Кто здесь хозяин? [Новеллы]

Страсть

За Огаскурским кладбищем, на Салуквадзевском поле, открылась ярмарка.

Когда-то эти земли по обе стороны Цкалцителы принадлежали некоему Салуквадзе. Давно уже канули в Лету времена частной собственности на землю, но места эти все еще называют по имени прежнего владельца. Неизвестно, в каких целях использовал блаженной памяти Салуквадзе это поле, но колхозу от него никакой прибыли. Неурожайная красная земля. Трава и та растет тощая.

Стремясь ограничить время, затрачиваемое людьми на товарообмен, местные власти разрешили в первое воскресенье каждого месяца устраивать здесь ярмарку.

Чего только не найдешь на ярмарке! Чем только не торгует наш крестьянин — любой спрос удовлетворит. От катушечных ниток до мельничного жернова — все можно купить на огаскурской ярмарке.

С пяти утра до захода солнца она кишмя кишит народом.

Здесь вся Имерети (и Верхняя и Нижняя). Через Сачхерский перевал прибывают сюда и из Гаре-Картли, полно рачинцев, спустившихся по теснинам Хвамли.

По обе стороны шоссе, почти до самого поворота на Зестафони, выстроились в ряд машины.

Августовское солнце с утра жалит немилосердно. Но что солнце, обрушься хоть небеса, и это не умерило бы безграничного энтузиазма ярмарки.

Предусмотрительные евреи запаслись кусками брезента, устроили для себя навесы — нечто вроде открытых палаток — и не знают беды…

Новички покрыли головы носовыми платками, по углам закрученными в жгуты.

А больше всего таких, как я, без шапки, бесцельно слоняющихся по ярмарке…

По правде говоря, покупать я ничего не собирался, да и деньги не очень-то оттягивали мне карманы, но где найдешь место лучше, чем ярмарка, где еще встретишь своих земляков в таком полном составе?!

Поди и любуйся на них. Ощути дыхание родной земли, почувствуй сладость родного языка. Запоминай и записывай — лица, словечки, фразы. Это и есть богатейшее собрание человеческих типов.

Товары в бесконечных торговых рядах удивительно походят на своих хозяев. Посмотришь на человека и сразу же догадаешься, чем он торгует. Или же окинешь поначалу взглядом барахло, выставленное на продажу, а потом взглянешь на хозяина и непременно останешься доволен собственной проницательностью. Конечно, именно таким и должен быть хозяин этих кустарных сапог и сшитых наспех мягких чувяков с кисточками, которые продержатся дня два, не больше.

Какие только мелочи, забытые богом вещи не откапывают люди, наводят на них блеск и выставляют на продажу.

Не буду тянуть, перейду прямо к сути рассказа. Время завтрака миновало, и я обошел уже часть ярмарки, когда наткнулся на старика, о котором хочу рассказать.

«Не дай боже увидеть мою старость тому, кто не видел моей молодости», — сказал умный человек. «Одной ногой в могиле стоит» — эти слова как нельзя лучше подходили к моему старику. Скажи он, что пришел сюда с тринадцатью сирийскими монахами, вы поверили бы ему.

Он сидел на чурбане, поджав под себя ноги. Перед ним лежал рваный палас из рогожи, а на нем старательно разложены заржавелые подковы, козлиные рога, в которых хранят жир для смазки аробных колес, видавший виды фуганок, старые болты и гайки, два стекла к керосиновой лампе и, представьте себе, даже погнутые гвозди.

Мне стало ужасно жаль старика. Вряд ли нашелся бы желающий купить это барахло. Старик то и дело вытирал потную шею имеретинской шапочкой. Немощные с набухшими жилами руки дрожали, он поминутно хрипло откашливался.

Белые усы и борода закрывали пол-лица. Они были одного размера, — стало быть, когда он стригся (что случалось, очевидно, весьма редко), то остригал разом и бороду и усы.

