Кто здесь хозяин? [Новеллы]

Сторговались!

Разверзлись — говорят про такой ливень — хляби небесные.

Как полил дождь вчера с утра, так — вторые сутки на исходе — не унимается. К полудню вроде чуть-чуть ослаб, капли стали шлепать по лужам пореже, небосклон слегка посветлел, а ветер тут как тут — как рванул из прибрежных рионских рощ, так ливень голодным хищным орлом с новой силой обрушился на промокшую деревушку.

Что и говорить, и время для долгих имеретинских дождей наступило. Ноябрь вот-вот кончится, все кругом, будто графика, выведено тонко заточенным карандашом. Ветер и дождь прибили слетевшую желтую листву к плетням и заборам. Над домами потянулись голубые дымки, и из окон повысовывались концы жестяных труб от печей. Улицы опустели, а дворы оживляются лишь оранжевыми кронами безлистых, зато густо облепленных плодами хурмы деревьев. Разве пробежит кто-нибудь от калитки к калитке с мешком на голове, в хлюпающих огромных калошах, руки в карманы… и опять надолго никого…

На самой околице, у поворота торчит одноэтажный домишко с вывеской «Магазин „Тысяча мелочей“». Дюжий продавец в темно-синем сатиновом спецхалате сложил руки на прилавке, уронил на них голову, густо заросшую буйной курчавой растительностью, и дремлет-похрапывает.

Покупателей никого… Вот один показался-таки. Тщедушный мужичонка лет под шестьдесят в черном костюме неровным шагом, вороной влетел в лавку, поогляделся-поозирался и глубоко, всей грудью вздохнул. Подскочил к окну, выжал мокрый, завязанный по углам узелками платок и принялся промокать им плечи и колени. Проделав эти бесполезные, с точки зрения здравого смысла, манипуляции, он вдруг приободрился и прошел по рядам-витринкам, выпятив грудь с медалью «За оборону Кавказа» на обозрение. Дремлющий за прилавком продавец лениво следил за движениями покупателя. «Толку от таких! Небось от дождя спасается. Или пенсионер-доброволец — член районной комиссии общественного мнения. Этот такого запросит, чего и в помине нету. Все дефицита, проходимцы, ищут».

Обладатель медали подошел к скучающему работнику госторговли и твердым голосом объявил:

— Ваты мне килограмм!

— Чего?

Продавец неохотно потянулся и из-под руки взглянул на покупателя.

— Ваты, говорю, — повторил покупатель, всем своим видом давая понять, что ежели речь идет о товаре, реализуемом по обыкновению из-под полы, то, мол, не стоит пугаться, он человек свой.

— А где ты ее видишь, вату-то? — не принял заговорщицкого настроения продавец.

— Случается, иногда во сне вижу, — позволил себе поиронизировать покупатель.

— Нету ее! — отрезал работник торговли и устремил взгляд выпученных, как у бегемота, глаз куда-то мимо.

— Так что ж вы в таком случае за «Тысяча мелочей»?! — Мужчина в черном не на шутку возмутился.

— Что ж прикажешь, «Девятьсот девяносто девятью мелочами» зваться из-за твоей ваты?! — ухмыльнулся собственной шутке продавец.

— Ты… это… вот что. Не до шуток мне! С детьми своими дома шути. Что тут, я спрашиваю, за «Тысяча мелочей»?

— Тебе чего надо? Ваты? — повысил голос продавец. — Так ваты нету! Я уже объяснил.

— А я, стало быть, интересуюсь, что это за «Тысяча мелочей», если нужного мне нету?

Нашла коса, говорят в таких случаях, на камень.

— Ты, брат, с левой ноги, что ли, сегодня встал? Руки чешутся?! — Работник торговли так и подскочил, упер руки в бока и, пыхтя, забегал туда-сюда за прилавком.

— Чего тебе, бугаю такому, бездельнику, в магазине-то делать? Тебе бы камни таскать с Риони!.. — не остался в долгу кавалер боевой медали.

— Ах, бездельник! А ты знаешь, что может бездельник с тобой сделать? — Продавец аж побагровел, вцепившись двумя руками в прилавок.

— А ну подойди! Подойди-ка сюда! Потаскаю тебя по мокрому полу! — Тщедушный покупатель взъерошенным петушком подскочил к самому носу продавца, перегнувшись через прилавок.

Еще одно движение или резкое словечко, и два этих гражданина схватились бы в драке не на жизнь, а на смерть. Будто кровная месть трехсотлетней давности клокотала в них…

На крики высунулся из склада старший продавец Абрам Мошиашвили и, в свою очередь, закричал:

— Да погодите вы! Передышка! Перерыв! По телефону звонят! Телеграмма! Из милиции пришли!

Убедившись, что это не действует, он оттолкнул продавца, оттерев его назад, и стал лицом к лицу с покупателем:

— Да правы вы, родной! Правы!.. Так ему и надо, ей-богу! Ну успокойтесь. Ну, хоть ради меня уймитесь! Сейчас все выясним… Я что, мириться требую? Да ни в коем случае!

