Личная награда Альфы

Глава 4

Впрочем, за ночью всегда наступает рассвет, не так ли?

И мой рассвет наступил вместе с помощью из…

… правильно, России.

Оказалось, что Николаю так понравились мои фотографии, что некоторые из них он напечатал в большом формате и развесил их в своём офисе.

А потом, как рассказала Ольга, у Николая в офисе было какое-то совещание с представителями влиятельного европейского издательства… и одному из крупных боссов понравились мои работы.

Так я получила свой первый контракт. И какой контракт! Мне предложили снять целую серию снимков из разных европейских столиц. Работодатели особенно просили избегать шаблонных съёмок и всего, что могло бы напоминать о рекламных буклетах.

Когда, чтобы не попасть впросак, я стала уточнять задание, Аарон (мой работодатель) просто попросил сделать то же самое, что я сделала в Петербурге: запечатлеть города в гармонии с людьми и природой.

Это было интересно.

А ещё я, наконец-то, уволилась с обеих работ — и стала заниматься тем делом, которое мне было по душе.

Тогда же я впервые попала в Париж.

И влюбилась в Монмартр. В его бесконечные лестницы с запыхавшимися туристами и бойкими продавцами, с бесконечными ресторанчиками, с Собором Святого Сердца, который, помнится, так не нравился Эркюлю Пуаро; с какой-то особой парижской атмосферой.

Именно в Париже я отметила своё девятнадцатилетие.

Устроившись в одиночестве на ступеньках одной из лестниц, я с наслаждением съела огромный горячий блин с нутеллой, выпила ароматное кофе, попутно наблюдая за веселыми, счастливыми людьми вокруг.

Я загадала тогда единственное желание (которое впоследствии сбылось): следующий день своего рождения отметить на этом же месте.

Так и вышло.

Ольга, которая к тому времени уже не просто вышла замуж, но и даже родила первенца, немного ревновала меня к моему странному желанию проводить свои дни рождения в одиночестве.

— И вообще, почему вдруг Париж, а не Питер? — спросила она. — Ты же первым увидела Петербург? Ты же тогда в него тоже влюбилась!

Я разводила руками, не желая расстраивать подругу своими личными проблемами. Петербург, как, впрочем, и Лондон, тоже были великими городами… Но в обоих городах не было той легкости и беззаботности, которую я почувствовала в Париже. А мне так не хватало легкости в моей жизни.

Оказываясь в Париже на свой день рождения, я каждый раз пыталась судорожно вобрать в себя всю ту практичность, какой славились французы, их любовь к жизни — и легкость, с которой они эту жизнь воспринимали: французы флиртовали ради флирта, целовались при встрече даже с едва знакомыми людьми, и вообще, были полной противоположностью нас, чопорных англичан (или диких русских, если считать, что я всё же, как бы мама этого не отрицала, была наполовину русской).

Два года я не изменяла своему правилу отмечать дни своего рождения в Париже. А на моё двадцатиоднолетие родители внезапно позвали меня к себе.

Я к тому времени уже не нуждалась в их помощи: у меня были постоянный контракт с одним журналом, периодически я подрабатывала на разных проектах, в том числе и на студийных съёмках — не знаю, каким образом, но я как будто имела «нюх» на то, как надо фотографировать моделей, чтобы это понравилось рекламодателям.

Я по-прежнему снимала всю ту же студию в Ист-Энде, но уже нормально питалась, нормально одевалась… и даже ездила в отпуска за свой счёт, когда случалась такая возможность.

Родители к тому времени стали снова одобрительно на меня поглядывать: не с любовью, но хотя бы без сильного разочарования во взгляде.

Про любовь к тому времени я уже даже не заикалась: любви у моих родителей было огромное количество, но только друг к другу. Со стороны казалось, что меня они воспринимали лишь как ненужную помеху, не более.

Получив приглашение от родителей, я тут же сорвалась с места, примчавшись в Оксфорд из Чили, где я работала над каталогом для международной сети отелей.

Это было простой семейный ужин — то, чего мне всегда не хватало. Мама, выпив чуть больше вина, чем обычно, вдруг разоткровенничалась, что они с отцом счастливы, что у них родилась именно я.

— Мы со Стивеном сразу договорились, что не будем заводить детей, — улыбнулась мама, перебирая мои распущенные волосы. Отец ушёл в кабинет поговорить по телефону, а мы с мамой пили вино на заднем дворе родительского дома. — Но средства контрацепции не всегда работают на сто процентов.

— Мам, — сделала большие глаза. Мама рассмеялась, покачав головой.

