Кровь Серебряного Народа. Том 2

Глава 17

Небо на востоке лишь начало наливаться цветом, но тьму перед нами прорезали не первые лучи Стяга, а столбы пламени. Наш «гуляй-город», моё детище, моя крепость, которой я так гордился, горел.

Дым от горящего войлока и сухой древесины стелился по низине удушливым саваном. И запах. Сладковатый смрад горелого мяса, перемешанный с резкой вонью палёной шерсти. И рёв этих чёртовых стрел. Пришпоривая взмыленного Арлана, я слышал этот звук, как симфонию ада. Скрежет металла о металл, истошные крики людей, предсмертное ржание лошадей и этот проклятый, сводящий с ума свист стрел «Небесной Язвы».

Арлан хрипел подо мною. Его бока ходили ходуном, изо рта летели хлопья пены, но конь, чувствуя мою ярость и отчаяние, выжимал из себя последние крохи сил. За моей спиной растянувшейся колонной неслись всадники: эльфы Рилдара и Вариона, нукеры «Белой» сотни. Мы скакали из разгромленного стойбища Язв так, словно за нами гнались все демоны нижнего мира. Но демоны были впереди.

— Быстрее! — орал я, хотя мой голос тонул в топоте копыт. — Рилдар, бери левее, отсекай тех, кто у горящих повозок! Варион, ты в обход!

В южной части кольца «гуляй-города» зияла чёрная дыра. Цепи были разорваны, и две горящие повозки растащили в стороны. В этот проём внутрь лагеря пробивались всадники в кожаных масках. Защитники выстроили стену из щитов и отбивались, чем могли.

Мы влетели в ряды врагов без всякого строя. Какое там построение, когда лёгкие горят от быстрой скачки, а в глазах пелена от ярости? Рилдар со своей сотней врезался клином, отсекая скачущих к разрыву в защитном периметре всадников Язв.

А я громко дунул в рог, предупреждая о нашем появлении защитников лагеря, и с оставшимися воинами ударил в тыл тем, кто уже почти проник внутрь «гуляй-города».

В проёме шло форменное побоище.

Я лишь мельком бросил взгляд на это кровавое месиво из мёртвых людей и лошадей — и замахнулся паризеем на скачущего впереди меня всадника. Он будто спинным мозгом почувствовал мою атаку и пригнулся, слегка притормозив своего коня. Интуиция в бою часто срабатывает странным образом, заменяя даже навыки тренировок. Арлан сам ушёл в сторону от его ответного удара саблей, обгоняя противника на скаку, а мой меч, описав короткую дугу, снёс врагу половину лица вместе с этой проклятой кожаной маской. Кровь брызнула куда-то в сторону, а я, даже не оглянувшись, уже скакал дальше.

— Серебряный Вихрь! Ко мне, ко мне! — взревел я, прорубаясь к пролому в повозках.

В гуще боя, среди дыма и мечущихся теней, я отметил, насколько верным было моё решение с белыми перьями. Среди хаоса, в дыму, где каждый второй был одет в меховую куртку или кожаный доспех, ослепительно белые пучки на шлемах моих воинов горели как маяки. Это работало. Мы видели друг друга. И я с радостью услышал впереди ответный крик, который на мгновение перекрыл рёв пожара. Это был крик надежды.

— Вихрь! Победа!

Проём был завален трупами лошадей, посечённых стрелами защитников. Битва здесь давно перешла в рукопашную. Но Язвы не спешили сдаваться, зажатые с двух сторон. Они не кричали от ярости, бросались в клинч и даже там, обезоруженные, бились до последнего. Тяжелораненые, они не ждали милосердия. Я видел, как один из них, потеряв руку и прижатый к колесу горящей повозки, коротким ножом перерезал себе горло.

Я спрыгнул с Арлана, боясь, что в этом месиве конь запросто может поломать себе ноги, и тут увидел его. Мой одноногий сотник, мой железный Люн. Он не сдал позиций: сидел у колеса одной из повозок, привалившись к нему спиной. Вокруг него лежали пустые колчаны. Он стрелял методично, хладнокровно, выбивая тех, кто пытался прорваться к палаткам с женщинами. Рядом с ним стояли двое его уцелевших десятников, прикрывая командира щитами.

