Кто здесь хозяин? [Новеллы]

Нуну

— Нет, милочка, тут ты не права. Нельзя так убиваться. Ни к чему это. Уж поверь мне — никто вместе с тобой в могилу не ляжет. Каждый пойдет своей дорогой, — говорила Нуну Багатурия своей однокласснице Этери Манджавидзе, которую не видела уже пятнадцать лет и с которой совершенно случайно столкнулась на рынке.

У обеих сумки были нагружены провизией, и во время беседы подруги то и дело перехватывали кошелки другой рукой, чтобы уставшая рука могла отдохнуть. Свободным временем обе женщины отнюдь не располагали и, примостившись у выхода с рынка, в углу, где стоял аптекарский киоск, тщетно пытались завершить разговор, начатый полтора часа тому назад.

Женщины были в том возрасте, который зовется самым прекрасным и с которым связывал такие надежды Бальзак. Для провинциального городка обе одевались довольно модно. Нуну носила черный демисезонный шерстяной плащ и сабо, а Этери — длинную накидку из джинсовой ткани и коричневые сапожки, которые с трудом застегивались на ее полных ногах.

Одноклассницы могли быть еще очаровательнее, если бы каждая из них весила килограммов на десять поменьше. Впрочем, любому, кто обращал внимание на их удвоившиеся подбородки и набитые кошелки, становилось ясно, что диетой они себя не изнуряют.

Нуну высокая, черноглазая. Ее румяные щеки украшают три или четыре родинки, похожие на хлебные зернышки. Губы она красит кроваво-красной помадой. Звук «с» выговаривает на манер английского «th».

Этери среднего роста, полногрудая, смуглокожая, с пепельными волосами. Нос с маленькой горбинкой, пухлые губы, — словом, будь ей лет семнадцать и носи она облегающее платье, усыпанное цветами, она живо напоминала бы какую-нибудь Боттичеллиеву мадонну.

На лице Этери Манджавидзе написана безмерная печаль, она с таким почтением внимает словам собеседницы, словно для ее будущего они имеют решающее значение.

Если бы не забота о времени и нервах читателя, если бы не боязнь разделить участь писателей, склонных затягивать свое повествование, мы начали бы с Адама и Евы. Мы поведали бы читателю о том, как наши две приятельницы встретились на рынке, как поначалу не узнали друг друга и о чем они говорили до той минуты, когда Этери, вздыхая, сообщила Нуну тот омерзительный факт, что ее, Этери, муж ей изменяет и она, чем так жить, предпочла бы умереть.

Наша новелла начинается в тот момент, когда Этери закончила свою беспросветную исповедь и слово берет Нуну. Задача Нуну весьма непроста. Ей надлежит сказать подруге что-нибудь теплое, обнадеживающее, что исцелило бы ее сердечные раны, зажгло в душе огонек надежды, вернуло к жизни отчаявшуюся женщину.

— Разве можно так переживать? И разве к лицу это тебе, женщине с высшим образованием? Легко сказать, не принимай близко к сердцу — обидно ведь, я понимаю, но все же не так это страшно, как тебе кажется. У каждой второй замужней женщины — та же история. — Тут Нуну огляделась по сторонам и таинственно прошептала на ухо подруге: — Выродились мужчины. Такова жизнь, и ничего тут не поделаешь. Ты должна взять себя в руки и не терять достоинства. Ты вон говоришь: попадись она только, растерзаю, глаза выцарапаю, хочешь пойти к ней на работу и всем рассказать про ее поведение. Боже сохрани! У нее же стыда-то нет, был бы стыд, думаешь, она бы пошла на это? По-твоему, лучше будет, если ты не сумеешь сдержаться? Нет, милочка, во-первых, все об этом узнают, они все равно будут своим делом заниматься, а ты останешься с носом. Во-вторых, ты ей скажешь слово, она тебе десять, ты одно расскажешь, а тебе в ответ — вдвое больше, да еще похлестче. В-третьих, победит все равно она: вот, мол, значит, она меня боится, значит, я что-то собой представляю, раз она так разбушевалась, — это она про тебя будет думать. Задерет нос и сама же будет людям рассказывать: дескать, что я могу поделать, если ее муж меня любит; не уезжать же мне из-за этой Этери из города. Ты что, не знаешь, где мы живем? В Кутаиси чихнуть нельзя, чтобы соседи не услыхали. Наоборот, ты держись так, будто ничего не знаешь, будто не воспринимаешь всерьез. Кое-кто любит раздувать эти истории, придет к тебе, словно тебе же добра желает, — так, мол, и так говорят люди, пригляди, мол, за своим мужем. Вот кто тебе первый враг. Таких доброжелателей надо сразу же обдавать холодной водой. Ты так отвечай: разве кто-нибудь спрашивал у тебя совета? Какое мне дело, о чем досужие кумушки судачат! И прошу тебя, в другой раз не приноси мне таких вестей, не смеши, бога ради! У меня, скажи, своя семья, и я своих друзей и врагов сама знаю. Что ж мне, из-за каждой девчонки-бездельницы нервы себе трепать?

