Лабиринт

Глава 15 Мы тут мимо проходили.

Самое забавное — если это слово вообще уместно здесь — заключалось в том, что я наивно полагал, будто опасность поджидает нас исключительно в глубине тоннеля. Я ожидал, что кротиксы дадут нам хотя бы углубиться на несколько сотен метров вниз, чтобы, так сказать, не могли сбежать. Да только напали они, прежде чем пересекли незримую грань их владений.

Как же я ошибался.

Эти твари не стали ждать. Они набросились на нас в тот же миг, едва мы сделали первые шаги во тьме подземелья.

И, клянусь, это были не просто кротоскверны. Так небрежно описываемые магом «Копай».

Перед нами всплыли из мрака создания, словно сошедшие с полотна безумного художника. Гигантские крысы, но с когтями, словно у кротов — длинными, изогнутыми, бритвенно-острыми, каждый не меньше двадцати сантиметров. Их морды, вытянутые и усатые, подёргивались, улавливая малейший запах. Глаза, мутные и подслеповатые, сверкали в темноте, а огромные уши ворочались, улавливая каждый шорох. Брюхо — выпяченное, обвислое, хвост — длинный, гибкий, которым они ловко били, как хлыстом.

Ростом они не уступали гоблину, а некоторые и вовсе возвышались над ним на голову.

И тогда наш Пуф, обычно невозмутимый, внезапно преобразился. Яростный, стремительный, как вихрь, он рубил эти мерзкие морды, отсекая головы одним точным ударом. Будто каждая из них лично его оскорбила.

Так началась наша охота.

Или — охота на нас. Тут как посмотреть.

— Пуф, глянь-ка, вот тебе экземплярчик повыше! — крикнул я, указывая на очередного кротикса, выскочившего из тьмы с дубиной наперевес.

Мог бы прожечь его молнией — одним движением пальцев. Но зачем лишать товарища удовольствия? Гоблинш поблизости не наблюдалось, а мужская натура требует разрядки. Пусть отрывается по полной.

Грохотун, словно разъярённый медведь, с рёвом бросился на новую жертву. Ловко увернувшись от когтистых лап, он в прыжке взмахнул клинком — и голова твари покатилась по каменному полу. Его лицо озарилось дикой ухмылкой, будто он только что нашёл смысл жизни.

Бренор, неумолимый, как жнец на поле боя, прорубал себе дорогу, оставляя за собой только лужи тёмной крови. Вейла же даже не сдвинулась с места — враги сами набегали на неё, словно гибельные мотыльки на пламя.

А вот Аэридан в схватку не вмешивался. Его пыльца в подземелье оказалась бесполезной, а биться рогом он величественно отказался — мол, и так справляемся.

Но больше всех поразил меня Забегайлов.

Он стоял в эпицентре кровавого хаоса, абсолютно невозмутимый, наблюдая, как кости поверженных тварей вырываются из плоти и вонзаются в ещё живых, словно костяные дротики. Время от времени он менял артефакты в руке, а с ними — и стиль боя.

А потом… Спустя полчаса бойни трупы начали взрываться.

Хорошо хоть, осколки костей нас не задевали — будто невидимый барьер прикрывал нас. Но вот кишки и кровь летели во все стороны без разбора. Вскоре все мы были перепачканы так, что запах от нас стоял хуже, чем от гниющей падали.

Все, кроме меня. Хе-хе.

Я успел облачиться в доспех из сгущённых молний ещё до того, как первый кротикс разорвался рядом с Вейлой.

Волчица, конечно, рвала и метала — рычала так, что стены дрожали. А Санчес, отойдя на шаг подальше от разъярённой воительницы, лишь сухо бросил: «Простите».

Крылатый фамильяр, не успевший укрыться под защитой моего молниевого доспеха, теперь яростно сквернословил на чистейшем русском, от всей души отряхивая крылья от липкой крови и сомнительных органических останков. Его изысканные ругательства, адресованные мне и Санчесу за недостаточную защиту, могли бы посрамить даже самого отъявленного матроса с портовых доков.

