Кому много дано, книга 3

Глава 20 Без пустой суетливости и гибельных мечтаний

— Валентина Игнатьевна, как вы могли? — сам понимаю, что в риторических вопросах есть что-то беспомощное, но удержаться не могу. — Вы ведь всю жизнь посвятили воспитанию девиц. Вот неужели вам настолько страшно стало стареть и умирать — хотя чего такого-то, все там будем — что вы принялись их увечить?

— Ни малейшего ущерба воспитанницам причинено не было, — возражает равнодушная, как медуза, молодая старуха. — Если угодно, это будет лучший выпуск Тарского института. Девицы покинут заведение без нелепых страхов и глупых фантазий, без гибельных мечтаний и пустой суетливости. Именно такими я пыталась растить их с самого начала своего педагогического поприща. Знали бы вы, скольких из моих питомиц погубило воображение…

Сжимаю зубы — материться при дамах дурно, даже в такой ситуации. А положение у нашей мадам Батори, как говорится, хуже губернаторского. Люди Бельских задержали ее возле червоточины, с семью невинными на вид предметами в сумочке — карандаши, листки из тетрадей, дешевенький деревянный гребешок. И в каждый из них заключен сон девочки-подростка. Наверное, даже не надо быть магом, чтобы распознать исходящее от них удушливое, мрачное настроение.

Правда, вторую сторону сделки парни задержать не смогли, только заметили силуэт нырнувшего в червоточину карлика. Это не удивительно — на йар-хасут, как я успел усвоить, невозможно воздействовать силой. Но на разумных — более чем реально. Люди Бельского заперли классную даму в помещении одного из складов и сообщили нанимателю, а он уже вызвонил меня. Я прибыл минут за десять, благо Арина разрешила взять свою машину.

— И вы глубоко заблуждаетесь, юноша, приписывая мне корыстные мотивы, — невозмутимо вещает классная дама. — Продление молодости нужно мне не из суетного тщеславия, а только…

— Токмо волею пославший мя жены, ага.

— Извините меня? — мымра возмущенно приподнимает выщипанную бровь.

— Не обращайте внимания, это я о своем… Дайте угадаю, вы хотели продлить молодость, чтобы продолжить заботиться об ученицах?

— Совершенно верно, — довольно кивает классная дама. — Для своего юного возраста вы чрезвычайно проницательны.

Интересно, почему эта мразина настолько невозмутима? Она же даже не дворянского происхождения, то есть освобождение от телесных наказаний на нее не распространяется, а они в Государстве Российском такие… не к столу, как говорится, будь помянуты.

И не к ночи.

Может, конечно, магия обмена высасывает из разумных все человеческое, включая здоровый инстинкт самосохранения. Но все-таки же не до такой же степени… Пожалуй, дело тут в кое-чем другом. И я, кажется, начинаю догадываться…

— Как вы сами отлично понимаете, юноша, огласка этой истории повредит всему заведению, — подтверждает мои подозрения классная дама. — И в первую очередь ударит по самим воспитанницам. По их репутации, а следовательно, по всей их будущности. Какую партию сможет составить каждая из этих барышень, если их будут считать… искусственно измененными?

Разжимаю непроизвольно сжавшиеся кулаки. Как то ни мерзко, такова правда о воспитательных учреждениях — когда что-то там происходит, проще замести пыль под ковер, чтобы защитить самих же детей. Слухи — штука безжалостная, «то ли он украл, то ли у него украли».

Выхожу, ничего не объясняя — ситуация позволяет отбросить вежливость. Бельский ждет меня в соседнем помещении, среди тюков и ящиков.

— Что будем делать? — спрашивает он.

Вопрос по существу. То, что мы уже сделали, можно считать гражданским арестом, а вот теперь начинается незаконное удержание подданной Государя… Виновницу следует незамедлительно передать властям, а все прочее будет самоуправством.

Как будто это что-то плохое.

Но я уже успел обзавестись некоторыми полезными знакомствами. Связи позволяют решать вопросики без шума и пыли.

