Между прокурором и бандитом

Глава 8. Осколки

Марго

Вода должна быть обжигающей. Я выкручиваю кран до упора и встаю под шквал кипящих игл. Кожа вспыхивает алым, но память не смывается. Я чувствую не прикосновения Андрея, а свои собственные предательские реакции.

Жесткой мочалкой, сложенной в комок, я тру кожу на запястьях. Там, где остался невидимый отпечаток его хватки.

На бёдрах, где его пальцы впились с неотвратимой, окончательной силой. Мыло пенится, пахнет клубникой. Но под пеной кожа помнит. Не боль. Предательское тепло, глухую пульсацию, отклик мышц на эту грубую, неоспоримую силу.

И оргазм. Такой яркий, что чуть не потеряла сознание. Затем свободу. Тишину в голове. Спокойствие.

Закрываю глаза. И меня накрывает волна чистых, стыдных ощущений. Горячая кожа его груди на моей спине. Холод лакированного стола, в который Андрей вдавил меня животом. А внутри – сокрушительный влажный жар, который закипает вопреки моей воле. Он разливается по венам, тяжёлый и сладкий, отзываясь на его грубую силу, на эту власть, которую я сама же и потребовала…

Я не сражаюсь. Я – поле боя.

Его слова эхом стучат в голове, оседают в сердце. Я выключаю воду. Тишина оглушает.

В зеркале, затянутом влажным паром, стоит бледное существо с огромными пустыми глазами. Не доктор Климова и не неприступная Марго.

Просто женщина. Чью крепость взяли штурмом. И самое ужасное… часть меня глубоко внутри наблюдает за падением стен не с ужасом, а с горьким разбитым облегчением.

На прикроватном столике меня ждет поднос. Два яйца пашот. Идеальные, с шелковистой пленкой белка. Зерновой тост. Пена на капучино ровная, без единой поры. Идеальный завтрак. Работа Андрея.

Я сажусь. Механически беру вилку. Прокалываю желток. Золотистая жижа вытекает на тарелку. Подношу ко рту. И замираю.

Вкусно. Идеально посолено. Тост хрустит. Кофе правильной температуры, без горчинки. Это забота. Не показная, не требующая благодарности. Тихая, практичная, как само присутствие Евсонова ночью. Тяжелое и молчаливое поверх одеяла.

Мне вкусно. И это пугает больше, чем его сила в кабинете.

Я медленно жую, и вопрос вонзается в сознание: когда? В какой момент я стала такой… существом из стекла и ледяных процедур? Кажется, всегда была. Но откуда тогда это пламя внутри? Эта ярость, которая горит, не согревая? Оно всегда тлело во мне? Тогда, когда меня сломали… и кто?

Кружка с кофе замирает на полпути ко рту. Вкус меняется.

Теперь это не кофе. Это что-то горькое, противное. Хлорка. И капуста. Тяжелый запах детдомовской столовой заполняет ноздри.

Мне четырнадцать. Костлявые плечи под тонкой синей толстовкой. В ушах звенит от ярости. Только что я встала между Глебом и Арсением. Ударила старшеклассника под ребра, туда, где бьется нерв. Он отпустил Арса, скривился. В его глазах не боль, а удивление. Так бьют только те, кто знает куда. Я не знаю. Я угадываю. Инстинкт.

И вот теперь я сижу в изоляторе. Холодная койка, выкрашенная зеленой краской стена. Дверь открывается без стука. Входит дядька Степан. Дежурный. У него бычья шея и спокойные пустые глаза. Я вжимаюсь в стену, готовлюсь к удару, крику, плевкам.

Он не кричит, просто подходит. Берет меня за запястья. Его руки – это тиски из жил, мяса и спокойной уверенности.

Я дергаюсь. Бьюсь. Пытаюсь вывернуться, царапаюсь, но все тщетно. Дежурный просто держит. Не сдавливает больно. Не трясет. Держит.

Сердце колотится где-то в висках. Дыхание срывается мелкими бесполезными рывками. Силы кончаются. Я обвисаю в этой хватке. Беспомощная. Побежденная не болью, а самой невозможностью движения.

Степан наклоняется. От него пахнет табаком и потом. Голос тихий, ровный, как будто он комментирует погоду.

– Умные девочки не лезут в драки, Маргарита. Умные девочки знают своё место. Сильных бьют сильнее. Поняла? Завтра извинишься перед Глебом.

Он отпускает меня. Мои запястья горят. Не от боли, а от унижения. От следов сальных мерзких пальцев на моей коже. Степан уходит. Дверь закрывается.

Я не двигаюсь. Слышу за дверью сдавленный шёпот. Арс. Рин. Они там. Они все слышали. И ничего не сделали. Не могли. Мы все – никто.

Сижу так до утра, и жжение на запястьях медленно превращается в лед внутри. В решающее знание: моральная правота ничего не значит. Слабость притягивает насилие.

Никогда, никогда не позволяй никому брать себя под физический контроль!

Лучше ударить первой.

Лучше быть сильной.

Лучше быть одной.

Моргаю. Кружка с остывшим кофе замерла у моего рта. Я сижу в своем идеальном лофте. Но я больше не здесь, а в той девочке, которая только что поняла правила мира.

Андрей… Он не дядька Степан. Его хватка вчера была иной. Она не говорила: «знай свое место». Она говорила: «ты – мое место». И я, та самая девочка, выросшая в женщину из стекла, позволила это. Более того, потребовала.

Я ставлю кружку. Вкус кофе теперь отвратителен. Допиваю его одним глотком, через силу. Встаю, отношу посуду к раковине, мою, вытираю насухо. Автоматизм. Ритуал.

Но это больше не работает. Крепость, которую я строила камень за камнем, с того самого утра, лежит в руинах. Я стою среди обломков, где ветер гуляет, и не знаю, что страшнее: грубая сила, которая хочет все сломать, или та, что пришла, чтобы занять эти руины и охранять их.

Я подхожу к окну. Утро. Город. Туман. Тишина.

На запястьях, под тонкой кожей, где пульсируют вены, мне снова мерещится жар чужих пальцев. Но на этот раз это не ожог унижения. Это след.

И вопрос: чьи пальцы оставили его? Того, кто сломал, или того, кто собрал?