— Что-то у меня уши не на шутку разгорелись, — с наигранной невинностью произнёс седовласый артефактор, когда последняя волна тварей отхлынула и мы получили передышку. — Вейла, я же принёс извинения. Может, хватит уже осыпать меня проклятиями?

— Это не она, а я тебя костерю! Ужасный ты человек! — прошипел Аэридан, с яростью подлетев к старику и вонзив копыто прямо ему в нос. Ах да, мы же забыли их познакомить. Санчес, явно не ожидавший такого поворота, поспешно отпрянул, но споткнулся о бесформенный труп кротикса и грузно плюхнулся на землю.

— А ты кто такой? — растерянно пробормотал он, потирая ушибленный локоть.

— Я должен был предстать перед тобой воплощением небесной благодати — лучезарным, ослепительным, совершенным творением! — бушевал пегарог, чьи тщетные попытки привести в порядок оперение пока оставались безуспешными. — А теперь я — не более чем окровавленный пух с крыльями, воняющий, как гниющий труп! И всё из-за тебя! И твоих убогих поделок!

Он яростно тряхнул гривой, искры негодования буквально сыпались из его глаз.

— Кто, спрашивается, так руну крови изображает? Косая, как твой старческий нос! А взгляни-ка на руну ветра, — резко стукнул копытом по основанию артефакта, — ты что, в старости совсем зрение потерял? Половина руны стёрта! Вот кишки и летели куда ни попадя!

Его крылья, ещё недавно белоснежные и сияющие, теперь представляли жалкое зрелище — перья слиплись от густой крови, бурые подтёки покрывали бока, а вся его гордая стать дрожала от ярости. Казалось, ещё мгновение — и он вспыхнет, как живое воплощение божественного гнева.

— А-а-а! Как мне теперь снова стать чистым?! — вопил он, обращаясь к артефактору.

— Знакомьтесь, — вмешался я, подходя ближе. — Это мой друг и фамильяр — Аэридан.

Санчес вскочил на ноги, мгновенно забыв о боли в локте, и уставился на небольшого, но чрезвычайно громкого коня.

— Чтоб мои руны потухли! Божественный фамильяр… Но вас же больше нет в этом мире! Вы же покинули Керон?

— Покинули-покинули, да вот вернулись, — язвительно отрезал пегарог, выпячивая грудь.

— Какова твоя истинная сила? Кто твой прародитель? Умеешь ли трансформироваться? Ты разбираешься в рунической магии? — засыпал его вопросами старик, глаза которого горели неподдельным интересом. Полностью игнорируя все его потуги возмутиться.

— Так, хватит! — резко прервал я, вставая между ними. — Потом продолжите. Нам пора двигаться.

Тоннель ждёт.

«Mundatio Instantanea», — бросил я заклинание, и вмиг вся скверна — кровь, внутренности и прочая мерзость — осыпалась с его божественной тушки, словно сброшенная пелена. Крылья вновь засияли девственной белизной, тогда как сам он оставался нежно-розовым, будто утренняя заря.

— И когда ты собирался это сделать? — возмущённо фыркнул фамильяр, грациозно подлетая ко мне.

— Хочешь, верну как было? — приподнял бровь я.

— Благодарю покорно, воздержусь, — отрезал он, нервно встряхивая гривой.

Повернувшись к остальным, я застал картину: спутники стояли, переводя дух, пока мы предавались пустословию.

— Все целы? — окинул я их оценивающим взглядом. — Раны? Порезы? Кому нужна помощь?

После беглого самоосмотра последовали отрицательные кивки.

— Отлично. Двигаемся.

— Кай, откуда у тебя эта диковина? — неугомонный старик поспешил за мной, бодро вышагивая в ногу, будто сбросил пару десятков лет. Казалось, любопытство подействовало на него сильнее эликсира молодости.

— Из яйца, — пожал плечами я.

Его пальцы лихорадочно достали подаренный мной блокнот, и он принялся строчить, едва успевая за моим шагом:

— Какое оно было? Как выглядело?

Поскольку атаки пока не предвиделось, я не стал отмалчиваться, видя его искренний исследовательский пыл.