— Стреляй! — хрипел Люн. — Не давать им пройти дальше!

Это была страшная, грязная работа. Кровь, казалось, льётся рекой.

Я очнулся от этого кровавого безумия, когда в какой-то момент не увидел перед собой ни одного стоящего на ногах противника. Мы убили всех. Внутри «гуляй-города» остались только мёртвые враги и выжившие люди и эльфы. Но за лагерем, там, где Рилдар со своей сотней пытался оттеснить нападавших, ещё кипела битва.

Я огляделся по сторонам и побежал к проёму в догорающих повозках, куда вдруг устремились и все мои воины.

Степняки «Небесной Язвы» не бежали. Около двух сотен из них в масках выстроились у подножия холма, прикрывшись щитами и ощетинившись клинками, как чёрная стена. По свистку Рилдара наши лучники начали методично обстреливать врага на расстоянии.

Небо наконец прояснилось. Стяг медленно поднимался над горизонтом, окрашивая холмы в кроваво-красный. Теперь я смог увидеть весь масштаб бедствия. Треть наших повозок сгорела или была разбита. Земля внутри лагеря превратилась в липкое месиво из грязи, крови и золы. Я поймал под узцы Арлана и вскочил в седло. Конь подо мной дрожал, его дыхание было тяжёлым, со свистом. Я поднял рог, притороченный к седлу, и дунул в него. Протяжный, низкий звук поплыл над холмами, собирая моих воинов. Они съезжались со всех сторон — окровавленные, закопчённые, но живые.

Остатки Язв у подножия холма выглядели потрёпанными. У лучников не осталось стрел, много раненых. И было похоже на то, что у них больше нет командира. Тот, кто вёл их в эту безумную атаку, либо погиб внутри лагеря, либо бросил их. Скорее всего — первое.

И в этот момент, когда я уже готовился отдать приказ о последней атаке, с юга, со спины выстроившихся перед нами фанатиков, показалась новая туча пыли.

— Повелитель! Смотрите! — крикнул Сарбак, указывая куда-то за спины стоящих впереди врагов.

Я вздрогнул. Сердце на мгновение остановилось. Неужели ещё одна волна? Но нет. Я почувствовал натяжение тонкой белой нити в моей груди. Над всадниками развевался штандарт с Серебряным Вихрем. Это был хан Баян-Саир. Он вёл свой отряд нам на выручку, ведомый зовом моей Слёзы.

Закончив зачистку в стойбище «Небесной Язвы», они теперь шли назад на пределе скорости. Кони падали на бегу, но всадники пересаживались на заводных, которых забрали у оставшихся в стойбище «Небесной Язвы» воинов Мунука, и продолжали скачку. Они заходили Язвам в тыл, зажимая их в тиски.

Я поднял рог, и между холмами прозвучал его могучий призыв к атаке.

— За Вихрь!

Мы ударили с двух сторон. Лучники, те, у кого ещё оставались стрелы, отработали почти в упор. Это избиение было больше похоже на казнь. Зажатые в клещи, лишённые возможности маневра, воины Небесной Язвы стояли насмерть. Никто не просил пощады. Никто не бросил оружие. Они дрались как настоящие фанатики. И мы вырезали их всех, до последнего человека в маске.

Когда последний враг упал, долгожданную тишину нарушало лишь потрескивание догорающих повозок за нашими спинами да тяжёлое дыхание моих людей и коней.

Я спрыгнул с Арлана. Ноги подкосились, и я едва не упал в кровавую грязь.

— Соберите раненых, — мой голос звучал чуждо, как скрип несмазанных петель. — Рилдар, проверь своих. Баян-Саир… где Баян-Саир?

Хан подъехал ко мне шагом. Его вид был страшен. Половина лица залита кровью, на месте левого уха — рваная рана: лишь клочья плоти висели там, где раньше была мочка. Он даже не вытирал кровь, которая продолжала лить ему на доспех.

— Мы успели, Повелитель, — глухо сказал он. Его глаза были пустыми; он смотрел куда-то мимо меня.