— Знаете, я полагаю, каждый грешник имеет право раскаяться, — говорю я. — И я могу договориться, чтобы условия этого покаяния мало отличались от тюремных…

— Признаться, я в замешательстве, — тянет мать Василия. — Все-таки покаяние всегда было личным делом. Интимным, не побоюсь такого слова, аспектом отношений грешника и Бога…

Хах, вот сразу видно: Твердь — не Земля, и Государство Российское — не Российская империя. Как я с удивлением прочитал в учебниках, Церковь здесь всегда была отделена от Государства. Христианство не раскалывалось ни на калоличество и православие, ни на старый и новый обряд. Оно довольно децентрализовано, некоторые приходы существуют на пожертвования верующих, другие, как эта монашеская община, занимают видное место в экономической жизни региона. Как инструмент репрессий Церковь никогда Государством не использовалась.

Но это не значит, что не может использоваться в частном порядке.

Мать Василия сразу почувствовала, что я пришел по делу, потому обязательная часть с осмотром колокольни и дегустацией монастырских разносолов прошла очень быстро. И я, похоже, чересчур оптимистично взял быка за рога. Надо зайти с другой стороны.

— Полагаю, вы весьма сведущи в лечении душевных ран. Институт обязан предоставить воспитанницам реабилитацию после произошедшего. Можете ли вы посоветовать, к кому следует обратиться?

— О, охотно. Среди народа лаэгрим есть искусные врачеватели душ. Пусть они не христиане, но с некоторыми из них у нашей общины есть давние связи. Но вы же понимаете, что их работа стоит недешево.

— Имущество виновницы пойдет на оплату труда целителей до последней деньги. Его наверняка не хватит, но Строгановы оплатят остальное, а там наверняка и другие семьи поучаствуют в расходах. Это же произошло, когда дети были на нашей ответственности.

— Помоги вам Бог.

— Вы же отлично знаете, мать Василия, — подмигиваю. — Бог помогает тем, кто сам себе помогает. Вы давеча упоминали проблемы со сбытом продукции. Я уже попросил своего помощника поискать способы, какими мы можем этому поспособствовать. Надеюсь, что вы, со своей стороны, примите кающуюся грешницу. В расходы это вас не введет, содержать ее надлежит в суровых условиях. И едва ли долго — преклонный возраст должен в скором времени взять свое, как то определено природой… или Богом, если вам угодно.

Монахиня задумчиво щурится, потом роняет:

— Что ж, некоторые товары действительно слишком долго находятся на складах… Я вышлю вам по электронной почте список позиций.

После того, как я сделал все от меня зависящее для разрешения кризиса с девичьим институтом, осталось еще два дня отпуска. Возвращаться в колонию раньше времени не хотелось — не то чтобы я успел соскучиться по казенной жратве, унылым рожам воспитателей и неизменному аромату носков в казарме.

Кроме того, у меня с самого начала было смутное ощущение, что я пренебрегаю одним важным, хотя и не срочным, делом. Я ведь обещал, что вытащу из Изгноя маму — не свою, конечно, а маму Егора. Проблема в том, что оба пропавших Строганова оставались для меня чужими людьми, я о них практически ничего не знал.

С утра пораньше я отправил своих спутников в «Гостиный двор» развлекаться и выбирать снаряжение для лапты. Карлоса пришлось чуть ли не за уши оттаскивать от терминала — вникать в мои финансовые дела ему понравилось, когда я советовался с ним, он едва не лопался от чувства собственной значимости. Ребята ушли, громко споря, какие лаптышки, мячи и конусы лучше. Ульяна тоже отправилась за покупками, Арина вела уроки. Если не считать поварихи и двух горничных, я остался в особняке один.

Хотя в доме, которым управляет искин, ты никогда по-настоящему не остаешься один.

— Домна, — говорю, — у тебя ведь все записи с камер сохраняются? Даже старые, например, двадцатилетней давности?

На терминале возникает лицо барышни в очках и со стильной короткой стрижкой — никаких больше печек-лавочек и прочей разлюли-малины, умный дом запомнил мои предпочтения.

— Естественно, — отвечает искин немного обиженно. — Мой банк памяти способен хранить десятки миллионов часов записей.

