Лабиринт

Глава 16 Плата

Возрождение из праха

Как только я осознал, что падение закончилось, мои пальцы уже выписывали в воздухе сложные руны, а губы шептали древние слова проклятия.

"Fractura Nox!" — громовым голосом прогремело заклинание, и пространство вокруг затрещало, будто хрупкое стекло. Тёмная энергия хлынула из образовавшихся трещин, разрывая остатки червя на клочья. В тот же миг в мою грудь врезался шар с "Экспириэнцом", и я почувствовал, как мой магический источник расширяется, наполняясь новой силой.

Стоя посреди кишащего моря внутренностей, среди обрывков плоти, которые не смогла уничтожить моя магия (ведь чудовище действительно было колоссальных размеров), я внутренне закричал от ярости и отчаяния. Они погибли. Все. И по моей глупости.

На меня накатила такая злоба, что и словами не описать.

— Ну что, скотина проклятая, подавилась? Не ожидала такого конца, тварь ползучая? — с ненавистью пнул я окровавленный кусок плоти, чувствуя, как горечь подступает к горлу.

Но испытания на этом не закончились. Едва я успел перевести дух, как в меня врезался ещё один энергетический шар, чуть слабее предыдущего, но всё равно мощный. В общем, мой источник магии увеличился на пять процентов. За последний месяц, благодаря магическим монстрам, я получил целых восемнадцать процентов к объёму своего истопника. Неплохо, не правда ли? Хотя... если бы мой учитель убил это существо, вряд ли он получил бы столько. Со мной действительно что-то не так. И это "не так" мне начало нравиться всё больше.

Вдруг один из огромных кусков гниющей плоти рядом со мной шевельнулся. Я уже приготовился испепелить его объединённой силой молнии и тьмы, но в последний момент остановил заклинание. Из-под кровавого лоскута, снимая камень с моего сердца, один за другим начали выползать все мои спутники.

Они предстали передо мной, измазанные в странной вязкой субстанции, явно не принадлежавшей червю. Природа этого вещества оставалась для меня загадкой, но я прекрасно понимал, о чём кричит Аэридан.

— Вы только взгляните на мои крылья! — неистовствовал пегарог, тряся перепачканными перьями. — Это же... нет, даже сравнить не с чем! Санчес, какого хрена? Опять использовал какую-то древнюю поделку? Ту, что собирал в юности из подручного хлама?

— Разве его артефакт не спас нам жизни? — вступилась Вейла, снимая жижу с волос. При этом внешний вид её сейчас был идеальным, артефакт, сохраняющий платье, не дал его замарать. А вот сама она, да, выглядела немного грязненько.

— Я этого и не отрицаю! — фыркнул фамильяр, нервно вышагивая по кровавой жиже. — В этом он молодец. Но зачем, скажите на милость, нужно было применять субстанцию, которую теперь не отмыть? Я даже взлететь не могу!

Его монолог прервался, когда сверху с глухим шлепком свалился труп кротикса, тело которого разъедала чёрная дрянь. Пуф мгновенно оказался рядом, отшвырнул тушку и помог другу отряхнуться.

— Ненавижу это! Хочу барьер, как у Кая! — продолжал бушевать Аэридан, тщетно пытаясь очистить крылья. — Почему мне недоступна такая защита?

— Прости, друг, но других мгновенно затвердевающих составов я не знаю, — развёл руками старик. — Эту субстанцию используют шахтёры при обвалах. А насчёт твоего развития... это уже вопрос к Кайлосу.

Повернувшись ко мне, артефактор с неподдельным изумлением в голосе спросил:

— Что здесь, собственно, произошло?

— Я думал... что потерял вас всех, — мои губы дрогнули в робкой улыбке. — Решил, что остался один. И тогда... применил запретную магию. Ту, что хранится для крайних случаев.

— С червями-то всё ясно. Я не об этом. А вот об этом, — провёл он указательным пальцем по площади, усеянной мёртвыми кротиксами.

— Да я и сам не в курсе, — растерянно развёл я руками, лишь теперь оглядевшись по-настоящему.

Картина открылась поистине апокалиптическая: вокруг, насколько хватало глаз, лежали тысячи трупов кротиксов, их тела покрывала та же чёрная субстанция, что и нас. Казалось, сама смерть прошлась по этим пещерам, оставив после себя одну тишину и разложение.