А все же что тебя так распалило, за что ты ей хочешь выцарапать глаза? У тебя же чудесные дети, неужели ты желаешь им беды? Она на тебя пожалуется (такие ничего не стыдятся), вот, мол, нанесла оскорбление прямо на улице, разбирайся потом с милицией. Мужа твоего, кстати, тоже по головке не погладят. Где он у тебя работает?

— В исполкоме.

— Тем более! Хочешь погубить отца своих детей! Там ведь, чтоб ты знала, до причин не доискиваются — что, да как, да почему. Пришьют аморалку, и будет твой муж сидеть дома. Или, в лучшем случае, на этом закончится его карьера. Ни о каком продвижении по службе не будет и речи. Все этим занимаются, только втихаря, поэтому все кажутся более порядочными, чем твой муж. Пусть только он попробует после этого с кем-нибудь заспорить — тут же одернут: ты, дескать, лучше о своем бесстыжем поведении подумай, а потом уж нас уму-разуму учить будешь.

Дам я тебе, милочка, один совет, хоть меня и не спрашивают: я, например, так и живу, дочери уже двенадцать лет, мы с мужем за все время слова громкого друг другу не сказали. Так вот, чем меньше ты будешь любить своего мужа, тем лучше. Помнишь Вахтанга Сандукидзе?

Этери, разумеется, помнила — Вахтанг Сандукидзе был самым красивым мальчиком в школе.

— Все ведь знали про нас с ним, он был в меня влюблен целых пять лет, и, врать не стану, я тоже его любила.

— А разве ты?..

— Нет. Ты не знала? Я не вышла за Сандукидзе. Чего скрывать, я его так любила, что полгода проревела, мой муж так и не понял, в чем дело. А тот долго еще ходил неженатый. Три года назад наконец женился на какой-то дуре из Окрибы. Я, как узнала, что он женится — в моем-то положении, какое мне, казалось бы, дело, — покрылась вся сыпью и два дня провалялась с высокой температурой, меня аж всю трясло. Недавно услыхала, что он развелся. А я-то знала, всегда знала, что не уживется он с женой. Вахтанг из тех ребят, что не созданы для семьи. Про нас с ним знали все. И родители были согласны. Я так нравилась его отцу, что тот носил в кармане мою фотографию и всем показывал: вот, мол, моя будущая невестка. А я прикинула как следует — и не пошла за Вахтанга. Я его так любила, что, скажи он грубое слово или погляди на другую, я бы не вынесла. Однажды на вечеринке мне не удалось с ним потанцевать, так я обревелась вся как ненормальная.

Даже теперь — ведь сколько лет прошло, — стоит встретить его на улице, как я становлюсь сама не своя, ноги заплетаются, не знаю, куда девать руки, иду как лунатик. Видно, не проходит, остается в сердце первая любовь… Он у меня и первый и последний, больше-то я никого не любила. Вышла замуж, и сейчас служба — рынок — дом, вот и весь мой маршрут.

— Вы друг с другом разговариваете? — невольно спросила Этери Манджавидзе.

— Нет, только здороваемся. Раньше он вообще избегал меня. Переходил на другую сторону улицы, если видел, что я иду навстречу. Я перед ним виновата была, ясное дело. Вчера обнимала, клялась в верности на всю жизнь, а назавтра вышла замуж за другого.

— А как это получилось?

