Между прокурором и бандитом

Глава 4. Образцы

Марго

Сон настигает меня внезапно и без предупреждения, стоит голове коснуться подушки.

Руки Андрея знакомые, твёрдые, с тонким шрамом на костяшке правого указательного пальца. Он держит мои бёдра, вжимает меня в холодную стену. Его губы на моей шее не ласкают, а метят.

Пытаюсь вывернуться, но тело уже предательски размякло, влага пропитывает тонкие трусики. Евсонов сдвигает кружево и входит в меня пальцами резко, без прелюдий. Я издаю громкий стон. Он отвечает тихим хриплым «Моя».

И тут всё меняется. Второй подходит спереди. Он крупнее, смуглее. Его хватка железная. Я пытаюсь вырваться, но меня не отпускают. Чужой голос, низкий, с едва уловимым восточным акцентом, обжигает висок.

– Расслабься, доктор. Тебе же нравится, когда всё под контролем.

Это Эмир. В сон вползает осознание этого, и от ужаса сердце останавливается. Но тело реагирует иначе. Мышцы влагалища судорожно сжимаются вокруг пальцев Андрея, а низ живота пронзает электрический разряд дикого запретного возбуждения.

Андрей стоит сзади, его лицо напряжено, в глазах тьма и одержимость. Эмир передо мной так близко, что я чувствую тепло его кожи, запах табака и дорогого парфюма. Он смотрит на меня, как смотрят на редкий сложный механизм, который нужно разобрать.

Они не дерутся, а действуют в чудовищной бессловесной синхронности. Эмир притягивает меня к себе и целует. Грубо, властно, прикусывая мою губу до крови. В тот же миг Андрей входит сзади, глубоко, до боли, заполняя меня целиком. Я кричу в рот Эмиру, а он глушит мой стон.

Тело разрывается на части. Эти двое совершенно разные. Грубая сила Андрея и хищная аналитичная сосредоточенность Эмира, который, кажется, изучает каждую мою реакцию. Это не боль. Это что-то за её гранью – насильственное переполнение, искажение реальности. Я не принадлежу себе.

И самое ужасное… мои бедра начинают двигаться, находя в этом хаосе собственную извращённую гармонию. Волна оргазма поднимается со всех сторон сразу. Сокрушительная, позорная… сладкая.

Я просыпаюсь с резким хриплым вдохом, как будто вынырнула из-под воды. Сердце колотится о рёбра с такой силой, что больно.

Вся простыня подо мной промокла, липкая прохлада быстро сменяется жаром собственного стыда. По спине струится холодный пот. Я лежу неподвижно, широко раскрыв глаза в темноте, пытаясь отдышаться.

Животный ужас. Чистый первобытный страх перед силой того, что только что пережило моё тело во сне. Перед тем, на что оно оказалось способно.

Затем включается мозг. Я медленно поднимаю руку и кладу её на нижнюю часть живота. Киска ещё пульсирует слабыми отдалёнными спазмами. Клитор набухший, болезненно чувствительный к прикосновению сквозь ткань. Дыхание учащенное. Температура кожи повышена.

Что это было? Физиологическая реакция на стресс двух последних дней? Накопленное сексуальное напряжение, вылившееся в искажённой форме? Или… рабочая гипотеза, которая заставляет похолодеть внутри… мой мозг бессознательно смоделировал сценарий, в котором оба источника угрозы одновременно нейтрализованы через обладание мной? Крайне нездоровая, но логичная с точки зрения психики защитная стратегия.

Мне нужны данные. Чёткие, физиологические. Я засовываю руку в трусики. Пальцы встречают обильную горячую влажность. Начинаю двигать ими. Давление, угол, интенсивность. Организм реагирует предсказуемо: учащённое дыхание, спазмы в животе. Я довожу себя до тихого безэмоционального оргазма. Напряжение сбрасывается. Тело обмякает.

Я смотрю в потолок. Стыд отступает, уступая место усталой констатации факта. Механизм дал сбой. Показал уязвимость. Это будет учтено.

Мой лофт в шесть утра – территория тотального порядка. Бетон, стекло, матовый металл. Ничего лишнего. Ни одной пылинки на открытых полках.

Душ – это процедура. Сначала почти кипяток, пока кожа не покраснеет. Потом ледяная струя, пока не перехватит дыхание. Контраст температур должен выжечь остатки сонной слабости, стереть с кожи память о прикосновениях, которых не было.

Далее завтрак. Пятьдесят грамм овсянки на воде. Горсть миндаля. Чашка чёрного кофе, смолотого и приготовленного ровно за три минуты до употребления. Чистка зубов – строго две минуты.