— Ты же жила с парнем, неужели для тебя это шок?

— Нет, но…

— Кстати, у тебя был кто-то после Джоша?

— Мама!

— Мне просто интересно. Три года уже прошло.

— Я работала, мама! Спала по шесть часов в сутки, чтобы чего-то достичь. Мне некогда было.

— Да, я могу себе представить…

Мама, погрузившись в воспоминания, задумчиво произнесла:

— Знаешь, залетев, я не знала, что делать. С одной стороны, ребёнок не вписывался в нашу жизнь, с другой — в нашем роду дети всегда воспринимались как дар — любые дети — и я просто не могла даже представить себе это: пойти и избавиться от ребенка.

Вот, значит, почему меня засунули в этот пансион… Что ж, я всегда догадывалась, что не была желанным ребенком.

— Вы могли отдать меня на усыновление, — тихо заметила я, на что мама невесело рассмеялась.

— О нет. Не могли. — Налив себе новый бокал вина, мама призналась. — Видишь ли, мы боялись, что ты можешь родиться особенной…

Я выпила в тот вечер вина никак не меньше своей матери, но чувствовала себя куда трезвее её. Сложить «родиться особенной» и «любые дети», было нетрудно.

— У нас что, возможны по роду какие-то генетические отклонения?

— Ага, — кивнула мама. — Именно что генетические.

Она посмотрела на меня и вдруг одним махом выпив весь бокал вина, призналась, что сразу после моего рождения ей перевязали трубы, а отцу сделали вазэктомию.

— Что бы уж точно больше не рисковать, — приподняла вверх ладони мама. — Ты хорошая девочка, Алексис, но я рекомендовала бы тебе сделать тоже самое… И чем скорее, тем лучше.

Она похлопала меня ладонью по щеке, вроде как ласково, но вместе с тем раздражающе — безразлично.

— И тебе, в конце концов, пора что-то делать со своей жизнью. Я понимаю, стресс после окончания школы, желание узнать мир — но тебе пора начать отдавать то, что в тебя было вложено за все эти годы.

— Ты хочешь, чтобы я бросила фотографировать?

— Я хочу, чтобы, если уж ты и не желаешь становиться ученым или работать в сфере бизнеса, ты занималась своей фотографией на приемлемом уровне. Не стоит бегать дворняжкой по грязи, когда можно снимать красивые фотопортреты в прекрасно оборудованной студии. Фотография может быть доходным бизнесом, ничуть не менее значимым, чем живопись.

Это было то, что всегда хотели от меня родители. Чтобы я выглядела респектабельной.

— Потом можешь начать встречаться с одним из финансистов или каким-нибудь владельцем галереи, — заметила мама. — Они, как правило, уже все умудренные опытом, спокойные мужчины, часто разведенные и с детьми от первого брака. Такой не станет ревновать, не будет заставлять тебя рожать — и всё такое, в этом же духе.

— Так про детей, — мой голос не мог не дрогнуть. — Ты это серьёзно?

Мама совершенно трезвым взглядом посмотрела мне прямо в глаза.

— Разумеется. Разве я стала бы подобным шутить?

Я молча кивнула… А потом поняв, что не могу промолчать, всё же спросила:

— Почему ты сказала мне об этом только сейчас? Мне исполнился двадцать один год. Я могла уже двадцать раз родить…

— Надеюсь, это образное выражение, а не проблемы в анатомии и счете, — поморщилась мама. — Что ты от меня хочешь услышать?

— Правду! Почему, если у нас в семье какая-то болезнь — почему ты молчала до этого времени?

Мама пожала плечами.

— Это немного неудобные вопросы, Алексис.

Ага, такие же неудобные, как её нелепая ненависть к стране, в которой она родилась.

— Это касается моей жизни, — парировала я. — Почему вы с отцом всё скрывали?

Мама, снова налив себе вина, невольно посмотрела на меня.

— Потому что мы всё время боялись.

— Чего? — не поняла я. Не сразу поняла. — Ты имеешь в виду…

— Да, — мама, поморщившись, кивнула. — Мы боялись, что эта болезнь может проявиться в тебе. Если не в детстве, то в подростковом возрасте, если не в подростковом возрасте, то…

— …когда у меня появится парень.

— …половой партнёр, — кивнула мама, а затем, запнувшись, вдруг добавила. — Нам повезло, что ты стала встречаться с лаборантом твоего отца. Джош всегда был серьёзным парнем, и мы знали, что он не выкинет никаких глупостей.

— Вроде внезапной беременности.

