Ловля ветра, или Поиск большой любви

Монологи в пустоту

В комнате тихо, темно. Ночь почти безлунная. Бледные лучики едва проникают сквозь неплотно сомкнутые шторы.

Она проснулась. Полежала не шевелясь. Вздохнула и сказала проникновенно, будто продолжая начатый разговор (да так оно, собственно, и было): «Нет, я очень ценю наши добрые отношения. Очень. Это действительно важно для меня. Но так больше не может продолжаться…»

Заскрипела пружинами дивана, перевернула подушку, прильнула к прохладной материи щекой.

«Я православная, да, — продолжала, все более разгорячаясь, — должна смиряться. Все это я понимаю. Нестяжательство там, все такое… Я и смирялась, но больше, поверьте, не могу».

Безучастная тьма в квадратной, с высокими потолками комнате, безучастные шторы, которые выбирала когда-то с любовью, безучастный мертвенный свет с улицы. Тишина… Можно даже подумать, что женщина уснула. Но вот она резко откинула одеяло, перевернулась на бок. Взвизгнули пружины.

«Я вас уважаю, — опять понеслось у нее в голове, — вы добрый человек… Отзывчивый… Всегда поможете, если заболеешь там ("или умрешь" — ехидно подсказало сознание). Не думайте, что я не ценю этого… Но, согласитесь, так нельзя, я ведь живой человек, мне обидно…»

«Об этом стыдно говорить, — сказала она через час, когда уже сонно забрехали за окном собаки, — но ведь Наташе вы платите вдвое больше моего, — вдвое! А она пришла позже меня. И опыта у нее такого нет, и образования. Да, она молода, это, конечно, неужели я не понимаю, но ведь она менеджер, то есть распространяет газету, а я ее делаю. Делаю! Не одна делаю, да, не одна, но ведь я выпускающий редактор — вы-пус-ка-ющий.

И Таня. Она хорошая, но ведь и ей вы платите больше. В полтора раза. А она — моя подчиненная. Как это понять?..»

«Вы не уважаете меня, — сказала она ему, своему начальнику, уже под утро, когда заголубели занавески и послышались невнятные звуки просыпающегося города, — вы не уважаете меня, но и себя не уважаете тоже, раз платите мне примерно столько, сколько получает обыкновенная офисная уборщица».

Эта мысль была особенно невыносима, и она встала рывком, нащупала халат, мягкий, розовый даже на ощупь, сунула ноги в остывшие за ночь тапки и побрела на кухню. Щурясь от света, выпила горячего молока с медом, погрызла сухарик…

Намаявшись, она крепко спала, когда прозвенел будильник и ей пора было вставать и идти на работу — в свой маленький уютный кабинет под самой крышей старого дома, к большому редакторскому столу, заваленному свежими гранками, к компьютеру с горячими новостями и кучей интересной информации, к выспавшимся и веселым сотрудникам редакции, составлявшим замечательный коллектив — ко всему тому, что так любила и чем дорожила всю свою долгую редакторскую жизнь.

Спустя час она, кое-как умытая и наскоро одетая, столкнулась на лестнице с директором. Только что он с озабоченным видом вышел из ее кабинета и, увидев, просиял, и кинулся к ней, и вскричал: «Ой, а я уж думал вы заболели! — и без перехода: — А я, знаете, не спал этой ночью… — Петровна замерла в смятении. — …И вот о чем подумал: давайте в последнюю главу сборника введем такой текст…»

Увлек ее в кабинет, выхватил откуда-то книгу, она успела заметить на темно-зеленом поле золотые буквы «Схиигумен Савва (Остапенко)». «Вот, слушайте! "Не огорчайся на ближних, встречая вместо любви холодность с их стороны, иначе огорчится на нас Дух Божий, а это великая беда. Чтобы не было огорчений:

1. Не ищи друзей на земле, а имей и стяжи другом Господа и святых во главе с Матерью Божией…"»

Он увлеченно читал, смешно шевеля толстыми губами в трудных местах и водя благородно длинным пальцем по тексту. А Петровна, слушая его вполуха, заливалась радостью и от святых этих слов, и от неожиданно солнечного февральского дня, и от своей очевидной нужности. И такими пустыми, нелепыми и жалкими казались ей ночные обиды и страхи. И знала, знала совершенно точно, что, заикнись она сейчас о повышении зарплаты, тут же его получит, потому что директор совсем не жмот, просто у него не доходят до всего руки. Только она ничего не скажет. Потому что зарплата — это, в конце концов, такие пустяки по сравнению с невыразимой радостью творчества, которую дарит работа.