Кровь Серебряного Народа. Том 2

Глава 8

Мне снился Митриим. Не тот, охваченный тревогой и голодом, а старый, вечный лес, где время застывает в янтарных каплях смолы. Мы шли с Мириэль по узкой тропе, усыпанной прошлогодней хвоей. Воздух был настолько чистым и прохладным, что каждый вдох казался глотком горного ручья. Целительница шла чуть впереди. Её платье из тонкого серебристого шелка едва касалось папоротников, и я не мог отвести взгляда от неё, от того, как солнечные зайчики играли в её волосах.

Я чувствовал невероятное, почти забытое умиротворение. Мне хотелось просто идти так вечно, вдыхая запах прелой листвы и её кожи — тонкий аромат лесных фиалок. Но идиллия была странной. Хвойные иголки под нашими ногами шуршали неестественно громко, листья деревьев тоже шелестели… оглушительно?

Мириэль вдруг остановилась и обернулась ко мне. Её лицо было бледным, в глазах застыла такая пронзительная тревога, что у меня сжалось сердце. Она начала что-то говорить быстро, отчаянно, хватая меня за руки. Её губы шевелились, она явно вкладывала в эти слова всю свою душу, предупреждая о чём-то, взывая к моему разуму. Но я не слышал ни звука. Шум леса заглушал всё. Я тянулся к ней, пытался прочитать по губам, но чем сильнее я вглядывался, тем быстрее лес вокруг нас начал тускнеть, покрываясь слоем степной пыли.

Я проснулся от собственного стона, рывком сев на походной кровати. Голова раскалывалась, во рту было сухо, словно я жевал ту самую хвою из сна. Тело ныло — вчерашние скачки плюс пир с кумысом, напряжение последних дней дали о себе знать. Я чувствовал себя абсолютно разбитым, выпотрошенным, словно за ночь через меня прогнали табун лошадей.

В тусклом свете раннего утра память возвращалась кусками, обжигая осознанием содеянного. Вчерашний пир. Юрта Сынов Ветра. Запах конины и перегара. И тот момент, когда я, повинуясь безумному порыву, дал хану Слезу. Зачем⁈ Я вспомнил её холодный блеск, когда она сорвалась в чашу Баян-Саира. Вспомнил, как она мгновенно растворилась в кумысе, навсегда меняя судьбу этого человека и мою собственную. Я действительно сделал это. Не просто купил лояльность хана — я создал себе персонального раба.

— Проснулся? — раздался тихий голос Ромуэля. Алхимик заглянул ко мне в палатку. — Ты выглядишь так, будто встретил призрака.

— Я сделал это, Ромуэль, — прохрипел я, не поднимая глаз. — Вчера, на пиру. Я отдал хану Слезу. В забродившем молоке кобылы.

Алхимик замер с полотенцем в руках. В палатке воцарилась тяжелая тишина. Ромуэль медленно подошел и сел на корточки напротив меня. Его лицо было бледным, глаза смотрели со смесью ужаса.

— Значит, узел завязан, — прошептал он. — Что ты чувствуешь? Опиши!

Я опустил взгляд и вздрогнул. Тонкая, едва различимая белая нить, сотканная из призрачного света, тянулась от моей груди, проходила сквозь плотную ткань плаща, сквозь стену палатки и уходила вглубь ярмарки, туда, в стойбище Сынов Ветра. Она пульсировала — медленно, ровно, в такт сердцебиению того, кто был на другом конце.

И память услужливо напомнила мне события предыдущего вечера.

— Ты предложил хороший тост, Эригон-тога. Но закон Степи велит: слово гостя — серебро, а ответ хозяина — золото.

Баян-Саир медленно выпрямился, стряхивая руку шамана. Пьяная расслабленность исчезла, сменившись странным, торжественным напряжением. Он поднял чашу выше.

— Слушайте все! — проревел он, и его голос разнесся под куполом юрты, заставив нукеров вздрогнуть. — Небо видит, Земля слышит! Кровь коня течет в жилах степняка, но верность друга дороже табуна. Если ты делишь со мной хлеб — ты гость. Если ты делишь со мной вино — ты союзник. Но если ты открываешь мне сердце, как этот лесной вождь… тогда ты становишься частью моего духа! Пусть ветер унесет врагов того, кто стоит со мной рядом. Пусть копыта наших коней звучат как один гром. Я пью за Вечную Дружбу, которая крепче железа и древнее гор!

Баян-Саир выпил чашу махом, словно ныряя в неведомое. Прислушался к себе, кивнул.

