— Что мы будем делать? — спрашиваю, робко усаживаясь на мягкий диван.
— Спать, — отвечает Мир коротко, скидывая ключи от «БМВ» на барную стойку, разделяющую зону кухни и небольшую гостиную.
— Но надо поскорее всё понять… Узнать откуда…
— Мы будем спать, — повторяет Мирон безапелляционно. — Ты успокоишься, выспишься, завтра будем думать. Поняла?
— Как скажешь, — послушно киваю. — Спасибо.
Ёжусь от холода, натягивая рукава свитшота на ладони.
Мирон, заметив это, подходит к окну, усаживается на корточки и регулирует батарею, но глядя на широкие плечи и узкую талию, у меня внизу живота тоже становится теплее.
— Чья это квартира? — спрашиваю, с любопытством озираясь по сторонам.
Зайдя сюда, Мир сразу указал на дверь, ведущую в спальню, назвав её моей комнатой. Значит, сам он планирует остаться в гостиной.
Здесь красиво. Отделка стен и обстановка в разных оттенках серого явно свежие. Особое внимание привлекают высокие окна и шикарные портьеры, ниспадающие из-под потолка.
— Квартира моя, — отвечает Мирон прямо.
Поглядывает на меня урывками.
Скидывает пуховик на пол. Так, словно он жутко нервничает, вытирает внутреннюю сторону ладоней о спортивные штаны, висящие низко на бёдрах. Открывает створку небольшого шкафа.
— Твоя и Лады? — уточняю. — Ты с ней здесь живёшь? — вдруг пугаюсь.
Вот уж кого-кого, а Ладу я видеть не готова. Никогда.
— Эта квартира только моя.
— А Лада? — упрямо повторяю.
— У неё есть своя… Мы расстались.
— Ясно, — как можно безразличнее произношу, но продолжаю подозрительно озираться и пытаюсь унять трепет от сказанных слов в груди.
Мирон извлекает с верхней полки шкафа стопку с постельным бельём и полотенце. Укладывает всё это на диван рядом со мной.
— В спальне постельное чистое, — сообщает.
— Хорошо.
— Ты голодная? — внимательно изучает моё лицо, нависая сверху.
Мотаю головой отрицательно.
Прозрачные глаза словно сквозь меня смотрят. Это, между прочим, обидно. И неважно, что отчасти я виновата сама.
— А в ванную пойдёшь?
— Пойду, — киваю.
Мирон проходит к двери, которую практически незаметно на фоне ровной стены. Зажигает в ванной свет.
— Полотенце на водонагревателе.
Прижимаю рюкзак к груди и закрываюсь изнутри. Скидываю одежду и аккуратно складываю её на полку, рядом с мужскими принадлежностями для бритья.
Внутренности потрясывает оттого, что за стенкой он, а я здесь абсолютно голая. Желание, чтобы Мирон сейчас пришёл — моё заветное, но по его реакциям сегодня вечером, понимаю, что не придёт. Слишком много всего произошло и сказано…
Принимаю душ, быстро натягиваю чистое бельё и короткую ночнушку пыльно — розового цвета. Чищу зубы и ставлю свою щётку рядом с черной зубной щёткой хозяина квартиры.
Любуюсь этой картинкой.
Боже, о чём я думаю вообще?..
Уже собираюсь выскочить из ванной, как слышу чуть повышенные интонации в голосе Мирона.
— Что значит «быстро», Руслан?.. Я мог вообще тебе не говорить, где она. Надеялся, что ты оценишь, но как вижу напрасно… Блядь… Мне не двенадцать лет, не надо так со мной разговаривать… А мне нужно было оставить её одну в таком состоянии? Не делай меня крайним… Хм, может, стоит порадоваться, что она сбежала со мной, а не одна ночью из посёлка на загородном тракте?
— Всё хорошо? — спрашиваю, когда всё стихает и я покидаю своё убежище.
Осознание, что папа может приехать сюда и силой отвезти обратно под замок, пугает до коликов животе.
— Лучше не бывает, — заверяет Мирон, даже носа не повернув в мою сторону.
Проходит к кухонному гарнитуру и открывает навесной шкафчик, заслоняя дверцей лицо.
Задеваю взглядом косые мышцы на плоском животе и небольшой участок ушиба, который крайне меня беспокоит. Вообще, в мире нет ни единой детали, которая касалась бы жизни Громова, и была бы мне безразличной.
Ни одной. Клянусь.
Я даже слепки его детских ручек и ножек рассматривала как что-то великое. Я — его главный фанат, а он — мой. Я знаю.
— Спокойной ночи, — проговариваю отчётливо.
— Спокойной ночи.
Прохожу в небольшую спальню и незамедлительно откидываю покрывало с кровати. Чувствую себя не вполне уютно, но укладываюсь на спину и утепляюсь с помощью одеяла.
Надо как-то отвлекаться. Резко поворачиваю голову и упираюсь носом в мягкую подушку.