Ну да, все, кроме тех, которые могли бы стать основанием для отмены моего приговора… Но на эту тему мы с Домной уже много ругались. Теперь меня интересует другое.

— Домна, я хочу посмотреть важные события из жизни Парфена и Таисии Строгановых. Мне нужно понять, что они были за люди, в каких между собой отношениях… Только чтоб ничего такого, ну… непристойного, понимаешь меня? Подглядывать я не намерен!

Официально Строгановы считаются погибшими, но по оговоркам некоторых из йар-хасут у меня сложилось впечатление, что это не так. А впрочем, право на приватность имеют даже и покойники. Я не хочу случайно оказаться свидетелем собственного зачатия!

— Запрос понятен, молодой хозяин. Отбираю информацию личного, но не интимного характера… Фильтрую по значимости… Предлагаю начать с первого появления Таисии в этом доме двадцать с половиной лет назад.

— Выведи эту запись на монитор.

Вспыхивает большой экран. На нем — гостиная с несколько не такой, как сейчас, обстановкой. Поблекшая теперь софа выглядит совсем новой, и портрет на стене другой — на нем сурового вида немолодая пара, видимо, родители Парфена.

В гостиной две женщины. Таисия совсем молода, ей здесь не больше лет, чем мне сейчас — причем в этом мире, в не в моем. Одета она в скромного, едва ли не бедного вида юбку с блузкой, на шею повязан выцветший платочек. Рядом с ней пожилая дама в шерстяном платье — судя по фамильному сходству, мать, то есть моя бабушка. Лицо хранит следы былой красоты, но поджатые губы придают ему недобрый вид.

— Матушка, быть может, нам следует еще поразмыслить, — быстро, вполголоса говорит Таисия.

— Не о чем тут размышлять, — цедит старуха. — Туда же, мыслительница выискалась… Если оскорбим господина Строганова промедлением, лишимся блестящей партии, о какой даже молиться не смели. Он же честный брак тебе предлагает, не в полюбовницы зовет.

— Право же, матушка, уместна ли спешка в таких вопросах?

— Скажи спасибо своему батюшке, который не оставил нам ничего, кроме долгов. Или ты хочешь, чтобы твоя мать на старости лет по миру с протянутой рукой пошла? Обо мне не заботишься — так хоть об Ульяне подумай, малышке зимние сапожки справить не на что, давеча в гостях дитя яблоку лежалому так бурно обрадовалось, что всех нас опозорила — дома-то уже год только пустые каши на столе. И какая будущность ожидает твою сестру без приданого и без денег на приличную школу? Тебя Господь приглядным личиком и ладной фигуркой одарил, а других капиталов у нашего семейства нет.

Таисия заламывает тонкие пальцы. Наверное, сейчас она заявит, что не должно торговать ею, как товаром, вспомнит про девичью гордость и заявит, что без любви замуж не пойдет. Но она говорит другое:

— Матушка, мы ведь Строгановым не ровня. Они другого полета птицы. Ну какая из меня хозяйка этому дому? Надо мной, простушкой лапотной, все соседи смеяться станут. А неровен час случится что с Парфеном — кто защитит наследника?

Оказывается, Таисия тревожилась о сыне уже тогда, когда его не было даже в проекте…

— У хорошей жены с мужем ничего не случается, — ворчливо заявляет вдова и тут же вскакивает на ноги. — Господин Строганов, какая радость…

Парфен здесь еще не стар, но выглядит не по возрасту зачерствевшим — словно крепкое, глубоко пустившее корни и уже начавшее засыхать дерево. Он окидывает Таисию долгим оценивающим взглядом, но обращается к ее матери:

— Мое предложение таково. Я беру вашу дочь в жены, не испрашивая приданого. Ее сестрицу я принимаю под опеку, она станет учиться в лучших пансионатах. Вам же положу пожизненное содержание, вы ни в чем не будете знать нужды, но только лишь при одном условии: после свадьбы вы возвращаетесь в свой уезд и никогда больше не переступаете порог этого дома.