Продвигаясь вглубь тоннелей под столицей, мы преодолели около километра, постоянно выбирая путь, ведущий в самые недра.

— А расскажешь, где нашёл это яйцо? — не унимался старик.

Пришлось поведать ему историю об обелисках, ином мире, сокровищнице и прочих чудесах. Бренор, поклявшийся более не возвращаться в горы и принёсший магическую клятву верности, замедлил шаг, прислушиваясь. Он, как и Вейла с Грохотуном, многого не знали, ну не хотел я сильно распространяться, но теперь можно было. Клятву они не нарушат. Да и не чувствую я в них гнили. Кстати, потому разведку доверили нашему крылатому скауту, пока остальные внимали моему рассказу и размышлениям.

— Невероятно! — воскликнул Забегайлов, сверкая глазами. — А тот артефакт, что достался тебе от стража, — позволишь изучить?

— После возвращения, — пообещал я.

— Разумеется! — легко согласился он, бережно убирая драгоценные записи.

— Кай, ты ничего не слышишь? — голос Вейлы прозвучал натянуто, словно струна перед разрывом. Она резко остановилась, втянув воздух через ноздри.

Я замер, прислушиваясь к тишине. И сквозь гул собственного дыхания уловил нарастающий рокот, катящийся за нами по тоннелю, словно предгрозовой гул.

— Дружище, слетай, глянь, что там, — бросил я, и пегарог, не удостоив ответом, метнулся в темноту.

Но уже через мгновение он нёсся обратно, будто за ним гнались сами демоны. Проносясь мимо, он лишь рявкнул:

— Спасайтесь, если жизнь дорога!

И исчез впереди с такой скоростью, что воздух захлопнулся за ним, как порванный парус.

Мы переглянулись — и бросились вслед. Если уж он бежит, значит, там нечто похуже смерти.

Как ни старались мы ускориться — Санчес, к удивлению, бежал впереди, будто ветер. Гном и гоблин восседали на спине Вейлы, а я, пропуская по жилам разряды молний, летел, оставляя за собой синеватый след.

Но грохот нарастал.

Настигнув фамильяра, я крикнул на бегу:

— От чего, чёрт возьми, мы бежим?!

— Без понятия! — прохрипел он, не сбавляя хода. — Но оно огромное, страшное, и зубов у него больше, чем у Генриетты!

Этого сравнения хватило, чтобы количество энергии, вложенной в мышцы, я увеличил втрое.

— А ещё оно меня видит! — добавил он и резко рванул вправо.

За поворотом тоннель обрывался вниз. Я обернулся — и тут же пожалел.

То, что я увидел, не понравилось мне настолько, что я мгновенно обогнал и Санчеса, и Аэридана.

— БЕГИТЕ, ГЛУПЦЫ, ИНАЧЕ ОНО ПРОГЛОТИТ НАС ЦЕЛИКОМ!

За нами гнался… червь. Да, это точно червь.

Чудовище, заполняющее собой весь тоннель. Его пасть — это был кошмар, воплощённый в плоти: кольца острых зубов, вращающихся, как жернова, готовые перемолоть всё на своём пути. Словно гигантский бур, пробивающий землю.

Была слабая надежда, что он не сможет взять поворот — но чудовище, словно искусный дрифтер, лихо вписалось в изгиб, не сбавляя скорости.

Первыми исчезли в его пасти наши трое. Затем он проглотил Санчеса и Аэридана.

Но на этом он не остановился.

Он продолжал гнаться за мной.

И я бежал. Бежал так, как не бегал никогда.

Я мчался, словно гонимый самим ураганом, оставляя за собой искрящийся след. Со стороны, наверное, напоминал того самого Флэша — только вместо красного костюма на мне плясали молнии, разрывая тьму. Мысли путались, но одна сверлила мозг невыносимо остро:

«Из-за меня погибли все...»

Нет.

Я не позволю.

Резко развернувшись, я встал на пути чудовища, сжав кулаки до хруста. Электричество закипело в жилах, готовое вырваться наружу.

— Я — маг тьмы и молний! — прогремел мой голос, сотрясая стены тоннеля. — Таких, как ты, я на крючок натягивал! Я тебя...