Вдохнув аромат знакомой туалетной воды, во-первых, понимаю, что он здесь спал. Может быть, вчера или до этого…
Во-вторых, до меня доходит, что я окончательно и бесповоротно пропала. Я люблю его… и одной мне с этой любовью, увы, не справиться.
В этом доме столько же этажей, сколько мне лет — девятнадцать. И ровно столько лет я люблю одного-единственного человека на земле. Ничего не могу с собой поделать.
И никто не сможет.
Снова тычусь носом в подушку. Дышу его запахом, как ненормальная… Пока с губ не слетает протяжный стон.
Грудь становится тяжелее и будто бы больше, между ног чувствуется начинающийся зуд, который непременно хочется потрогать и потереть. Тяну руку к трусам, но тут же отдёргиваю…
Чёрт…
Прикрываю глаза. Наркотики, мастурбация… Что дальше, Карамелина?..
Небинарной личностью себя объявишь?..
Резко поднимаюсь и опрокидываю ноги на пол. Прикладываю ладони к горящим щекам, пульс частит. Периодически сверлю взглядом плотно прикрытую дверь.
Злость поднимается во мне волнами…
Снова мне самой к нему идти?.. Своим выпадом с телефоном и предложенным звонком Демидову, Мирон ведь мне многое сказал.
Главное — он принимает любой мой выбор. И всегда готов помочь, даже если я выбираю не его.
Горько усмехаюсь. Разве я могу выбрать кого-то другого?..
Я люблю только его. Я восхищаюсь только им. Я хочу, черт возьми, только его…
Сейчас осознаю, насколько глупой была идея прийти к нему в спальню абсолютно голой. Потому, как жарко мы целовались в его машине или там, в деревне, теперь понимаю, что секс — это необязательно обнажённость. Количество одежды вообще роли не играет.
Почувствовав смятение, встаю с кровати. И начинаю ходить из угла в угол. В обычные дни это всегда помогало справиться со стрессом.
В голове кавардак. А в сердце боль…
Адская, едкая, жгучая… Смертельная…
Нет…
Я так не могу. Не смогу…
Подлетаю к двери и резко её отворяю, на пороге сталкиваясь с твёрдым телом. Мир вокруг миллионами факелов загорается.
Всхлипываю, когда Мирон меня обнимает, и начинаю шептать, как безумная:
— Я люблю тебя. Я так тебя люблю, Мир.
Крепко-крепко шею обнимаю.
— Я тебя тоже… Люблю, — хрипит он, зарываясь в моих влажных волосах.
— Как себя? — спрашиваю, отчаянно замирая.
— Как не в себя…
— Как не в себя?.. Это что значит?.. — отклоняюсь и заглядываю в его лицо.
От его рук на пояснице мурашки волнами расходятся. Сжимает сильно, словно боится, что растворюсь и исчезну. А я растворяюсь. В нём, в запахе туалетной воды и в том, насколько приятна его кожа на ощупь.
— Это значит пиздец как. Измаялся весь. Думал, сдохну позавчера.
— Прости, — качаю головой и морщусь. — Ты ведь знаешь какая я дурочка, Мир? Всё время хочу как лучше, а получается…
— Нормально всё у тебя получается, — вздыхает успокаиваясь Мирон, но в глазах что-то тухнет.
Живое, настоящее.
Нахмуриваюсь и вспыхиваю от озарения… Он ведь подумал, что я и Лёва…
Боже.
— Мы реально два сапога пара, Громов, — горько смеюсь.
— Почему это?
— Ты что, подумал… что я и Демидов? — округляю глаза. — С ума сошёл?
Плечи под моими пальцами напрягаются.
— А что я должен был подумать? — мрачно выговаривает он.
— Ну уж точно не то, что я на такое способна, — закатываю глаза. — Мы поехали в кинотеатр, но сеанс отменили и Лёва, — вижу, как прозрачные зрачки мутнеют, словно два болота. — Вернее, Демидов предложил посмотреть фильм у него. Мне так плохо стало. Температура, кажется, поднялась, может это ещё с того, как я простыла в деревне? В общем, ты ведь знаешь, как я смотрю фильмы? Заснула ещё на титрах, а когда проснулась утром, — краснею и вспыхиваю.
Громов отстраняется, не сводя глаз с меня. От его тела исходят волны негодования.
— Когда ты проснулась утром… — кивает он. — Договаривай, — звереет на глазах.
— Проснулась в одном белье и… Лёва сказал, что ночью у меня был жар. Он просто помог мне раздеться и… всё.
Виновато опускаю голову.
— Нашёлся, блядь, помощник Белоснежки, — цедит Громов, и я неожиданно расслабляюсь и прыскаю от смеха.
Приближается и по-хозяйски обнимает меня. Сердится, но глаза снова горят любовью.
Мой хороший.
Припадаю к бледно-розовым, сухим губам и целую его сама. Дразню языком, увлекая нас в сексуальную игру. Так как давно хотела… Отчаянно… стон не сдерживаю.
Люблю его. Люблю. Люблю. Люблю.