Спортивный бра и леггинсы. Кроссовки, зашнурованные с одинаковым натяжением. Утренняя пробежка. Каждый удар ноги об асфальт набережной – это попытка оторваться, убежать от образов, которые следуют за мной по пятам.

Увеличиваю темп до предела, когда в боку начинает колоть. Адреналин сжигает всё. Нет Марго, есть только ритм, боль и пустота. Я возвращаюсь домой с пустой выжженной головой и мокрой от пота спиной. Идеально. После пробежки снова в душ.

Перед гардеробом я останавливаюсь. Взгляд скользит по вешалкам. Чёрное платье-футляр – слишком откровенный вызов миру. Серый деловой костюм – слишком скучно.

Беру белый брючный костюм из плотного матового шёлка. Белый – первый цвет, на котором видна любая грязь.

– Попробуй запачкай, – говорит он.

Цвет стерильности, дистанции, непричастности. Претензия. Он заявляет о праве на чистоту и недоступность в этом грязном мире.

Ауди заводится с первого раза. В салоне тишина.

– Маргарита Владимировна, вам доставка, – голос администратора Тани звучит излишне оживлённо. – Прямо в кабинет. Что-то… необычное.

Меня пронзает раздражение. Сюрпризы – это несанкционированное вторжение в мои границы. Андрей? Решил загладить вину? Идиот.

Открываю дверь своего кабинета и останавливаюсь на пороге.

На моём столе, вытеснив папки и монитор, лежит композиция. Нет, даже… инсталляция.

В низком продолговатом кашпо из грубого чёрного керамогранита – целый ландшафт. Мхи, причудливые серо-зелёные суккуленты, застывшие в абстрактных формах.

Среди этого нарочито брутального, почти пустынного пейзажа – одинокий, абсолютно чёрный цветок. Орхидея. Её лепестки похожи на лакированную кожу, а сердцевина – на тёмный бархат. Она не просто чёрная.

Она – воплощение цвета, как отсутствия света. Рядом, будто небрежно брошенный, лежит цветок птицемлечника хвостатого. Ядовитый. Редкий. Дорогой.

Ни открытки. Ни намёка на отправителя.

Но понимание приходит мгновенно, холодной волной, смывающей первоначальный шок.

Андрей бы прислал пышные душистые пионы или нежные тюльпаны. Живые, простые, тёплые. Это… другое. Это послание, расшифрованное в первый же миг.

Чёрная орхидея среди суккулентов?

– Я вижу тебя. Ты не просто цветок. Ты выносливое, странное, редкое создание. Как и я.

Птицемлечник?

– Я знаю о твоей ядовитости. О твоей опасности. И это меня не отпугивает. Это меня привлекает.

Отсутствие карточки?

– Мне не нужно подписываться. Ты и так знаешь. И ты не сможешь это игнорировать.

Сжимаю челюсти так, что сводит скулы. Как он посмел? Алиев пересёк последнюю черту, вторгся в мой храм. В место, где я – божество!

Ярость не уходит, постепенно сменяется любопытством. Я закрываю дверь, делаю шаг к столу. Взгляд скользит по композиции, анализируя.

Качество мха (свежий, влажный). Сорт суккулентов (редкие, коллекционные). Оттенок чёрного у орхидеи (искусственный? природный? гибрид стоимостью в ползарплаты медсестры?). Это демонстрация не только намерений, но и ресурсов. И вкуса. Порочного, извращенного вкуса.

Я не выбрасываю это в мусорное ведро. Это было бы признание поражения. Я превращаю угрозу в объект изучения. Достаю телефон. Делаю три чётких снимка: общий план, крупно – орхидею, отдельно – ядовитый птицемлечник.

Затем открываю стеклянный шкаф, достаю стерильный контейнер для биоптатов и одноразовые хирургические перчатки. Беру ножницы.

Аккуратным, профессиональным движением срезаю головку птицемлечника. Кладу её в контейнер. Щёлк. Герметично.

Снимаю перчатки, отправляю их в медотходы. Контейнер ставлю на полку. Не как сувенир, а как вещественное доказательство. Фотографии – в отдельную папку на телефоне с названием «Кейс А.».

Сажусь в кресло. Вкус кофе с утра кажется теперь горьким и плоским на фоне этого тяжёлого цветочного аромата.

В груди остается странная взвесь эмоций. Ярость за нарушенные границы, за наглость и попытку купить внимание там, где его нельзя купить. И… интерес к сложности хода. К точности попадания. К тому, что противник оказался не примитивным быком, а шахматистом, который сделал первый виртуозный ход.

Смотрю на чёрную орхидею. Она выглядит неестественно и прекрасно в этом кабинете под холодным светом ламп.

– Хорошо, Эмир, – мысленно произношу я. – Вы предоставили образец. Игровое поле обозначено. Жду вашего следующего хода.