И тут до меня наконец дошло. Заклинание, что я применил, перекинулось на них. Слава небесам, оно не коснулось моих близких. В ином случае горечь утраты сокрушила бы меня.

— «Mundatio Instantanea», — произнёс я, плетя заклинание очистки ещё несколько раз, когда мы наконец выбрались из зловещей лужи. Бытовая магия — вещь незаменимая: в мгновение ока она избавляла нас от следов битвы, возвращая одеждам безупречный вид. Как по мне, лучшее применение магии в этом мире.

— Кайлос, ты ведь понимаешь, что владеть этим заклинанием на таком уровне — удел магистров?

— Разумеется. И, предугадывая твой следующий вопрос, скажу: да, я двухстихийник. Тот самый, о ком слагают легенды. Надеюсь, ты осознаёшь, почему я прошу хранить это в тайне? Клятвы, данные тобой, и без того крепки как сталь. Но всё же я бы попросил не болтать.

— Осознаю и принимаю. Какие стихии покорны тебе?

— Молния и тьма. Ну а бытовая магия… даётся мне без усилий.

— Ошибаешься, называя её "бытовой". Невежда, придумавший это название, недостоин был носить мантию мага. Такая магия использует нейтральную энергию — ту же, что и при создании артефактов.

— Привычка, — усмехнулся я. — Я знаю её природу. Не одну книгу поглотил на эту тему.

— Теперь-то мне всё ясно, — он весело хмыкнул. — А то ломал голову: кто тебе заполняет артефакты, откуда в твоей одежде вечная безупречность, как успеваешь готовить сотни яств, оставляя кухню в безукоризненном порядке…

— Чистоту я люблю, — проговорил я, ощущая, как магия струится между пальцами, смывая малейшие следы скверны.

— «Великий Наковаль»! — внезапно раздался взволнованный голос. Бренор, словно разъярённый медведь, копошился в останках требухи, разбрасывая кровавые ошмётки. — Куда ты подевалась?!

— Что потерял? — спросил я, уже догадываясь.

— Секиру! — выпалил он сквозь зубы, но уже через мгновение его тон сменился на ликующий. — А, вот же ты! Отшвырнув очередной кусок плоти, он извлёк своё оружие и стремительно приблизился ко мне.

— Друг, очисти её… Умоляю. Меня можешь оставить как есть, если силы на исходе, но её… — Его голос дрогнул, словно речь шла о живом существе. — Не вынесу, видя её в таком виде.

Лёгкий взмах руки — «Mundatio Instantanea» — и в следующий миг горец и его секира засияли, будто только что выкованные.

— Источник расширился так, что самому не верится, — усмехнулся я. — Могу хоть сотню раз сотворить подобное.

— Откуда?! — воскликнул Санчес, но тут же сообразил. — А-а-а, червь…

— Не только. Королева кротиксов добавила к этому щедрую «вишенку». Теперь отсюда могу телепортироваться километра на три, а то и дальше.

— Читал я о подобных тебе, — задумчиво проговорил он. — Так что проверь — возможно, это не предел. Ходили слухи об одном маге, способном за день совершить десяток прыжков по пятьсот километров.

— Именно поэтому, — тихо отозвался я, — если хочу дожить до подобного могущества, лучше помалкивать о своих возможностях.

Мы осторожно продвигались к обелиску, обходя разбросанные в беспорядке тела. С каждым шагом я ощущал, как под ногами дрожит земля, а в воздухе вибрирует странная энергия, исходящая от древнего монолита. В сравнении с тем обелиском, что мы нашли в недрах Железных гор, этот казался исполинским — мрачный, величественный, подавляющий своим безмолвным величием.

Его поверхность, матовая и гладкая, словно выточенная из самой ночи, не несла на себе ни рун, ни кристаллов, ни каких-либо других отметин. Совершенно пустая со всех четырёх сторон, она отражала свет странным, неестественным образом, будто поглощая его и не желая отпускать.

— Большой брат, — прикрывая копытом раздувающиеся ноздри, глухо пробурчал Аэридан. — Может, ускоримся? Воздух здесь... Я уже чувствую, как начинаю им пропитываться. Может поторопиться? Давай активируй, и погнали.

— Да мне-то откуда знать, как это сделать? — ответил я, продолжая обходить монумент, уже в третий раз совершая полный круг, когда неожиданно Грохотун сделал шаг вперёд, преграждая мне путь. Оказалось, таинственная горошина, дарованная ему стекляшками, открыла в нём не только недюжинную силу и знание древних наречий, но и способность видеть то, что скрыто от обычных глаз.