Большой нос, формой напоминающий баклажан, нависал над нижней губой. Он шнырял своими большими красивыми карими глазами, и это никак не соответствовало ни его возрасту, ни тщедушному виду.

Некоторое время старик пристально смотрел на меня. Потом, очевидно не признав во мне покупателя, сразу потерял ко мне интерес. Закурил кальян, выпустил дым и сплюнул в сторону.

— Мне нужна подкова, хорошая подкова, никак не найду такую, — проговорил я так, чтобы старик услышал, и стал рассматривать товар, выставленный на рогоже.

— Что за подкова? — нехотя спросил старик.

— Для лошади. Лошадь у меня не подкована, — боже, только бы он не догадался, что мне хочется поболтать с ним — ничего больше. На кой черт мне подкова! О каких лошадях речь?!

— А что это у тебя в руке — по-твоему, не подкова?

— Конечно, подкова, но использованная, не так ли?

— Использованная?! — Он засмеялся, обнажив редкие, как колья, зубы. — Ты, видать, хорошо разбираешься в подковах! Купишь — не купишь, мне все равно, только знай, сынок, что подкова, чем она старее, тем лучше для коня. Главное, был бы цел этот зубец, а остальное ерунда. Такая подкова коню в самую пору, боли не причинит, и все тут.

Пока он говорил, я всматривался в его лицо, изборожденное морщинами, вернее, даже не морщинами, а глубокими складками, по которым струился пот.

— Ну и жарища, все горит, — отозвался я.

— Разве это жара, на этой неделе такое пекло ожидается, от духоты не продохнешь.

— Значит, пропали мы в этом году. Если такая жара продлится три дня, все живое сварится.

— Винограднику жара нипочем. Напротив, как нельзя впопад. А кукуруза погибла, это да.

— Значит, подковы годятся, дедушка?

Старик снял шапку и обнажил белую, не тронутую солнцем сверкающую лысину.

— Похож я на паскудного человека, сынок? Живу здесь же, под боком, в Орпири. Бежать никуда не собираюсь. Забирай эти подковы, и сколько раз ты еще благословишь меня, столько раз пусть порадуются мои дети.

— Как ваша фамилия?

— Хундадзе. Один я Хундадзе в Орпири, спроси Нестора, все покажут, где живу.

Странное желание овладело мной — закупить у старика весь его товар и освободить от необходимости торчать в это пекло среди горланящей толпы.

— Почем подкова?

— Пятьдесят копеек каждая.

— А если возьму все?

— За сорок отдам, дешевле не могу, меня тоже жаль, сынок. Пройдись по рядам, если хочешь. Другие за такую подкову рубль просят.

Я отложил подковы в сторонку.

— Вообще-то мне и фуганок хороший нужен.

— Вот тебе фуганок!

— А годен ли он? Слишком поистрепан, наверное, отслужил свое, а?

Старик поднял камень, постучал им о фуганок, вытащил железный язычок и показал мне:

— Погляди, какое железо. Поистрепанное? Раза два проведешь точилом — ничего больше не надо. Хорасанское железо. Это тебе не то, что в кооперативах продают. Погляди, его и ржа не взяла.

— Сколько?

— Три рубля.

— А окончательно?

— Бери за два. Ты, видать, хозяин, не хочу, чтоб в плохие руки попал.

Что он увидел во мне «хозяйского»?!

— А эти стекла для керосиновой лампы где ты раскопал в наш век электричества?

— Валялись дома, а мне ни к чему. Может, кто и купит, подумал я, и взял с собой. Найдется на них покупатель — хорошо, а нет, унесу обратно. Не выбрасывать же…

— Сколько хочешь за пару?

— Нужны тебе, что ли?

— Может, подойдут к моей лампе, валяется одна у меня в кухне.

— Правильно. Керосиновая лампа должна быть в доме. А то разве можно целиком полагаться на станцию. То ток отключат, то пробки, или как их там, перегорят, а ты сиди себе в темноте.

— Все дело в надобности, Нестор-батоно. Есть надобность — и цена соответствующая, нет надобности — думаешь: зачем мне это, только занимает зря. Так сколько же?