— Именно, — кивнула мама. — Алексис, не думай, что мы какие-то звери. Наоборот, мы хотим уберечь тебя от всего звериного и неприятного.

— Мам, но ведь случайности происходят… Что, если бы у нас с Джошем случилась такая же осечка, как у вас с отцом? — неприятно было осознавать себя осечкой в контрацепции, но я должна была выяснить всю правду. — Тогда бы вы мне сказали? Или продолжили бы скрывать?

— Если что-то подобное бы случилось, то твой отец готов был самолично сделать тебе аборт. Никто ничего бы не узнал, — мягко улыбнувшись, заметила мама. Она зачем-то потрогала кулон, который они с отцом подарили мне на восемнадцатилетие, и довольно улыбнулась. — Алексис, мы твои родители, мы всегда хотели и хотим тебе только добра.

Я представила себе аборт в качестве подарка на день рождение. И меня тогда затошнило.

А ещё я вспомнила, что примерно такой же разговор у нас с мамой был три года назад, на моё восемнадцатилетие. Отец тогда тоже ушел куда-то в кабинет — сделать неотложный звонок в воскресенье вечером, а мама рассказывала мне, что молодой девушке моего возраста надо не теряя времени строить свою жизнь.

Мне не давала покоя одна мелочь.

Выходит, три года назад, когда я встречалась с Джошем, они всё контролировали? Вроде аборта, на случай незапланированной беременности, который мой отец готов был сделать мне в любой момент. Но как же Джош? Мама говорила про отца так уверенно, что казалось, будто если бы я забеременела, аборт был уже решённым делом.

Однако… неужели бы родители не спросили мнение будущего отца ребенка? Я не могла в это поверить. Скорее, я бы поверила в то, что отец с матерью рассказали Джошу о нашей генетической проблеме ещё тогда, когда мы только стали встречаться. Вот почему он был так помешан на предохранении… и никогда, ни при каких обстоятельствах не забывал о защите.

А ещё… не знаю, возможно, у меня и были какие-то странные гены от родителей, но родительские гены ученых тоже присутствовали: я хоть и не стала врачом или биологом, но анализировать данные я любила, а потому мамины откровения в мой день рождения меня больше насторожили, чем напугали. Возможно, начни мама откровенничать со мной в другой день… или в другой обстановке, я бы ничего не заподозрила, но мама не была большим любителем винных посиделок, и её внезапные «советы» заставили меня напрячься. Я хорошо выучила этот урок в свои восемнадцать.

В двадцать же один год я казалась себе сильной, свободной женщиной, готовой в одиночку покорить этот мир. Услышав от матери признание о генетическом заболевании (точнее, предрасположенности к генетическому заболеванию), я решила в тот же вечер съездить к Джошу и узнать у него, когда он об этом узнал.

Что это было с его стороны: жалость к несчастному ребенку, которому сильно не повезло в жизни или он на самом деле что-то ко мне испытывал — но этого чувства просто не хватило на нас обоих.

Мне нужно было знать правду.

Разумеется, я не стала ничего говорить родителям. Поблагодарив их за прекрасный вечер, я вызвала такси до железнодорожной станции, но, как только машина отъехала от родительского дома, я попросила таксиста сменить направление. Я была немножко навеселе: храбрая и полная энтузиазма как все подвыпившие люди.

Когда мы разъехались, Джош вернулся жить обратно к своим друзьям. Я знала адрес этого дома, поскольку самолично отсылала ему туда брошь, которую он подарил мне в честь начала моей учебы в университете. Джош рассказывал, что это место — сущая помойка. Кроме того, когда я обижалась, что он не берет меня с собой туда в гости, он всегда испуганно мотал головой, объясняя, что там полно похотливых холостяков и грязи. Мол, после этого я выгоню его из дома. Однако когда такси довезло меня до нужного адреса, снаружи дом совершенно не напоминал последнее прибежище холостяков.

Внешний вид часто обманчив, подумала я и, отпустив такси, подошла к ярко освещённому окну гостиной. Заглянув в окно, я ожидала увидеть что-то жутко неуютное, почти не жилое. Но гостиная за окном оказалась хорошо обставленной уютной комнатой.

«Возможно, все парни съехали», — подумала я, решив, что за три года утекло много воды и сюда могли въехать совершенно другие люди.

«Глупо было отпускать такси», — разозлилась я на саму себя.

… И в этот самый момент я увидела Джоша, входящего в комнату вместе с миловидной молодой женщиной и двух детьми: женщина качала на руках совсем кроху, а девочка постарше играла с шумным лабрадором. Я мало что понимала в детях, но этой девчушке никак не могло быть меньше четырех или даже пяти лет… И она выглядела уменьшенной копией Джоша.