— Ну что, Пуф? — спросил я, наблюдая, как он проводит ладонью по гладкой поверхности. — Давай, спасай нас.

Сначала его движения были неуверенными, но постепенно пальцы начали выводить в воздухе чёткие траектории, а голос, вначале тихий и прерывистый, набирал силу с каждым словом:

— «Да будет принесено в жертву воспоминание, запечатлённое на пергаменте сердца. Когда пламя искренней потери окрасится в синеву, из пепла явится утраченный фрагмент».

Я задумчиво провёл рукой по подбородку.

— Очень интересно, но ничего не понятно.

Тогда гоблин повернулся ко мне и, закатив глаза, пояснил:

— Нужно сжечь собственное воспоминание. Буквально — записать его на бумагу и поднести его к обелиску.

Если жертва искренна, огонь станет синим, и фрагмент появится в пепле. Так понятно?

— Так понятно, — улыбнувшись, я кивнул и потреплю его по голове. — Спасибо за пояснение.

— Что ж, давайте запишем, — в голосе моём звучала решимость, хотя сердце сжималось от предстоящей потери. Какое воспоминание я готов был принести в жертву? И не станет ли эта утрата слишком дорогой платой?

Я опустился на колени у подножия исполинского обелиска, его матовая поверхность, холодная как сама вечность, будто впитывала окружающий свет. Дрожащей рукой достал из походного пенала пергамент и перо, застыв в мучительном раздумье. И тут меня осенило. Можно же отдать то, что я очень хочу забыть. Так-с, и кого из своих демонов я готов отпустить?

Перо само поползло по бумаге, выводя строки о том дне в Прибрежном — о бледном лице Томикуса, о его расширившихся глазах, о том, как магия воды вдруг стала беспомощной перед моей молнией. Пять лет? Нет, целая жизнь прошла с тех пор, но рана в душе не затянулась. Всё-таки я мог избежать того убийства, и оно нет-нет да всплывало в памяти. Забыть его будет невероятной удачей.

Поднявшись, я с силой прижал листок к ненасытной поверхности монолита. Мгновение — и бумага вспыхнула синим пламенем, лизавшим мои пальцы, но не причинявшим боли. Когда огонь угас, на ладони остался пепел, странным образом сложившийся в зловещий узор — стилизованное изображение кинжала, но необычного, а из молний, вонзающегося в горло.

Большой Пуф вдруг резко подошёл к монументу и ткнул пальцем в точку на обелиске. Камень ответил вспышкой, явив фрагмент, зеркально повторяющий пепельный рисунок на моей руке.

— Значит, каждый должен пройти через это? — спросил я, но в ответ услышал не знакомый скрипучий голос, а какой-то древний, полный нечеловеческих обертонов. Непроизвольно отпрянув, я вгляделся в лицо товарища:

— Ты... Грохотун, с тобой в порядке? — забеспокоился я. Уж больно странно он выглядел.

Гоблин моргнул, и странный блеск в его глазах исчез:

— Да, всё нормально, — ответил он уже своим голосом.

Но я-то знал — нормального здесь не было ничего.

Аэридан, примостившийся на камне, зашевелил ушами:

— И что же ты принёс в жертву? Надеюсь, не наше знакомство?

— То, о чём жалею всю жизнь. Убийство, которого можно было избежать, — не поддержал я шутливого тона.

— Странное избавление, — заметил Санчес, — если ты до сих пор помнишь от чего хотел избавиться.

Я провёл рукой по лицу, чувствуя, как пепел воспоминаний въелся в кожу:

— Видимо, в этом есть какой-то подвох. Но разгадка придёт после того, как все совершат свой выбор. Мне так думается. Ну не бывает всё гладко. Наверняка что-то да будет не так.

Воздух вокруг сгустился, наполняясь тревожным ожиданием. Каждому предстояло отдать монолиту часть своих воспоминаний — вопрос только в том, что заберёт он взамен...

Гоблин медленно обходил наш небольшой отряд, его необычно ясные глаза изучали пепельные узоры на ладонях (копытах) каждого. Казалось, он видел сквозь плоть, прямо в душу. Подойдя к исполинскому обелиску, он начал касаться его поверхности в разных местах — и каждый раз камень отвечал вспышкой, проявляя новый фрагмент мозаики.