Таисия бросает на мать отчаянный взгляд — надеется, верно, что гордость окажется сильнее страха перед нищетой и вдова отклонит это унизительное предложение. Однако она принимается обсуждать суммы и сроки выплаты содержания. На Таисию оба они больше не смотрят, словно ее здесь нет вовсе.

Обещаю себе, что никогда не повторю ничего подобного. Да, браки по расчету для Сибири нормальны, но я должен буду убедиться, что моя невеста примет решение о браке сама, а не под давлением семьи.

Я же не дурак и вижу, к чему ненавязчиво клонят Арина и ее родственники. Как было в той песне — «Я вроде понял намек, я все ловлю на лету». Она хорошая девушка, яркая, умная… красивая. Чуть старше меня-местного, но ровесница меня-настоящего, с ней интересно разговаривать. Калмыков-старший как бы невзначай сообщил мне, что его сестра до сих пор ни с кем не сговорена. Я отреагировал сдержанно — в таких вопросах любое проявление интереса может быть воспринято как обещание, которого я пока давать не готов.

Домна показывает мне пышную свадьбу — пухлая малютка, в которой уже можно узнать Ульяну, смешно переваливаясь с ноги на ногу, несет шлейф платья немыслимо красивой и чрезвычайно спокойной невесты. Потом я вижу, как Таисия день за днем исполняет обязанности жены и хозяйки — словно нелюбимую, но ответственную работу. Ведет учетные книги, вежливо отдает распоряжения слугам, радушно принимает гостей, заказывает себе красивые платья и шляпки с перьями. Однажды статный молодой опричник, наезжающий к Парфену по делам, принялся бросать на нее тоскливые взгляды — Таисия скоро отказала ему от дома. А ведь могла бы уехать с ним или одна, не крепостная ведь… Но долг перед семьей привязал ее к этому дому надежнее, чем арестантский браслет.

В положенный срок родился Егор. На людях Таисия вела себя с сыном сдержанно, но наедине радостно возилась с ним часами и все сильнее печалилась, что мальчик предпочитает играм и разговорам по душам головоломки и книги по точным наукам. Однажды, принимая гостью с большим семейством, Таисия обмолвилась, что в юности мечтала, как заведет много детишек — но, выходя за Строганова, знала, на что шла.

Справедливости ради, Парфен не был как-то особенно жесток с женой и сыном, общался с ними ровно и вежливо, хоть как будто и без особого интереса и только по делу. Обычно прижимистый, он охотно оплачивал все их расходы и из каждой поездки привозил дорогие, хоть и не особо нужные им подарки. Жаль, что через запись нельзя заглянуть человеку внутрь, но я и так понял, что Парфену попросту недоставало душевной теплоты. Родился он таким или выменял что-то у йар-хасут? Какая, по существу, разница…

Таисия почти никогда не решалась перечить мужу. Что-то похожее на конфликты вспыхивало между ними лишь дважды — когда Парфен не разрешил Ульяне провести каникулы с семьей ее подруги Арины и перед первой отправкой Егора в пансионат.

Уже под вечер Домна показала мне последний разговор Парфена и Таисии перед тем, как они ушли в Изгной и не вернулись. В первые дни в этом мире я заплатил кровью, чтобы узнать его содержание — а ведь надо было всего-то отправить запрос искину, о существовании которого я тогда не подозревал.

Все было так, как показала мне тогда чаша. Парфен поставил жену перед фактом.

— Завтра я отправлюсь Вниз и договорюсь с Нижними о замене личности Егора.

— Но ведь это означает… означает, что Егор должен будет… что он умрет? — с ужасом спросила Таисия.

— Он нежизнеспособен, — холодно ответил Парфен. — В этом мире выживают те, кто умеет одновременно и приспосабливаться к обстоятельствам, и быть сильнее их… как, полагаю, и в любом другом. Я принял решение и обсуждать его не намерен. Завтра я отправляюсь Вниз.

— Я с тобой! — быстро сказала Таисия.

— Нет. Ты остаешься ждать.

— Я иду с тобой, — повторила она яростно, но твердо. — Егор — и мой сын тоже, это мое тело дало ему жизнь, я имею право быть там, где решается его судьба! Слышишь, Парфен — право имею!

