — каждый из вас сам решает. Я тут не неволю. И мы сейчас обсуждаем не это! Мы обсуждаем конкретный случай и конкретные баллы.

— Пошли к нам, Нетребко, нам как раз надо, чтобы кто-то в подвале убрался, — шипит рядом с Бугровым Эдик Гортолчук. — Тряпки — твои, понял?

— За высказывания не по делу — буду удалять из зала, — предостерегаю я. — Все услышали?

— А я по делу готов! — вскакивает Гортолчук. — Готов! Разрешите? — отвешивает поклон.

Ох, не этого я ждал. Не Эдика…

— Говори.

Лицо эльфа становится мрачным, желчным.

— Вы сказали — никаких правил, которые влияют на рейтинг, Нетребко не нарушал, — заявляет он. — Так вот, Макар Ильич, это вранье. Просто есть формальные правила, а есть неформальные. Но они — тоже часть жизни колонии.

Он переводит дух, все заткнулись. Кажется, слышно, как мухи жужжат. Четко Эдик сформулировал, зараза. Вот он, потенциал… направленный не туда.

— Нетребко — стукач! — припечатывает Гортолчук. — … А что? Это все знают!

Зал шумит, Карась рядом со мной дергается, но я вполголоса говорю:

— Вольдемар Гориславович, пускай он закончит. Иначе хуже будет.

— За нарушение неформальных правил тут тоже наказывают! — выкрикивает эльф. — Вот меня наказали. Сняли баллы вроде как за побег, а относятся будто к навозной куче — потому что я товарищей бросил. Конкретно Сережу Карлова, старосту. И что? Вот я отрезок. В таком же положении, как и Нетребко. Хотя я просто свою жизнь спасал. Почему ему баллы, а не мне? Потому что он — строгановский дружбан?

— Слышь, за базаром следи, навозный, — орут одновременно Тихон и Саратов-Мося; сам Егор отмалчивается.

— Ти. Ши. На, — давлю я. — Саратов и Увалов, вам первое, оно же последнее. Вы меня услышали. Эдуард. Ты неправ — в том, что Степана выбрали за особые отличия. Нет никаких отличий. Сегодня выровняем рейтинг ему, завтра — тебе. Все зависит от вас.

Бугров бурчит что-то — свое всегдашнее «нихрена от нас не зависит», — но глухо. Вроде и протестует, но оснований выставить себя вон не дает. Ну, посиди, родной, посиди…

Зато Граха разражается сиплым спичем:

— Да чо обсуждать-то, если он стукач? Сту-кач, нах! За что ему баллы? Чо это за базар вообще?

— Я уже объяснил, — перебиваю ее, — причина бойкота — один вопрос, а баллы — совсем другой. Вот Фонвизина так считает тоже. У вас с Эдуардом другое мнение — мы поняли. Имеете на него право. Но не нужно орать и повторять много раз одно и то же. Так мы ничего не решим. А еще, кто хочет высказаться — нужно поднять руку и самому подняться, такое правило.

— На жопе посижу, врот, — фыркает уручка. — Меня слышно.

— В этом и проблема. Сиди. Но тогда сиди молча, твой выбор. Ты — слушатель… ница.

Граха кисло кривится, но временно замолкает. Руку внезапно поднимает Юсупов.

— Говори, Борис.

Второгодник встает, коротким рывком поправляет пиджак — тот у него вместо куртки.

— Любопытный эксперимент, Макар Ильич. Демократия, самоуправление… Красиво звучит. Но я вот чего не понимаю: зачем вообще нам решать судьбу этого… субъекта? — Юсупов даже не смотрит на Степку. — Как я услышал, он нарушил правила чести. Не писаные, не казенные — человеческие. За это есть одно наказание: презрение. При чем тут баллы?

— Принято, Борис. Эту точку зрения уже озвучивали. Кто-нибудь хочет сказать что-то… другое?

Но Юсупов не унимается:

— Возможно, кто-то мне должен что-нибудь объяснить? Я на потоке недавно, свидетелем инцидента не был. Я вообще никого не бойкотирую, мне просто все равно. Но пока ваши призывы неубедительны. В чем причина бойкота — может, тогда Строганов скажет?

Карась ошую от меня начинает скрежетать зубами — про «инцидент» публичного разговора он не допустит. Степан справа издает тонкий звук, кажется, непроизвольный скулеж.

А Егор неспешно поднимается:

— Причина бойкота — личная, ее я тут оглашать не стану. Кому надо — все знают и так. Но голосовать лично я буду против начисления этих баллов, — окидывает взглядом зал. — Сами решайте, поддерживаете вы мой бойкот и мое решение — или нет.

Вот так. Вроде бы и не сказал «все делайте вслед за мной» — но прозвучало именно это. Егор, сам-то понял?