— Дело сделано, — произнёс он задумчивым тоном, в котором звучали отголоски чего-то древнего и нечеловеческого. — Теперь каждый должен подойти к своему знаку и прикоснуться к нему.

Вопросов не последовало. Мы все уже поняли — в нашем товарище говорил не прежний Пуф, а что-то... Или кто-то... Гораздо более древнее. Возможно, сам обелиск обрёл голос через его уста. Да, скорее всего, так и есть.

И стоило нам всем коснуться, как в наших сознаниях раздался голос, подобный раскату грома среди ясного неба:

— «Вы принесли в жертву то, от чего хотели избавиться. Но в этом мире за всё приходится платить. Вашей монетой станет либо частица души, либо самое дорогое воспоминание. Искренность спасёт вас. Обман обратит в пепел».

Я заметил, как содрогнулся Бренор, его могучая рука непроизвольно сжала рукоять секиры. Даже его легендарное бессмертие казалось здесь бесполезным. И что-то мне подсказывают, что так и есть.

А в моей душе уже поднималось то самое воспоминание — драгоценное, болезненное, такое хрупкое. Слёзы предательски застилали глаза. Как я мог отдать это? Как вообще можно было сделать такой выбор?

Москва. Восьмое июня две тысячи шестого года.

Шесть лет. Мой день рождения. Целых шесть лет жизни — целая вечность для ребёнка, только начинающего познавать мир. Я проснулся от божественного аромата, плывущего из кухни — сладкого, маслянистого, праздничного. Босые ноги сами понесли меня по прохладному линолеуму, и я застыл в дверном проёме, наблюдая, как отец, широкоплечий и улыбчивый, ловко переворачивает на сковороде золотистые ломтики батона. Сахарная пудра, как первый снег, оседала на ещё хрустящие гренки.

Мамин халат висел на вешалке одиноким призраком ночной смены — она должна была вернуться с минуты на минуту. А пока мир состоял только из нас двоих, и телевизора с потрескивающим динамиком, где шли «В зоне особого внимания», и головокружительного аромата детского счастья.

Я бредил ВДВ — этими небожителями в голубых беретах, и отец, смеясь, называл меня «наш будущий десантник». Гренки таяли во рту, а первый в жизни глоток кофе — крепкого, с густой пеной, о котором мы с отцом поклялись молчать — обжёг горло горьковатым восторгом. (Следующую чашку я украдкой пригублю лишь через пять лет, стащив у задумавшегося учителя физики, но это уже другая история.)

После завтрака мы отправились на рыбалку — наш мужской поход. Клёв был отменным, но весь улов мы тут же отпускали обратно в воду, прекрасно зная, что мать в ужасе взмахнёт руками при виде даже самой мелкой плотвы. Потом был тир, где отец с первого выстрела сбивал все мишени, а я получил заветный пистолет с пистонами — настоящий, взрослый!

Но не подарки сделали этот день бесценным.

На обратном пути, когда солнце уже клонилось к закату, я попросил отца купить мне мяч. Обычный резиновый мяч, чтобы гонять во дворе. Он улыбнулся, потрепал меня по стриженым волосам и сказал: «Купим в следующий раз, сынок».

Этого «следующего раза» не случилось.

Я открыл глаза, и слёзы, горячие и солёные, покатились по щекам. Оглядевшись, увидел, что не одинок в своём горе — Санчес отвернулся, сжимая кулаки, Вейла беззвучно всхлипывала, даже непробиваемый Бренор смахнул с ресниц какую-то соринку. А моего фамильяра гладил Большой Пуф, при этом жалобно скуля, прижимаясь своим лбом ко лбу Аэридана.

Обелиск требовал самую дорогую цену — не просто болезненное воспоминание, а то, что составляет саму душу. Последний день настоящего детства. Последний рассвет, когда мир ещё казался простым и безопасным.

«Прощай, папа», — прошептал я, отпуская дрожащую руку от холодной поверхности монолита. В тот же миг я забыл свой самый лучший день рождения и то, когда убил человека из-за золота.

Когда последняя ладонь оторвалась от поверхности обелиска, мир взорвался ослепительной вспышкой. Казалось, само пространство сжалось в точку, а затем развернулось обратно с чудовищной силой, втягивая нас в пульсирующую воронку. Я ощутил, как реальность распадается на молекулы, а сознание ускользает в темноту.