В этот раз я не стал его поправлять. Повелитель — так повелитель…

Я обернулся. Там, среди кучи мёртвых тел Язв, лежал юноша. Сарбак! Его грудь была разворочена обсидиановой стрелой. Он погиб в последней атаке, прикрывая меня слева. Девятый сын хана, мой верный денщик, мальчишка, который так гордился своим первым настоящим доспехом.

Я закрыл глаза. Боль в груди стала почти физической. Но это было только начало.

— Повелитель… — голос Рилдара заставил меня обернуться.

Эльф стоял у разбитой телеги. Рядом с ним на траве лежали двое. Варион. Мой гордый эльфийский командир, который так мечтал увидеть мёртвого Нориана Златокудрого и отомстить за убитого главу своего клана. Рядом с ним лежал Харэн. Верный сотник, прошедший со мной столько всего от того самого перевала у Эха гор. Они лежали рядом, плечом к плечу, найдя свою смерть в этих диких землях.

Я шёл по лагерю, и с каждым шагом у меня на душе становилось всё тяжелее. Мы победили, но цена… цена была просто запредельной.

У самого входа в гуляй-город я наткнулся на ещё одну кучу тел Язв. Один из них сильно выделялся. На нём был доспех в форме чешуи какой-то крупной рыбы или змеи, а на лице — массивная маска из сыромятной кожи, украшенная костяными наростами.

— Это их вождь, — прохрипел Джумаха, подходя ко мне. Он едва держался на ногах. — Я его видел раньше вместе с Энэбишем и Торгулом. Хорку-хан. Он никогда не снимал маску. Его называли «Безликий».

Я наклонился и рывком сорвал маску с трупа.

Под кожей скрывалось уродство, от которого даже видавшие виды воины отвернулись, а меня чуть не стошнило. Лицо Хорку-хана было сплошным месивом из ритуальных шрамов и следов старых ожогов. Нос отсутствовал, вместо него — две рваные дыры. Губы были обрезаны так, что зубы всегда скалились в вечной, мёртвой усмешке. Теперь понятно, почему он никогда не снимал маску.

— Повелитель… — ко мне подошли двое воинов Люна. Они несли своего сотника на щите.

Люн был бледен как полотно. Его глаза закатились, дыхание было прерывистым.

— Мы держались сколько могли… — прошептал он, когда я склонился над ним. — Мы не пустили их к женщинам, Повелитель. Скажите… я справился…?

— Ты лучший, Люн. Ты лучший из всех нас, — я сжал его холодную руку. — Отдыхай. Сейчас тебе помогут. Наран уже здесь.

К нам действительно уже бежал молодой шаман. Его халат был весь залит кровью, и выглядел альбинос сейчас как настоящий мясник. Он был ранен в плечо, но, кажется, даже не замечал этого.

— Спаси его! — приказал я шаману, кивая на Люна.

Тот сразу опустился на колени рядом; его пальцы привычно заплясали над ранами.

— Жить будет, — бросил он мне через плечо, уже погружаясь в свой целительский транс.

Я встал, вытирая пот и гарь с лица. И тут меня прошиб холодный пот.

Я огляделся вокруг. Лазарет — большая юрта в центре — наполовину обвалилась от пожара. Там суетились люди, вытаскивали раненых, кричали…

— Наран! — я схватил шамана за плечо, прерывая его работу. — Наран, где Мириэль? Где она⁈

Шаман вскинул на меня полные боли и растерянности глаза. Его губы задрожали. Он оглянулся на догорающую юрту лазарета, потом на горы тел вокруг.

— Она была там… — прошептал он. — Когда Язвы прорвались внутрь… она приказала мне уводить тех, кто может идти. Сама осталась с тяжёлыми.

Я бросился к лазарету, расталкивая воинов. В голове стучала только одна мысль: «Только не она. Пожалуйста, кто угодно, только не она».

— Эригон! — чей-то голос пробился сквозь пелену моего безумия.