И тут я почувствовал… удар. Мир вокруг меня не взорвался красками, нет. Он просто… изменился. В груди, там, где под ребрами билось сердце, возникло ощущение тепла, которое стремительно превратилось в тонкую, вибрирующую нить. Я зажмурился на секунду, а когда открыл глаза, увидел её. Белая, мерцающая нить, сотканная из призрачного света, тянулась от моей груди прямо к сердцу Баян-Саира. Она не была материальной, она не мешала движению, но я чувствовал её каждой клеткой своего тела.

Тем временем хан смотрел на меня стеклянными глазами. Такое ощущение, что он робот и его поставили в «режим ожидания». Это было необычно, и я не знал, что делать. Нужна была пауза. Особенно она нужна была ближникам Баян-Саира, которые пялились на него, раскрыв рты. Выдал такую речь в наш адрес…

— Уходим, — коротко бросил я эльфам, пятясь к выходу из юрты.

Нас никто не остановил. Но шаман Кривой Коготь проводил нас крайне подозрительным взглядом.

— Я сделал то, что должен был, — я встал с постели, чувствуя, как меня начинает бить крупная дрожь. — Рассказывай, Ромуэль. Что теперь? Я чувствую его. Я вижу какую-то белую нить.

Алхимик сел и покачал головой, его лицо в свете масляной лампы казалось маской из пергамента.

— Я точно не знаю. Но Слеза Рода — это не яд и не приворотное зелье. Это концентрат нашей родовой памяти, нашей воли к выживанию. Если её принимает патриарх рода, она может дать ему невиданные ранее способности. Но Слеза Мирэйнов другая. Попадая в чужую кровь, она заставляет объект идентифицировать того, кто её дал, как «Исток». Как отца, вождя, божество.

— Как мне им управлять? — прервал я его.

— Я не знаю. Но нить — это, скорее всего, канал, — Ромуэль подался вперед. — Если ты сосредоточишься, то, возможно, сможешь передавать по ней образы. Не приказы словами — он их вряд ли поймет, — а, скорее, эмоции. Уверенность, страх, ярость, преданность. Если тебе нужно, чтобы он что-то сделал, попробуй представить, как ты это делаешь, и передать ему чувство необходимости этого действия. Но я боюсь, что этот канал может быть двусторонним. Его боль станет твоей. Его безумие может заразить тебя. Ты надел на него поводок, но другой конец привязан к твоему сердцу.

— Смогу я заставить его увести племя за нами?

— Теперь он пойдет за тобой в Бездну, если ты правильно поманишь, — мрачно ответил алхимик.

Я закрыл глаза. Нить мерно сияла. Я мысленно послал по ней короткий импульс — «спокойствие» — и почувствовал, как далеко в степи дыхание Баян-Саира выровнялось.

— Вот сейчас всё и проверим, — пробормотал я, потом поднял глаза к Ромуэлю. — У вас всё готово к отправке?

— Да, но идти без охраны…

— Я решу это.

— Там Бариадор пригнал табун лошадей от хана.

— С этим я позже разберусь. Пошли к Баян-Саиру.

Алхимик тяжело вздохнул:

— Стяг только встал. Он, наверное, еще спит…

— Значит, разбудят!

У меня «горело». Я хотел разобраться, как работает нить.

И правда разбудили. Встретил нас хмурый Бадрун. Лучший лучник Сынов сначала отказался пускать нас. Пришлось накричать. Это подействовало. От костров подошло сразу несколько степняков, они схватились за сабли. Потом появился молочный брат хана — заспанный и с таким выхлопом, что мог валить с ног. Он долго не мог понять, что я хочу, потом все-таки включил голову, махнул приглашающе рукой. Все вместе мы пошли к юрте Баян-Саира.

На входе стояла пожилая женщина в шараварах. Ее седые волосы были убраны в пучок, губа была рассечена надвое старым шрамом.

— Кто такие? — прошамкала она, неприязненно глядя на нас.

— Это… друзья хана, госпожа! — замялся Мунук. — Они хотят его видеть.

— Пусть подождут. Сын спит.

Так это, значит, мать Баян-Саира. Ну что же… Лучшей проверки быть не может.

— Хан, просыпайся! — громко крикнул я. — Стяг уже встал!

Степняки заворчали, кое-кто схватился за рукоять сабли.

— Лесному ублюдку надо отрезать его уши! — взвилась мать хана.