С этого дня, насколько мне известно, никто из разумных ни Парфена, ни Таисии не видел. За годы своего холодного брака Таисия научилась скрывать чувства, потому я не знаю, с какими мыслями она уходила в Изгной. Чего хотела добиться на самом деле? Но из всего ее отношения к сыну следовало, что она никогда не согласилась бы обменять его на другого… то есть для меня.

Что же произошло в Изгное, перед Нижними Владыками? Вдруг двое Строгановых высказали… взаимоисключающие желания, причем оба готовы были дорого заплатить? Не верю, что йар-хасут отказались от хотя бы одной из сделок, не в их это природе… тем более что существует же оговорка о неотклонности, Строганов имеет право затребовать то, в чем Нижние Владыки отказать не смогут. А Таисия носит нашу фамилию — возможно, это распространяется и на нее.

После всего увиденного я не мог относиться к Таисии как к матери — скорее как к попавшей в беду сестре. Хотел бы я поклясться себе, что вытащу ее, чего бы это ни стоило — хотя зная йар-хасут, ясно, что цену они могут запросить несуразную. Но и считать эту женщину чужой я больше не могу. Да, я никогда ее не встречал, но эти черты вижу в зеркале каждый раз, когда бреюсь.

Я должен найти способ узнать, чем способен помочь ей. Но для этого по меньшей мере нужен камень, который, скорее всего, позаимствовали Гнедичи.

В любом случае пора возвращаться в колонию. Там у меня достаточно дел.

Мы остались с Уваловым-старшим вдвоем за столом. Арина ушла куда-то с хозяйкой, Тихон вертит сальтухи во дворе, хвастаясь перед младшими братьями. Карлос тоже во дворе, листает ВУЗовский учебник по арбитражному праву — в Таре я дал ему карт-бланш на обновление библиотеки колонии, и теперь багажник «Таежника» забит довольно серьезными книжками.

Увалов задумчиво смотрит в окно. Я только что рассказал ему о предложении Бельского.

— Компенсации, извинения, пересмотр доли проводников в хабаре, — резюмирует мою речь Увалов. — Это все было бы хорошо и достаточно. Если бы Бельские не засадили в тюрьму моего сына. Такое я прощать не стану.

Вот это сложный момент. Тут лишнего обещать нельзя. Гарантировать скорого освобождения Тихона я не могу.

Но у меня есть и другие козыри. Спрашиваю:

— Вы знаете, какая школа была на месте Тарской колонии раньше?

— Все знают, — усмехается Увалов. — Школа, в которой сильные становились сильнее, а слабые… да кому есть дело до слабых? Впрочем, кому много давалось, с тех много и спрашивалось. Но то дела давно минувших дней.

Тихон за окном принимает на турнике горизонтальную стойку, потом под восторженный вой младших отнимает от перекладины и отводит в сторону левую руку.

— А если бы школа стала тем, чем она была — вы бы отдали в нее сына?

— Уваловы — сильная порода. Да, отдал бы. Сила должна преумножаться. Вот только… Тихон силен, но самости ему не хватает, чужим умом привык жить.

Да, есть такое. Однако когда сын пошел в тюрьму из-за разборок Уваловых с Бельскими, батю это вполне устраивало. А ведь наверняка Тихон мог оправдаться, если бы не слушался главу семьи, а заботился прежде всего о собственных интересах.

— Я могу поспособствовать тому, что Тихон выйдет из колонии сильнее, чем был. А потом, главное, что дает любая школа — связи. Сюда свозят молодых магов со всей страны. Да, они успели наломать дров… но если они исправятся, ошибки прошлого сделают их сильнее. И некоторые из них могут остаться у нас, в Васюганье. Уверен, несколько мощных магов здесь пригодятся — в том числе и на ваших промыслах. Вот только для этого нужно, чтобы промыслы развивались. А без сотрудничества это невозможно.

— Я услышал тебя, молодой Строганов, — кивает Увалов. — Пусть Бельские приезжают. Я приму их и оценю, что они предложат.

Пожимаю хозяину руку и выхожу во двор, чтобы собрать своих.

Нам пора возвращаться.