Напряжение заметно спало, кулаки разжались. После чего Абрам бросил коллеге:

— Да пойдешь ты к ним или нет?! Куда же еще? На склад. Люди ждут. Телеграммы целых две принесли. Да ты пойдешь, наконец?

Бык стукнул лапой по обширной груди, что-то глухо прорычал, сорвал с себя и отбросил в угол халат и покинул арену.

Абрам тем временем подхватил табуретку, перекинул через прилавок и осторожно поставил перед покупателем:

— Прошу вас! Вы абсолютно правы! Да кто говорит, что не правы?! Только стоит ли? Такой почтенный человек!

Покупатель, отдуваясь, присел, забарабанил пальцами по прилавку и с напускным спокойствием процедил:

— Разве это жизнь? Ну, сами скажите! Можно теперь обойтись без оружия? Пальни этакому в лоб и осчастливишь весь мир…

— Ну, ты загнул! Нервничать из-за Кочоиа? Да он и с виду-то на человека не похож! Делать тебе больше нечего?!

Благородством, отметил про себя покупатель, не блистала внешность и Мошиашвили. Рыжая борода его начиналась чуть не от самых глаз. В зарослях ее помещался плоский большой нос да посверкивали маленькие пронзительные глазки. К тому же голос у него был тоненький, леденящий.

— Как его фамилия-то?

— Фамилия? Записана где-то. Вроде на языке, а не вспомню. Где тут все упомнишь? Суета! Чем закусывал утром, позабыл… до его ли тут фамилии! Пропади все пропадом! Между нами говоря, я этого работничка с трудом здесь удерживаю, все сбежать норовит. Не желает работать, и баста!

— Да что за него держаться-то? Гнать его надо! — подпрыгнул на стуле оскорбленный в лучших чувствах покупатель.

— Гнать! Да кутузка по нем скучает! Насчет гнать он и сам востер, еле, говорю, ведь удерживаю. Ни копейки, говорит, нет дохода, чего тут сидеть? Думал небось, как пристроится в магазин, так на подносе денежки потекут…

— Жалобную книжечку… — прервал словоизлияния Мошиашвили покупатель.

— Сию минутку! И правильно… Пишите все напрямую, во всех подробностях… без всяких там! Заслужил — получай! Что я — прошу пощадить четырех его деток? Не прошу. Пусть голодные бегают! Старший небось уже в четвертом! Нам-то слаще, что ли, жилось?

— Да не беспокойтесь, вырастут, похлеще отца еще будут!

— Ну! А я что говорю? Дети пока еще что твои ангелочки. Даром, что сам отец никудышный! Погодите тут, я мигом за жалобной сбегаю. И бояться его нечего! А то пугать вздумал! Сидел, мол! Ну, сидел! Ну, и что?! Ну разорвал кому-то рот до ушей?! Так что, опасаться его из-за этого? Ну, если милиции не дозовешься, так…

То ли четверо Кочоииных детей смягчили покупателя, то ли представший воображению облик безымянной жертвы с разорванным ртом, то ли еще что, только у покупателя пропало желание требовать жалобную книгу.

— И вообще-то… чего это я… будто нашатырем в нос плеснули! Сам-то, впрочем, его ничем не обидел. Ливень! Заскочил переждать непогоду. Ваты спросил. Килограмм ваты, говорю, отпусти… кому какое дело, для чего. Нужно, и баста! Семья, дети… Не из лесу небось вышел… — негромко, отрывисто бросал покупатель, не переставая барабанить пальцами по прилавку.

— Из-за ваты вся кутерьма?! И ничего дурак этот не сказал? Да ее у меня послезавтра будет — бери, не хочу! Припрячу тебе сколько нужно… И что тебе одно-то кило? Ну, хоть три-четыре возьми!

— Да на что мне так много? — В голосе покупателя продребезжала благодарность.

— Тебе не на что, соседу понадобится! Или вообще, пусть себе валяется на чердаке… место пролежит, что ли? — настаивал Абрам.

Покупатель совсем растаял, бросил даже сочувственный взгляд на дверь, за которой скрылся Кочоиа, махнул рукой и попятился к выходу.

— Послезавтра приходи, — заговорщически зашептал в самое его ухо Абрам, — а до послезавтра один дефицит есть. Прекрасные удочки, российские!

— Да на что мне удочки-то? — озадачился покупатель.

— Удочки на что? — как бы пораженный, вскричал Мошиашвили. — Ничего ты после этого в жизни не понимаешь! Да Риони-то рыбой кишит! Сядешь себе под Белым мостом, любо-дорого, чисто-тепло… и уди себе! Время пролетит до послезавтра — не заметишь. А послезавтра-то — вот она, вата…

Абрам мягко подхватил покупателя под руку, подталкивая к прилавку, ощущая, что тот сопротивляется все слабее.

Абрам раскрыл, как выстрелил, большую коробку с удочками.

— Ты погляди-ка какие… Полюбуйся! Целый год не было, только что поступили. Последняя коробка! Самой Америке, говорят, нравится! Договор заключили, продаем за валюту…

— Сколько? — Покупатель порылся в карманах.

— Да пустяки! Всего-то рубль пятьдесят восемь. Дарю!

— Да что вы!