А тут и он сам, покачиваясь, вышел из юрты. И я тут же, как и велел Ромуэль, послал по нити образ лучшего друга. То есть себя. Получилось это странно, будто бы я свечусь, весь такой в белых одеждах, прямо бог.

Взгляд хана остекленел, и его заспанное лицо начало преображаться. Морщины разгладились, губы задрожали. Это было абсолютное, экстатическое обожание.

— Сын мой! Что с тобой? — удивилась старуха.

Да он сейчас встанет на колени, понял я. Надо что-то делать… И тут же кивнул ему обратно на юрту, послал приказ подчинения. Под ошарашенными взглядами степняков, которые ничего не понимали, первым прошел в нее, дождался, пока Баян-Саир зайдет следом, задернул полог. Тут еще оставались последствия вчерашней пьянки, но кое-где успели убраться. Пока я разглядывал обстановку, хан Сынов Ветра, потомок завоевателей, перед которым склонялись тысячи всадников, медленно опустился на колени.

— Мой повелитель… — прошептал Баян-Саир. Его голос вибрировал от нечеловеческой страсти. — Серебряный вихрь из лесов Митриима… Ты пришел, как предсказывали звезды. Твои глаза — озера мудрости, твое дыхание — песня лесного ветра. Мы были слепы, мы блуждали во тьме, считая медь золотом. Теперь я вижу свет.

Я замер, не зная, что делать.

— Эригон-хан… Я и мой род, мои кони и мои дети — всё принадлежит тебе. Мы — твой щит, мы — твоя тень. Веди нас, Серебряный Вихрь!

Его лицо вдруг исказилось судорогой. Он схватился за голову, изо рта пошла пена. Белая нить связи между нами натянулась, задрожала, передавая мне импульс боли и абсолютной преданности. Хан обнял мои сапоги.

Тут-то я очнулся, приказал:

— Встань!

Баян-Саир послушно вскочил.

— Сколько у тебя на самом деле сабель?

— Семь с лишним сотен, повелитель!

— Называй меня по-прежнему — Эригон.

Я натянул нить, вколачивая ему в голову эту простую мысль. Не дай бог степняки услышат…

— Да, Эригон! Я сделаю всё, что ты прикажешь!

— Отправишь сотню с Бадруном к лесу — проводить моих людей до Митриима.

— Могу я спросить зачем?

Этот вопрос мне понравился. Он означал, что Баян-Саир после того, как принял Слезу, не стал бездумным роботом и моим рабом. Просто внутри него появился новый душевный примат, огромная ценность. И эта ценность — я.

— Я думаю, что на караван могут напасть Острые Клинки. У них точно есть «заказ» на нас.

— Тогда я пошлю две сотни! Во главе с Мунуком. У него полно отличных следопытов, обещаю: он лучше всех сможет провести караван в Митриим. Волос не упадет с голов лесных людей.

— Хорошо, — кивнул я. — И сейчас же отдашь приказ собираться. Род откочевывает с ярмарки. Мы уедем сегодня же.

Хан буквально выбежал из юрты, сразу начав раздавать приказы. И они повисали в воздухе — степняки всё еще находились в ступоре от перемены, что случилось с их вождем. Тогда Баян-Саир просто начал раздавать оплеухи своим нукерам. И надо сказать, это ускорило процесс!

Спустя час мы уже прощались с алхимиком. Я запечатал записку Лиору своим перстнем, добавил на словах:

— Я надеюсь, Ромуэль, ты будешь держать язык за зубами в городе. Если там узнают, как я распорядился Слезой…

— У меня плохие предчувствия, Эригон. Но что сделано, то сделано. Своё слово я сдержу — ты получишь луки и стрелы.

— Передай на словах Мириэль, что…

Тут я задумался: а что, собственно, можно рассказать целительнице? Расстроить её тем, что теперь она не скоро меня увидит?

— Нет, пока ничего не надо. Пусть верит мне и ждет!

Алхимик только покачал головой. Махнул рукой, пошел вперед, не оборачиваясь. Вслед за ним стройной колонной отправились мулы с едой. По бокам ехали степняки Мунука.

Как только они скрылись, Баян-Саир повернулся ко мне.

— Стоянку мы свернем к полудню. Но Торгул сразу узнает, что мы уходим. Он обязательно сюда заявится! Возможно, с другими ханами. И у них точно будут вопросы.

— А если уходить ночью?

— В какую сторону?

Я вспомнил карту, которая висела на стене отцовского кабинета. Что там было рядом с Озером Слез? Западный тракт? Как жаль, что я не догадался взять карту с собой. Учиться мне еще и учиться.