— По правде говоря, не знаю. Никогда не продавал стекол. Нет, не знаю. Бери за рубль оба. Если прогадал, пусть тебе впрок пойдет. Ничего не поделаешь.

Когда я заговорил о козлиных рогах, он как-то насторожился и подозрительно взглянул на меня. «Нет, не похож он на хозяина, — казалось, говорил его взгляд, — может, аферист какой-нибудь и зачем-то точит лясы». Что касается погнутых гвоздей, то как преданному покупателю он отдал их мне бесплатно, наставляя при этом: выпрямишь эти гвозди, лучше новых будут. Новые, они с трудом входят в дерево и не так надежны, как ржавые.

Все имущество Нестора Хундадзе обошлось мне в одиннадцать рублей. Я зашел в филиал гастронома, купил мешок, сложил туда приобретенное барахло (старик помогал мне складывать) и, взвалив эту довольно тяжелую и неудобную ношу на спину, я так сердечно поблагодарил старика, как будто он одарил меня целым состоянием.

Затем, словно у меня были и другие дела, я оставил мешок там же у продавца мылом и проводил старика до дороги.

— Ну и жарища!

— Разве это жара. На этой неделе будет пекло, — не оглядываясь, проговорил он, осторожно, по-старчески перешагивая через ров.

— На чем поедете, Нестор-батоно?

Мое чрезмерное внимание казалось ему чудным, чувствовалось, он не хотел уходить.

— На попутной.

К счастью, перед нами, как по заказу остановился автобус из Цхалтубо.

Я помог старику взобраться, попрощался и, когда автобус тронулся, помахал вслед рукой.

Так-то… Одно доброе дело сегодня сделано. Торговать в такое пекло — у бедного старика вскипели бы мозги. Потерял бы попусту время. Продать — ничего не продал бы, и пришлось бы тащить свое барахло назад. По крайней мере, придет домой вовремя, усядется себе в тенечке и будет радоваться на своих внуков.

Под конец мне все же надоела ярмарка! От бесконечного шатания разболелась голова, ноги ныли от усталости, к тому же я проголодался. В палатке, покрытой осокой, мне подали горячего мчади с сыром, миску лобио и бутылку имеретинского. Солнце клонилось к западу, когда я покинул ярмарку.

В ожидании попутной машины мне пришлось долго стоять у дороги, в пыли, и это свело на нет все удовольствие, полученное за день.

Вдруг метрах в двадцати от меня, подняв облако пыли, остановился самосвал.

Вот тебе и на! Мой старичок!

Он не спеша вылез из кабины, вытащил оттуда деревянный чемодан, сохранившийся с древнейших времен, и с энергичностью торговца, который по какой-то причине опоздал и теперь опасается, что товар останется нераспроданным, поспешил к ярмарке.

Моя усталость мгновенно улетучилась. Я последовал за ним.

Место он выбирал недолго. Открыл чемодан, вынул палас из рогожи и с привычной осторожностью разложил на нем «товар» — петли для дверей и окон, уровень, медный пестик для ступки, скребницу, черпалку для вина, самодельную восковую свечу, потемневшую от употребления большую деревянную миску и старую-престарую вилку.

Он уселся на чемодан, закурил кальян и снова обратился в старого ворона, залетевшего в Салуквадзевское поле из какого-то тысячелетия. Ему неохота взлетать, и, спрятав клюв в крыльях, он старается остаться незамеченным для посторонних глаз.

И как он не поленился приехать сюда еще раз. Когда он успел найти в доме эти забытые богом и людьми предметы!

Нет, не так-то легко понять нашего мужика!

Может быть, Нестора Хундадзе и не интересовала торговля, может, его тоже влекло к себе море людское, может, ему хотелось по-своему развлечься в этой оставшейся на его долю жизни.

Как мне подойти к нему, как показаться на глаза! Я и без того сгораю со стыда и не могу простить себе своего давешнего поступка.

Перевод Л. Татишвили