— Брось! Из-за рубля-то… Вот и палку возьми в придачу. Прекрасные палки, бамбуковые…

Абрам приволок из склада две здоровенные палки.

— Тоже недорого! По два рубля. А за удочку не возьму ни копейки, ей-богу!

Пока покупатель полез за трешкой, Абрам смотался на склад и вернулся с высоченными черными резиновыми сапогами.

— Какой номер-то обуви носишь?

— Сороковой, — смешался покупатель.

— Везет же тебе, — выпалил, не дав покупателю опомниться, Абрам Мошиашвили, — самому председателю Союзохоты Схиладзе предназначалось! Не пришел вчера, так отдам тебе, а с ним уж как-нибудь выкручусь. На рыбалке, сам знаешь, ноги промочить можно. Не ребята уж мы с тобой! С них-то все и начинается, с ног, стало быть… Носи на здоровье! — С этими словами перевесил он сапоги через плечо покупателя. — Где теперь такие достанешь за двадцать семь-то рублей! А за удочки не возьму ни копейки, ей-богу!

Багровея до самых ушей, покупатель наскреб-таки требуемую сумму и попятился к двери. Но Абрам не отставал:

— Пусть снимают меня с работы, а тебя я уважу. Понравился ты мне, родной, вот что! Я так понимаю: если самим друг дружку не поддержать, кто о нас-то подумает? Для себя дождевик припрятал… Директор-то… Всего один и получили. — Он в мгновение ока приволок со склада брезентовый дождевик, развернул его и ловко набросил на плечи совсем смешавшегося гражданина. — Прямо как на тебя сварганили, черти! Теперь пусть меня директор выгоняет, не могу тебе отказать! Повезло тебе сегодня, что в магазин зашел. Ей-богу, повезло!

— Зеркала нет? — чужим голосом спросил покупатель.

— Да ты что, мне не доверяешь? Зеркало! Плащ-то какой! И главное, отечественное производство. Германские-то протекают! А тут материя английская, пошив хашурский. И всего сорок семь рублей!.. Если спрашивать будут — скажи: из Москвы племянник привез. Сюда никого не посылай!

— Да нет… вы того… не беспокойтесь…

Минут двадцать спустя Абрам Мошиашвили провожал до самой улицы кавалера медали в темно-зеленом дождевике из брезента с каким-то громадным свертком в руках.

Сам Абрам нес резиновые сапоги и бамбуковые палки.

— Всю жизнь будешь благословлять меня за палатку! Ей-богу! На рыбалке ведь… кто его знает, где придется заночевать. А тут раскинул себе палатку, и горя не знаешь! Есть-пить не просит! Пятерых таких, как мы с тобой, в себя примет! Опять же сыновьям пригодится, внуки пойдут… Вперед смотреть надо! Нет! Солидному человеку нынче без палатки не обойтись…

— Так-то оно так… да поиздержался сегодня… домой, боюсь, не пустят. Все ведь выложил, до копейки… С чего это дорогая она такая, палатка-то?..

— Материи много идет. Восемнадцать метров полотна пополам с шелком. А работа, прикинь? Да ты не унывай. Здоровье главное — знаешь, на рыбалке-то, — а деньги, они всегда найдутся!

— Да и правда… На рыбалку отправиться, что ли? Не сидеть же все время дома и дома! Насчет палатки не уверен, а сапоги и плащ… нужны, что и говорить. Так ты думаешь, пройдет тут такси, а?

— Пройти-то пройдет, да только понадейся на него… Тебе-то что ж, мотор паршивенький не полагается, что ли? Не заслужил? Мало крови пролил? Директор наш «Москвича» продает по дешевке. Старенький вроде, а крепкий. Лет с десяток побегает, думаю… На прошлой неделе торговал один, да не оставил задатка. Ты подумай. Стало быть, до послезавтра. Когда за ватой придешь, может, столкуешься.

Прервав словоохотливого сопровождающего на полуслове, покупатель бросился к показавшемуся из-за угла таксомотору.

На прощанье Мошиашвили расцеловал незадачливого кавалера медали, уже на бегу напомнив-таки еще раз о «Москвиче».

— Почтенный такой человек, и надеяться на такси? Да я б на твоем месте в долги влез, а машину купил! Насчет денег подождет… директор-то…

— Просит-то он сколько, не знаешь? — высунулся из машины, прижимая к груди палатку, покупатель.

— Месяц назад свояк за три просил. Тогда не отдал — может, теперь согласится. Дочку замуж выдает, так что… сам знаешь…

В дверях магазина «Тысяча мелочей» Абрама Мошиашвили встретил растерянный Кочоиа:

— Да где ж ты ее возьмешь к послезавтра, вату-то… три килограмма…

Мошиашвили отряхнулся, снял с полки начатую бутылку «Боржоми», потянул прямо из горлышка. Потом глянул в окно на притихшую, неподвижную, всю промокшую и нахохлившуюся деревню.

— Загонишь его теперь сюда, как же! Да и то правда! Почему ваты у нас нет? В Туркмении ее пропасть… Выписать, что ли, в новом-то году, в третьем квартале?..

Перевод М. Бирюковой