— К западному тракту. Там есть удобные места для кочевья?

— Полно, — Баян-Саир задумался. — Если уходить ночью, придется вырезать южный пикет Черных Копыт. Мимо них не пройти без шума — поднимут тревогу. И это война!

— Она бы и так началась, — пожал плечами я. — Ты же собирался мстить Торгулу…

Я поднялся на холм в центре стойбища, и Баян-Саир, словно привязанный невидимым коротким поводком, поплелся следом. С этой вершины Степной торг открывался во всей своей пугающей и хаотичной красе.

Это было похоже на море, затянутое серой пеленой. Тысячи шатров, юрт и повозок сливались в однородную массу, над которой дрожал раскаленный воздух. Пыль, поднятая тысячами лошадей, овец и коров, висела плотным куполом, превращая и без того тусклый свет Стяга в грязное марево. Сквозь этот шум и гул доносилось ржание, крики зазывал и монотонный стук молотков. В лесу я привык видеть на тридцать шагов — дальше мешали стволы и подлесок. Здесь же горизонт уходил в бесконечность, но рассмотреть что-то дальше ближайших рядов повозок было невозможно. Глаза слезились от едкой взвеси навоза и песка.

Я прищурился, пытаясь разглядеть флаги Торгула на другом конце ярмарки. Тщетно. В этот момент я отчетливо понял: в степи побеждает тот, кто видит дальше.

— Рунгвар! — позвал я.

Гном, тяжело отдуваясь, взобрался на холм. Он вытирал потное лицо грязным лоскутом ткани и заметно нервничал под взглядами степняков.

— Послушай, Заика, — я обернулся к нему. — Твои умельцы в Эхе Гор шлифуют горный хрусталь для очков? Чтобы старики могли читать свитки?

Гном нахмурился, озадаченный вопросом, и заговорил, спотыкаясь на каждом втором слове:

— Д-д-делают, чего не д-делать. Но это б-б-баловство для книжников. Х-хрупко, д-дорого, да и хрусталь чистый р-редко попадается.

— Мне нужно не для чтения. Мне нужно устройство, которое приблизит горизонт. Если поставить две линзы в трубку… одну за другой… понимаешь? Или бинокль — две трубки для обоих глаз.

Рунгвар поскреб бороду, в глазах мелькнула искра профессионального интереса, но он тут же покачал головой:

— Т-т-трубку? Хм. О-очки мы делаем, чтобы у-увеличить мелкие б-буквы. А чтобы «приблизить» даль… Мы про такое не с-слышали, господин Эригон.

Я вздохнул. Прогресс не бывает мгновенным. Значит, пока придется расчитывать на то, что есть.

Оглянувшись, я заметил, что всё стойбище — сотни нукеров, слуг и погонщиков — замерло, наблюдая за нами. Баян-Саир стоял чуть позади меня, преданно заглядывая в лицо, готовый ловить каждое слово. Это выглядело дико. Грозный хан, еще вчера бывший воплощением степного гонора, теперь напоминал послушную охотничью собаку.

Из-за ближайшей юрты снова выскочила его мать. На этот раз она была не одна. За ней семенили три женщины в ярких халатах — похоже, жены хана, — и целая ватага детей разного возраста. Малыши в одних рубашонках с любопытством пялились на «лесного человека».

— Посмотрите на него! — запричитала старуха, обращаясь к женам. — Он околдован! Он не видит своих детей, он не слышит своих женщин! Прогони его, Баян! Вспомни, чья кровь в тебе течет!

Дети, почуяв неладное, начали хныкать, а старший мальчик с опаской потянулся к подолу отцовского халата. Жены заголосили, создавая ненужный шум и суету. Эта домашняя смута вносила хаос в тот порядок, который я только что выстроил. Многие уже начали прислушиваться, и по стойбищу прошёл лёгкий гомон.

Я закрыл глаза и сосредоточился на белой нити. Я не стал отдавать приказ словами. Я послал Баян-Саиру четкий, холодный образ: помеха, лишний шум.

Реакция была мгновенной и пугающей. Баян-Саир резко обернулся. В его взгляде, обращенном к семье, не осталось ни капли тепла — только ледяная исполнительность.

— Уберите их! — рявкнул он нукерам. — В повозки! Всех! Кто задержит отход — получит плетью. Бадрун, проследи. Чтобы я не видел их до самой остановки у Западного тракта!