— Мой муж — Нароушвили из Гегечкори, он жил по соседству, заканчивал пищевой, диплом писал, — прислал сватов. Я понятия не имела, что нравлюсь ему, он и сам виду не показывал. Приходил иногда посмотреть телевизор, болтал с моим отцом. Откуда мне было знать, о чем они разговаривали, ты же понимаешь, если человек тебя не интересует, на него и не глядишь. Как-то прихожу я домой, мама — еще жива была, бедняжка, — с отцом встречают меня в дверях. Вот, говорят, дочка, Нико Нароушвили просит твоей руки. Мне — смешно, какую, спрашиваю, ему руку, правую или левую? Отец нахмурился; негоже, говорит, тебе этого парня обижать, подумай хорошенько — завтра надо дать ответ.

Всю ночь я думала. Ворочалась в постели, как вертел на угольях. Взвешивала все «за» и «против». Выискала у Вахтанга Сандукидзе столько недостатков, что вышло — не только меня, вообще женщины недостоин мой Вахтанг. Сама понимаешь — семнадцатилетняя глупая девочка! На следующий день я заявила родителям, что согласна выйти за Нароушвили. У мамы ложка из рук выпала, а отец не удивился, подошел и поцеловал меня в лоб.

Расписались мы, сыграли свадьбу, и вот уже двенадцать лет как я жена Нико. И дай бог, чтобы у моей единственной дочери судьба сложилась так же, как у меня! Живем тихо, мирно. То, что имеем — за богатством в его положении не угнаться, — так это наше, нажитое. С голоду, слава богу, не помираем. Нико — человек неразговорчивый, два-три слова — и все. Люди ведь разные бывают. Иной раз приду домой, что-нибудь меня разозлит, так психану, что самой потом страшно делается, и думаю: будь Вахтанг моим мужем и посмей только я сказать такое Вахтангу, он бы всю посуду об мою голову перебил.

Любить-то его, по правде говоря, милочка, не люблю, но мы очень друг к другу привыкли, я даже представить себе не могу, чтобы моим мужем был кто-нибудь другой. Наверное, так лучше. Наверное, нельзя обожать собственного мужа. Из моих институтских подруг, что вышли замуж по любви, половина через год-другой развелась, а у другой половины дома такой мордобой, что врагу не пожелаешь.

И ни из-за чего я не убиваюсь. Запоздает — я спокойна, придет пораньше — с ума от радости не схожу. Пусть что хочет, то и делает, лишь бы я ничего не видела и не слышала. Да он и сам не охотник до женщин. Хороший семьянин, даже чересчур. За все время нашего супружества я ни разу его пьяным не видела. Знаешь небось, есть такие мужья — ползарплаты тратят на выпивку, а семья живет впроголодь. А мой всю получку до копейки приносит домой. Принесет, положит на стол. Если ему что понадобится, — зачем ему от товарищей отрываться, — скажет мне, я ему дам, а как же? Сам ведь заработал.

Вот так и живу, моя милочка. Я тебе все это к тому рассказываю, что не время нынче для любовных переживаний. Ни один из них не стоит того, чтобы из-за него глаза себе выплакивать. Надо слегка остудить сердечко, иначе исстрадаешься. Чего ты боишься? Дети у тебя прекрасные, смотри за ними и ни о чем другом не думай. Таких интрижек у твоего мужа еще немало будет.

Как я была права, что не вышла за Вахтанга! Он еще мальчишкой был, а женщины вокруг него как мухи вились. Муж-красавец? Боже упаси! Он мне всю жизнь отравил, уж я-то знаю. Я ему брюки, сорочку отутюжу, он в них потащится к другой, а вечером я снова принимайся за стирку-глажку. Нет уж, спасибо, такой любви мне тоже не надо. Дай бог здоровья моему мужу, вот за кого я спокойна; уверена, если треснуть его дубиной по голове, он-то мне сдачи не даст, семье не изменит, черное от белого, спасибо, отличать умеет, в карты играть не начнет и любовницы его мне семью не развалят.

Не прошло и года после этого разговора, как в семье Нароушвили случилось страшное несчастье. Нуну Багатурия удавилась.

Она даже письма не оставила, — так по крайней мере уверяли близкие, — а в предыдущие дни у нее не только не было никаких неприятностей, которые толкнули бы ее к самоубийству, но не было вообще ни малейшего повода для волнений.

Таким образом, причины самоубийства Нуну остались народу неизвестны.

Впрочем, даже если бы она оставила письмо, оно не могло быть единственным и наиболее достоверным источником для установления причин, побудивших Нуну покинуть этот мир.

Люди порою даже в своих последних словах бывают неискренними.

Перевод А. Златкина