Из густого дыма, который затянул почти весь лагерь, вышел Ромуэль. Наш алхимик выглядел так, будто его протащили через камнедробилку: одна рука висела плетью, лицо было залито кровью, но в другой руке он сжимал тяжёлый короткий меч, с которого всё ещё капало что-то густое и ярко-алое. Рядом с ним показался гном. На него тоже было страшно смотреть. Весь залитый кровью и с огромным молотом в руках — он улыбался. И этот его оскал вдруг вселил в меня надежду.

— Она жива, — выдохнул Рунгвар, закашлявшись. — Мы отступили к крайним телегам, когда юрта лазарета занялась.

Я рванулся туда, куда он указал рукой. У самого края «гуляй-города», за горой из тел убитых Язв, сидела Мириэль. Она не была похожа на ту утончённую целительницу, что поила меня отварами. Волосы растрёпаны и опалены, лицо в саже, а в руках она крепко сжимала эльфийский лук. Рядом валялся пустой колчан. Она стреляла в упор, когда враги прорвались за периметр.

— Мириэль… — я опустился перед ней на колени. Мы обнялись. От девушки пахло кровью. Когда я смог разорвать объятия, целительница махнула мне рукой в сторону центра лагеря. Там лежали ряды тел, которые уже успели вытащить из-под сгоревших юрт. Я пригляделся… В месте, где раньше стоял ханский шатёр, лежала мать Баян-Саира и пара его жён.

— Шестеро степняков из Язв смогли прорваться, — тяжело вздохнула Мириэль.

Я подошёл ближе. Склочная и вздорная старуха, которая пережила десятки степных зим, не пережила этой ночи — обсидиановый наконечник стрелы вошёл ей точно под ключицу. Рядом с ней лежал старый шаман, который когда-то пытался ставить мне палки в колёса. У него было перерезано горло.

А вот и сам хан. Баян-Саир упал рядом с матерью на колени, закрыл лицо, начал раскачиваться из стороны в сторону. Я подозвал жестом Джумаху:

— Начинайте копать братскую могилу. Похороним всех вместе — людей, эльфов… Синюю и жёлтую сотни — в охрану по периметру лагеря. Прочесать все соседние холмы.

Я понимал, что ещё ничего не решено. Надо ехать обратно в стойбище Язв.

Я дал своему войску два часа отдыха. Всего два часа, чтобы перевязать раны, глотнуть кипячёной воды и просто посидеть на земле. Я сам упал там, где стоял, прямо в пыль, и провалился в тяжёлое, лишённое снов забытьё. Казалось, прошла минута, но Сарбак… нет, Сарбака больше не было. Меня растолкал один из нукеров Баян-Саира.

— Кони оседланы, Эригон-тога.

Хана с его «золотыми» нукерами я оставил в лагере разбираться с последствиями ночного нападения, а сам выступил с теми, кто ещё мог стоять на ногах и держаться в седле. Мы возвращались к плато, где Мунук с Бардумом остались охранять захваченный карьер и имперские шатры.

Воздух над кратером всё так же дрожал от жара, но бездымное пламя теперь казалось мне не чудом, а зловещим предзнаменованием. Мунук встретил нас у входа в стойбище.

— Мы зачистили дальние пещеры, Повелитель, — доложил он, ведя меня вглубь поселения. — И нашли кое-что, что вам стоит увидеть.

Он привёл нас к ряду низких строений, врытых прямо в склоны холмов. Это были клетки, вонь от которых сбивала с ног за десять шагов. Натуральный концлагерь.

За решётками, сделанными из костей крупных животных и обломков железа, сидели орки. Двадцать восемь.

— Это же те самые, со Степного Торга? — я присмотрелся к одному из них, чьи плечи были шире дверного проёма. — Как его там звали… Мархун. Они же были союзниками Торгула. Почему они тут в клетках сидят?

— Да, это они, — кивнул Мунук. — Я успел поговорить с этим Мархуном. Язвы напали на их караван, когда те покинули Торг. Им было плевать на союзы Торгула. Им нужно было железо, которое орки купили у наших эльфов. Хорку-хан не хотел торговать, он хотел просто получить металл.