Нукеры, привыкшие подчиняться силе, быстро и грубо начали разгонять женщин и детей. Плач усилился, мать хана что-то яростно выкрикивала, но её голос быстро затерялся в общем гуле сборов.

В этот момент я увидел машущего мне снизу, у повозок, Люна. В руках он держал пару странных железных петель, прикрепленных к широким кожаным ремням.

Ну, наконец-то!

— Господин, кузнецы принесли образцы по вашему чертежу! — Люн тяжело дышал, пристраивая свои костыли рядом с собой.

Я забрал у него стремена, придирчиво оглядел их со всех сторон и остался полностью довольным. Арлан захрапел, когда я начал прилаживать кожаные ремни к его седлу. Нукеры Баян-Саира, бросив свои дела, сгрудились вокруг, с недоумением разглядывая «железные уши», свисающие по бокам коня.

Закончив манипуляции с кожаными ремешками, я вдел левую ногу в железную петлю и легко перебросил тело в седло. Это было почти забытое чувство опоры. Я спустился вниз и отрегулировал длину ремней. После чего опять вскочил в седло и слегка ударил коня по бокам, двигаясь шагом по кругу. Упёршись на стремена, я приподнялся, выпрямившись во весь рост прямо на движущемся коне.

По толпе степняков прошел гул. Они всегда ездили, обхватив коня коленями, — крепко, но неустойчиво для высокой стрельбы. Теперь же я стоял над ними, возвышаясь над пылью и головами, обеспечивая себе обзор, о котором они и не помышляли.

— Это… — Баян-Саир подошел к Арлану, потрогал железо рукой. — Это даст нам возможность стрелять стоя. И не падать при ударе саблей.

— А главное — при ударе копьем, хан, — я опустился в седло и оглядел собравшихся вокруг удивлённых нукеров Сынов Ветра. — Но новому способу надо ещё будет научиться. Есть ещё много чего, что вы пока не знаете. Но я открою вам все секреты. И брошу весь мир к копытам ваших лошадей!

А вот это заявление всем понравилось — степняки заулюлюкали.

Сборы заканчивали уже в темноте. Сыны Ветра работали с поразительной быстротой. Юрты падали одна за другой, скатываясь в рулоны, повозки нагружались имуществом. Задействованы были все — женщины, подростки, даже самые маленькие дети имели свои обязанности. Например, собирали кизяк в мешки. К тому времени, как появился хвост кометы, огромный табор Баян-Саира — тысячи людей и коней — пришёл в движение. Копыта вбивали сухую траву в землю, поворачивая на запад.

Мы миновали последние торговые ряды и вышли за пределы Степного торга. Не прошло и получаса, когда передовой дозор Сынов Ветра резко осадил коней. Пыль впереди еще не осела, но сквозь неё отчетливо проступили контуры всадников, выстроившихся ровной цепью поперек тракта.

Их было не менее дюжины. Тяжелые доспехи, и флаги с изображением раздвоенного копыта не оставляли сомнений — это личная гвардия Торгула. В центре, на массивном чёрном жеребце, сидел рослый степняк с широким, иссеченным шрамами лицом. Старый знакомый, Ычкан-тога, правая рука Торгула.

Он лениво поигрывал плетью, глядя на приближающийся табор с холодным пренебрежением. Баян-Саир выехал вперед, его рука непроизвольно легла на рукоять сабли, а белая нить между нами натянулась, задрожала от сдерживаемой ярости.

Ычкан привычно сплюнул в дорожную пыль и, дождавшись, пока мы подъедем на расстояние в пару десятков шагов, громко прокричал:

— И далеко это вы собрались, Сыны Ветра, без воли великого хана Торгула? Покажите тамгу, что вам разрешен выезд с весенней ярмарки!

— Что за тамга? — поинтересовался я у Рилдара.

— Табличка такая, глиняная, с личной печатью хана, — пояснил эльф. — Вроде пропуска.

— С каким пор мне, самовластному хану, нужна чья-то тамга⁈ — гневно поинтересовался Баян-Саир.

— Со вчерашнего, — ответил Ычкан, повернулся к одному из своих людей. — Скачи в ставку, предупреди Торгул-хана, что Сыны Ветра откочевывают с эльфами!

Посыльный ударил плетью лошадь, рванул сразу в карьер.

— Останови его! — крикнул я, обращаясь к Рилдару.

Тот, не раздумывая, вскинул лук и послал стрелу вслед воину Копыт. Она попала в круп лошади, вошла сразу глубоко. Конь заржал и покатился по земле. Посыльный вслед за ним.