А-а-м.

Мир на миг погрузился во тьму. Хорошего в этом было только одно — он проглотил меня целиком, не удосужившись пережевать.

— «Ну ты и оптимист, Евгений», — мелькнуло в сознании, но пофилософствовать не удалось.

Если бы не защитный барьер, камни, носящиеся в желудке червя, размолотили бы меня в фарш. Я кувыркался, словно Пиноккио в брюхе кита, безуспешно пытаясь встать на ноги. Чудовище не останавливалось, стремительно несясь куда-то вниз, глубже в недра под Адастрией.

— Думаешь, это всё? — Бум! Камень влетел в голову, заставив её дёрнуться. Доспех смягчил удар, но звон в ушах остался. — Сейчас я тебе... — Бум! Ещё один камень, теперь в живот. — Нет, чёрт возьми, ты... Бац-бац! Два удара в спину, и я, кувыркаясь, приземлился на пятую точку.

Тьма сгущалась. Камни летели со всех сторон. Но я уже не чувствовал страха — только ярость, горячую, как расплавленная сталь.

— Всё. Ты меня достал.

Пальцы сомкнулись в знакомом жесте, и мир вспыхнул ослепительным светом. Остальное уже не имело значения.

Собрав волю в кулак — а сделать это было непросто, когда тебя швыряет из стороны в сторону в желудке гигантского червя — я начал творить заклятья, позаимствованные из запретного гримуара Морвенс. Уж эта ведьма знала толк в искусстве причинять страдания.

— "Nox Lancea"!

Из моего тела вырвались десятки, сотни тончайших игл тьмы, пронзивших плоть чудовища, словно бумагу. Они мгновенно расширялись, разрывая ткани изнутри, раскрывая раны, которые не могли затянуться.

Червь взревел — глухой, сдавленный звук, полный боли и ярости. Он забился, стараясь выплюнуть меня, но иглы, словно якоря, держали его изнутри. Я впился в него, как морской ёж, не давая ни шанса на спасение.

— Думаешь, это всё? — мои губы растянулись в зловещей ухмылке. — Ох, как же ты ошибаешься. Я отомщу за всех. Ты будешь корчиться в агонии, пока не умрёшь.

Я начал плести новое заклятье, но чудовище, почуяв угрозу, попыталось зарыться глубже, вдавливая меня в землю, чтобы раздавить. Оно яростно вгрызлось в камень, обрушивая тонны породы себе в глотку.

Но мои иглы тьмы не так-то просто сломать.

— Ха-ха! — мой смех, полный мрачного торжества, заставил его содрогнуться. В ответ он лишь удвоил усилия, но уже было поздно.

— Oblivio Sanguinis!

«Забвение крови» — одно из самых отвратительных заклинаний, что я вычитал. Я бы никогда не использовал его на разумном существе... Но это — не разумное. Это — чудовище.

Кровь червя начала испаряться, его плоть иссушалась, трескаясь, как пересохшая глина. Боль, которую он испытывал, должна была быть невыносимой — он бился о стены, извивался, но освободиться от меня не мог.

И тогда, словно вишенку на торт, я произнёс последнее заклятье:

— Nox Devorans!

Тьма хлынула из меня волнами, превращая внутренности червя в чёрную жижу. Плоть распадалась, зубы крошились, а сам он, ещё живой, чувствовал, как его пожирает абсолютная пустота.

И в этот момент я ощутил невесомость.

Мы падали.

Похоже, в своём безумии червь прорыл слишком глубоко, наткнулся на пустоту, а я, отвлекая его, лишил его последнего шанса остановиться. Теперь нас ждала только бездна.

Гра'ахакс шествовал в зал поклонения, где его уже ждала королева. Сегодня должен был свершиться День Пополнения — и ничто в этом мире не могло помешать священному обряду. Когда он переступил порог зала, его внимание привлекла странная дрожь, исходившая от Реликвии — огромного столба, возвышавшегося в центре пещеры и терявшегося в темноте сводов. Она вибрировала с необычной частотой, словно предчувствуя нечто великое. За всю свою долгую жизнь шаман не помнил, чтобы священный монолит вёл себя так.