А ещё лабрадор, который, судя по всему, не причинял моему бывшему парню никакого дискомфорта. У Джоша ведь была жуткая аллергия на собак! Меня как будто откатило холодной водой: тогда отчего же мне приходилось каждый день убираться в нашей квартире, если это было необязательно?

Я отпряла от окна, чувствуя, как подо мной проваливается земля… Пусть я и не стала ученым, как мои родители, но и дурой я тоже не была. Увиденного мне хватило, чтобы понять главное: мои отношения с Джошем были с самого начала одной большой ложью. Скорее всего, даже не просто ложью, а заданием родителей — если отец был готов сделать мне аборт по первому требованию, то подложить меня под парня вообще не должно было создать моим родителям никаких моральных дилемм.

А Джош? Что он должен был чувствовать, когда ему приходилось спать со мной, жить со мной — имитировать совместную жизнь… Я некстати вспомнила все его мелкие придирки к еде, которую я готовила, к моей вертлявости в кровати, к остальным бытовым мелочам. Наверное, только таким образом он мог выплеснуть на меня свою злость — когда придирался к тому, что я опять недодержала в духовке его утреннюю кашу, или в очередной раз недостаточно аккуратно погладила его рубашки… Сколько рубашек мне пришлось перестирать и перегладить из-за его недовольства.

Я посмотрела на его милую жену, которую он крепко обнял, нежно целуя в шею, на его милых детишек, и у меня в голове всё помутилось.

Тогда я в первый раз в своей жизни упала в обморок, осознав, что отношения с моим единственным мужчиной были полностью срежиссированы родителями. Они, наверное, желали мне только добра — но я боялась того, что они называли добром.

К счастью, очнулась я довольно быстро — и раньше, чем хозяева дома обнаружили моё присутствие. Сумерки хорошо скрыли моё присутствие.

Тогда, придя в себя, я поднялась с земли и, подхватив сумку, медленно побрела к автобусной остановке, навсегда закрывая для себя личную жизнь.

Я ничего не сказала и родителям — просто свела все наши контакты на нет.

Да и родители сами не сильно горели желанием поддерживать крепкие семейные узы. Мама позвонила мне лишь где-то спустя полгода после моего дня рождения и только затем, чтобы поинтересоваться, сделала ли я выводы после нашего разговора и не хочу ли я записаться в клинику на процедуру.

— Мы можем подобрать время, когда ты будешь дома, в Англии, — ласково пропела мама. — И таким образом, тебе не надо будет больше никогда бояться незапланированной беременности.

— Я и так не забеременею, — усмехнулась я.

— Алексис, — раздражённо фыркнула мама. — Ты не можешь быть уверена в этом, дочь. Ни одно средство контрацепции не даёт сто процентного результата.

— Ты ошибаешься, — глухо усмехнулась я. — Одно даёт.

— Алексис, это ненаучно. Я тебе говорю, что…

— … мама, при полном воздержании, беременность обычно не наступает.

— Но, что если ты с кем-нибудь переспишь?

Я раздраженно фыркнула.

— Тогда я, возможно, и воспользуюсь, папиным подарком. Прости, пожалуйста, мне пора идти.

Я выключила телефон и посмотрела на своего коллегу.

— Что?

— Ничего себе, теплые семейные отношения, — усмехнулся Уильям. — Алексис, я же знаю, какая ты с детьми и ранеными. А тут с матерью — как будто робот без чувств.

— Моим родителям не нужны чувства, — покачала я головой. — У них совсем другие желания.

Родители были очень недовольны тем, что я так и не открыла фотостудию в центре Лондона. Вместо того чтобы послушаться маминого совета и превратиться в богемного фотохудожника, я стала ездить по самым страшным местам Земли, фотографируя злость и боль войны; родителей, потерявших детей и детей, так никогда и не имевших родителей.

Я наконец-то нашла нишу, в которой я нуждалась, и которая нуждалась во мне. Мир не сможет узнать о своих бедах без нас, рискующих своим здоровьем и жизнью, свидетелей с камерами.

Как правило, на войне долго не работали… А те, кто постоянно возвращался в этот ад, делали это не из-за денег или продвижения по службе. У меня бывали контакты на стороне — абсолютно коммерческие проекты в сытых городах Европы. Но едва закончив работу ради денег, я почти тотчас же возвращалась назад — чтобы кричать миру о несчастье миллионов ни в чем не повинных людей.

Выплескивая чужое горе через объектив, я на какое-то время забывала о своём собственном.