— Ну тогда что тут решать… — тянет Юсупов. — Просто из жалости поправить гоблину рейтинг? За печальные ушки? Смешно.

Я жду, что сейчас кто-то — может быть из девчонок? — скажет: «Ну да, из жалости!» — другими словами, но про это. Что Степана, вообще говоря, можно просто пожалеть, поддержать…

Но, не выдержав, активируется Карась.

— Может быть, ты сам что-то хочешь сказать, Степан? Нет?

Степка мотает башкой, уши и вправду печальные! Ни на кого не смотрит.

— Уверен? — пытаюсь я. — Скажи, ты же планировал…

— На нет и суда нет, — перебивает меня старший воспитатель. — Если все высказались — голосуем!

— Да погодите, Вольдемар Гориславович! Не гоните!

— Я неправ, кто-то недоговорил? — Карась вперяется в зал.

Ожидаемо: желающих выступить больше нет. Аверкий Личутин хотел было что-то сказать, вроде бы — еще после Фредерики, — но теперь сидит, опустил очи долу, как Степка.

С галерки опять хрипит Граха:

— Ну чо, демократия? Голосуем, нах? Погнали уже!

— Кто-о за то-о, чтобы начислить Нетребко пятьдесят баллов рейтинга? — скороговоркой произносит Карась. — Три… Два…

— Вольдемар Гориславович! — возмущаюсь я. — Договаривались о закрытом голосовании!

— Для закрытого дежурный не подготовил эти, как их там, бюллетени, — отмахивается Карась, — хоть я и распорядился. Так что сами виноваты!

— Один! — и верно, в воздухе только одна рука. Фредерики.

Личутин вроде бы и хотел поднять, но обернулся на Егора и опустил. Хотя тот в его сторону даже не глядел.

Степка слабо улыбается.

— Нам нужно закрытое голосование, — убеждаю я. — Это же очевидно!

— Это вам очевидно, Макар Ильич, мне ничего не очевидно. Мы уже начали, не прекращать же процедуру? Это некорректно.

Отвернувшись, Карась стучит карандашом по стакану и вопрошает:

— Кто против? Ага. Лес рук! — и начинает, тыкая в воздух карандашом, пересчитывать.

Карась буквалист, для него «лес рук» — не сарказм.

Ведь против-то почти все.

— Кто воздержался?

Десяток пришедших, среди них Аглая. Не поддержала Степана, но и топить не стала: эльфийский компромисс.

Аверка тоже поднимает руку на «воздержался» — поздно, парень.

Карась аккуратно записывает все в тетрадь — не карандашом, ручкой. Карандаш для графина.

— Але, отрезки-то не воздерживались! — гудит Бугров сверху. — Мы вообще не голосуем!

— Нам пох! — подхватывает Граха.

— Итак, — говорю я, вздохнув, — большинством голосов предложение отклонено. Лично мне — жаль.

Граху действительно хорошо бы сейчас выкинуть на мороз, но… поздновато.

— Все свободны.

Шум, движение, грохот откидных кресел. «Уруки шумною толпою…» — как писал Пушкин. А также кхазады, эльфы и снага. Покидают помещение.

На Степку никто не смотрит, он — тоже ни на кого не глядит. А Строганов мог бы хотя бы кивнуть, тюремный авторитет, понимаешь. Не Степану — мне!

Впрочем, совсем без своего высокого внимания наследник этих мест меня не оставляет. Проходя мимо, окидывает долгим взглядом и роняет:

— Преподаватель вы хороший, Макар Ильич. А это все… — Строганов презрительно изгибает край губы, — напрасно.

Отворачивается и уходит, не давая возможности ответить. Ну, не в спину же ему я должен орать? Свита Строганова тащится за ним, возле дверей в нее незаметно вливается Карлов.

Карась самоликвидируется, пробормотав «Федору Дормидонтовичу доложу» и «ключи сдадите».

Степка начинает как бы незаметно рыдать — в себя.

Хлопаю его по плечу:

— Крепись, брат! Еще повоюем. Понимаю, полная фигня вышла, только хуже стало. Виноват я перед тобой. Будем вместе исправлять.

— Не-и-виноваыи, — мычит гоблин. — И как уичше хоеи… Не ипрааа…

— Исправим, даже не сомневайся. Ну а если не получится… что ж. Будет нам обоим урок. Но ты, Степан, молодец, что решился сюда прийти. Запомни: ты молодец. Я действительно так считаю.

— Эииуи… — хнычет.

— Ладно, не реви. Ты это… пирожки будешь?

— Буду! — выпрямляется гоблин. — С чем?

Аполлону угодны драматические сюжеты.

С катарсисом, ять.