Это могло означать только одно — скоро появится новое потомство. Многочисленное, сильное. И тогда они, наконец, смогут вырваться на поверхность, чтобы добыть достаточно пищи. В последнее время её катастрофически не хватало, и приходилось жертвовать даже сородичами, кормя их королеве за малейшие провинности.

Сегодня в зале собрались все, кто обладал хотя бы проблеском разума. Когда Гра'ахакс появился перед ними, все взоры устремились к нему, полные надежды и благоговения.

— Дети мои! — его голос, хриплый и полный власти, разнёсся под сводами пещеры. — Сегодня наступает наше будущее! День, когда наши брюха будут полны, а добыча сама станет падать к нашим ногам! Вы станете сильными, могучими, и весь мир на поверхности склонится перед нами! Мы возьмём то, что принадлежит нам по праву, и насытимся их плотью!

Восторженные вопли сородичей оглушили пещеру, эхом отражаясь от каменных стен.

— Узрите мощь Столба, что дарует нам новых братьев и сестёр!

Королева затрепетала, её огромное тело содрогнулось, и с него начали отваливаться комки, готовые стать новыми личинками. Но в этот момент со сводов посыпались первые крошки земли.

Потом — камни.

Потом — глыбы.

Свод треснул с оглушительным рёвом, и огромные обломки обрушились вниз, круша, давя, стирая в кровавую кашу десятки, сотни кротиксов.

Гра'ахакс стоял, окаменев от ужаса, видя, как гибнет его народ.

И он знал, кто виноват — Скребущий Голод. Он пришёл.

Шаман замер, охваченный необъяснимым трепетом. Странно... — пронеслось в его сознании. Он никогда не заходил в наши чертоги. Эти просторные пустоты сбивали его с пути, заставляли бесноваться от ярости. Его стихия — поверхность, мягкая почва под открытым небом. Что же заставило его...

Мысли оборвались, когда в зияющем провале свода показалась ужасающая морда Скребущего Голода. Чудовище падало вниз, извиваясь в предсмертных муках, и вид его поверг шамана в оцепенение. Тело исполина, некогда твёрдое как камень, теперь было изъедено гноящимися язвами, сквозь зияющие раны просвечивали внутренности, поражённые странным разложением. Даже в падении древнее существо понимало — оно принесло с собой нечто ужасное.

С грохотом, сотрясшим пещеру, червь рухнул на дно зала — и разлетелся на тысячи черных брызг. Каждая капля мерзкой субстанции, попадая на кротиксов, мгновенно превращала их в ходячих мертвецов. Плоть разлагалась на глазах, кости чернели и крошились. В считанные мгновения священный зал превратился в ад — обезумевшие от ужаса сородичи метались, заражая друг друга, их вопли сливались в единый жуткий гул.

Но настоящий кошмар был ещё впереди. Останки Скребущего Голода внезапно взорвались, разметав куски гниющей плоти по всей пещере. Один из поражённых кусков плоти угодил в королеву — повелительница кротиксов забилась в смертельной агонии, её вопль пронзил подземелье.

Сквозь клубы чёрного дыма шаман разглядел странную фигуру — существо с поверхности, над которым кружил светящийся шар. Прищурив свои подслеповатые глаза, вождь признал в нем мага — того самого, кто победил Скребущего Голода. Теперь же в тело человека врезался сгусток энергии, заставив его бешено метаться и кричать от боли. Стоп нет. Это не боль. Он кричит… Восторг?! Почему? Как?

Тогда же из разлагающегося тела королевы вырвался новый энергетический шар и вновь ударил в мага, а его крики стали ещё ужаснее. Точнее, восторженнее. Его белые зубы… Он увидел даже на таком расстоянии, как он маг довольно скалился.

Окинув взглядом этот апокалипсис, Гра'ахакс понял — конец наступил. Конец его народу, конец вековому гнезду, конец мечтам о господстве. Развернувшись, старый шаман бросился прочь, спасая свою жизнь, пока смерть не настигла и его.