Я приказал сбить замки. Орки выходили на свет медленно, щурясь от тусклого света Стяга. Их оказалось больше — тридцать один: мощные воины, превращённые в каторжников. Старший из них, Мархун, с рваным шрамом через всю грудь, подошёл ко мне. Он был выше меня на две головы, и от него исходила какая-то первобытная аура мощи. Руки, покрытые татуировками, — что мои ноги.

Он долго смотрел на меня, потом на мой окровавленный клинок.

— Эльф Эригон. Это ты убил Хорку? — голос орка напоминал рычание.

— Да, — ответил я, не отводя взгляда.

Орк медленно опустился на одно колено. Его кулак ударил в землю так, что пыль взметнулась столбом.

— Ты освободил нас и дал нам вторую жизнь. Ты вернул нам честь! Мой ятаган — теперь твой ятаган. Мой род — твой род.

За его спиной остальные орки синхронно рухнули на колени. И в этот момент руны на моих щеках внезапно начали пульсировать. Я почувствовал резкий, колючий жар, распространяющийся по скулам к вискам. Это не была боль — скорее мощный резонанс, будто где-то внутри меня кто-то открыл дверь.

Похоже, руны приняли их. Ох уж эта родовая магия эльфов… Орки «Красной Пасти» стали теперь частью моего рода.

— Встаньте, — сказал я, чувствуя, как жар руны медленно затихает. — С этого дня вы — воины Серебряного Вихря и моя гвардия.

Видимо, яркая вспышка рун на моих щеках сильно поразила всех вокруг. Потому что даже воины Мунука тоже вдруг встали на колени. А у орков в глазах появилась искра решимости идти за мной до конца.

Но орки были не единственными узниками в этом концлагере.

Я осмотрел около трёх сотен людей, прикованных к тяжёлым деревянным тележкам, на которых они вывозили породу из штолен вокруг кратера. Эти выглядели жалко: истощённые, в лохмотьях, но я с удивлением заметил на их лицах такие же ритуальные шрамы, как у воинов «Небесной Язвы».

— Это тоже Язвы? — спросил я Мархуна, который теперь ходил за мной как привязанный. Орки очень близко к сердцу восприняли свой новый статус при мне.

— Ущербный род, — сплюнул Мархун. — Хорку-хан был жесток. После того как он стал ханом «Небесной Язвы», он часть своего клана из другого рода сделал «бессловесными». Их превратили в рабов. У Язв нет жалости даже к своей собственной крови. Много лет они тут, в карьере, рабами уже.

Я смотрел на этих несчастных. Они даже не понимали, что уже свободны. Они просто стояли, вжав головы в плечи, ожидая удара бича. Смогут ли они стать снова воинами? Или их сначала отправить в «сапёрную» полусотню? Тут я вспомнил про дайцинцев, которых мы захватили в плен. Быстрым шагом, почти бегом, направился к их шатрам. А там стоял, переминался мрачный Бардум. На нём не было лица.

— Что случилось⁈

Дерьмовая ночь продолжалась дерьмовым утром.

— Повелитель! — тяжёлый вздох донёсся со стороны имперских шатров. — Казни нас! Не уследили…

Я вошёл внутрь. Похоже, наши имперские друзья решили не дожидаться допроса.

Запах шёлка и дорогих благовоний здесь перемешивался с приторным ароматом крови. Двое пожилых имперцев, явно чиновники в высоких шапках, и тот молодой мечник, которого я сам подстрелил из арбалета, лежали связанные в центре шатра.

Лица имперцев почернели, а из глаз и ушей вытекла густая, похожая на дёготь субстанция.

Но мечник был ещё жив: тело колотилось в агонии, кожа на руках быстро покрывалась странными пятнами, похожими на ожоги. В зубах у него был зажат кусок воротника халата.

— Покончили с собой, — тихо сказал подошедший сзади Бардум, принюхиваясь. — Мы услышали, как имперцы начали что-то громко петь. Я раненых перевязывал, не до них было. А потом они затихли. Зашёл — а тут…

Я наклонился к молодому. Он открыл глаза — зрачки были расширены так, что радужки почти не было видно.

— Дракон… — прошептал он. — Великий Дракон Дайцина отомстит за нас!