Первое, что предстало перед моими глазами, когда сознание вернулось, было небо. Но не привычное голубое полотно родного мира, а странное, мерцающее фиолетовое безбрежье, по которому плыли перламутровые облака. От неожиданности я попытался резко подняться, но жестокий удар головой о металлические прутья вернул меня в горизонтальное положение с болезненной ясностью.

Стиснув зубы от боли, я осторожно ощупал набухающую шишку на лбу и огляделся. Мои спутники лежали без сознания в тесной железной клетке, включая нашего крылатого друга — его перья беспомощно раскинулись по грязному полу. Мы находились в чём-то среднем между собачьей конурой и тюремной камерой, установленной на тряской телеге, которая с скрипом двигалась по неровной дороге.

Первым порывом было вызвать молнию, спалить замок и вырваться на свободу. Но магия, обычно послушная и гибкая в моих руках, не откликнулась. Я ощущал источник энергии внутри себя, но он был словно запечатан невидимой пеленой. Холодный пот страха выступил на спине, но годы тренировок взяли верх — я заставил себя дышать ровно и мыслить трезво.

Пристально осмотрев товарищей, я заметил металлические ошейники на их шеях. Мои пальцы тут же нашли аналогичный обруч на собственной шее — холодный, отполированный до блеска тысячами прикосновений, с едва заметными руническими насечками.

На облучке телеги сидели... существа. Их лишь с натяжкой можно было назвать гуманоидами. Длинные, до плеч, обвислые уши, сиреневая кожа с перламутровым отливом, неестественно вытянутые шеи и — что пугало больше всего — четыре руки, ловко управлявшие вожжами. На мои попытки привлечь внимание они только издали гортанные звуки, похожие то ли на смех, то ли на кашель, и продолжили оживлённо обсуждать между собой свой «удачный улов».

Страннее всего было то, что я понимал их речь. Каждое слово, каждый поворот речи были кристально ясны, будто я с рождения говорил на этом странном наречии. Ошейник? Обелиск? Или что-то ещё позволяло мне постичь их язык, пока остальные мои способности были скованы? Так, не о том думаю.

С трудом перевернувшись на жёстком полу клетки, я бросил взгляд через прутья назад. Сердце сжалось при виде зловещего кортежа — как минимум пять таких же убогих телег, запряжённых уродливыми четверорукими существами, тянулись за нами по пыльной дороге.

Сконцентрировавшись, я усилил зрение — к счастью, этот дар не подвёл меня в чужом мире. Зрачки расширились, впуская больше света, и детали проступили чётче. В ближайшей клетке лежали без сознания коренастые фигуры с характерными бородами — несомненно, гномы из известного клана Рунирдов. Их медные украшения, обычно сияющие, теперь тускло поблёскивали под слоем дорожной пыли. Это ж сколько мы уже так едем?

Чуть дальше я различил мрачные силуэты в чёрных одеяниях с вышитыми символами круга — члены Братства Абсолюта, те самые фанатики, что поклоняются осколку, желая лишить мир магии или магов — тут не понятно до конца. Как они, известные своими способностями сражаться, могли попасть в такую же ловушку? Ох, что-то тут не так.

Остальные телеги скрывались в облаках поднятой пыли, но одно было ясно — всё это странное шествие двигалось в одном направлении. Куда? Зачем? И главное — почему среди пленников оказались представители таких разных, часто враждующих между собой фракций? Неужели они все следовали за нами? Братство за мной, гномы за Бренором? Скорее всего, так. И все мы попали в лапы этих непонятных чудищ. М-да. Печально.

Мои пальцы непроизвольно сжали прутья клетки, когда телегу особенно сильно подбросило на ухабе. Мы все — и гномы-рунирды, и фанатики из Братства, и наша разношёрстная компания — оказались в одинаковом положении. Равные перед лицом неизвестной опасности под фиолетовым небом этого проклятого мира.

«Интересно», — мелькнула мысль, — «считают ли они нас такими же врагами сейчас, или чужая земля сделала из нас временных союзников?» Ответа, естественно, никто не дал — только скрип колёс и гортанные переговоры наших похитителей нарушали тягостное молчание.

Телега скрипела, подпрыгивая на ухабах, увозя нас в неизвестность под фиолетовым небом чужого мира. Чую, нам придётся или объединиться с ними, или перегрызть друг другу глотки на потеху нашим пленителям.