В том, что произошло, сама виновата. Потому что не надо ждать, когда всё решится. Нужно брать своё счастье в собственные руки и не дай бог его отпустить! Ни-ког-да!
Только загляделась и всё. Просыпаешься в нижнем белье не с тем, с кем надо. Я не должна была ждать, пока он бросит Милованову. Не должна была.
Всё в этом мире по отношению к нашей любви вторично. Какая вообще разница, что там было, если Мирон наконец-то осознал свою любовь ко мне?
«Как не в себя». Улыбаюсь как сумасшедшая.
То-то же.
Ноги подгибаются, но Мирон вдруг останавливается.
— Я не понял. Ты ведь анализы сдавала сразу после того, как… — снова дышит тяжело. — После Демидова?
— Да, — нахмуриваюсь. — Ты думаешь… да нет, он здесь ни при чём.
Тут же отклоняюсь.
— Давай я всё-таки позвоню ему, узнаю. Где твой телефон? Ты ведь предлагал мне ему позвонить.
В машине я предложение проигнорировала. Мирон не стал настаивать, просто кивнул и увёз в свою «берлогу».
— Пффф… — снова привлекает меня к себя. — Куда ты намылилась?
Зажимает в ладонях моё лицо и как маленькой девочке чуть ли не по слогам проговаривает:
— Мы сейчас с тобой решаем, что в это дело ты больше не лезешь. Совсем. Не звонишь Демидову, не пишешь подружкам. Вообще, ни с кем это не обсуждаешь? Услышала меня?
Многократно киваю.
Люблю его. Поэтому на всё согласна.
Он продолжает:
— Ты понимаешь, что всё зашло слишком далеко и уже серьёзно? Это уже не анонимки с дразнилками. Больше ты в это не лезешь, поняла? Узнаю, отшлёпаю.
— Попробуй только, — загораюсь. — Я…
Моё лицо тускнеет, потому что обычная для меня с детства фраза «я всё папе расскажу» впервые в жизни потеряла актуальность. Это отдаётся пронзительной болью в груди.
Рядом с Мироном я могу позволить себе чувствовать по-настоящему. Вдруг совершенно не хочется быть стойким оловянным солдатиком. Меня накрывает непреодолимое желание быть… женщиной.
Его женщиной.
Кстати…
Придвигаюсь ближе и Громов сам меня целует. Пылко, страстно, будто сейчас сожрёт.
— Всё сделаю, как скажешь, — шепчу ему в губы.
— Меня пугает, когда ты послушная, — хрипло смеётся Мирон и резво подхватывает меня на руки.
Сердце замирает, он аккуратно укладывает меня на кровать и нависает сверху.
Нежно целует горящие губы и дрожащий от возбуждения подбородок. Запрокидываю голову, когда его рот отправляется в длительное путешествие по моей шее, а тёплые пальцы аккуратно сдвигают тонкие лямки ночной сорочки.
— Пиздец, — цедит он, забирая в рот упругий сосок. Перекатывает его языком и осторожно посасывает.
— Мир, — шепчу, извиваясь под ним.
Между ног пожар настолько сильный, что, кажется, сейчас сгорю.
А Громов… он такой большой, я вдруг оказываюсь рядом с ним совсем малышкой. Неопытной и глупой.
Так получилось, что всему в жизни мы учились одновременно. Плавать в озере, кататься на велосипеде, играть в шахматы… Чуть позже научились друг на друге целоваться и даже в первый раз напились вместе какой-то горькой настойки в доме у Громовых.
Секс — это, пожалуй, первое, чему Громов учился без меня…
Я буду лукавить, если скажу, что меня это не беспокоит или мне всё равно. Именно поэтому я никогда в жизни не осмелюсь спрашивать, был ли у него кто-то, кроме Миловановой. Потому как, мне и её вполне достаточно.
А ещё потому, что именно в этот момент, сегодня, я вдруг осознала одну-единственную мудрость. Не важно с кем ты учился кататься на велосипеде, главное — кто именно будет с тобой крутить педали и путешествовать по нелёгким жизненным дорогам.
В плане Мирона я выбрала второй вариант и не буду его винить.
— Мир-р… — всхлипываю от острого желания, пронзающего соски, которые он продолжает терзать по очереди.
— Карамельные, — поднимает на меня глаза Громов и хищнически облизывает губы. — Как я и думал.
— Ты об этом думал?
— Конечно. С Нового года раз по тридцать в день.
Вспыхиваю от восторга.
— Я тоже хочу тебя попробовать, — признаюсь, безнадёжно краснея и сама тяну руку к резинке тонких спортивных штанов, но Громов бережно убирает мою ладонь.
— Тш-ш-ш, Карамелина. Тормози.
— Почему? — округляю глаза.
— Потому что ты девственница.
— И что?
— Надо как-то к этому подготовиться, — озадаченно произносит Мирон, не спуская взгляда с моей груди.
— Как? Фейерверки заказать?
— Не знаю. Я пока не решил.
В моей душе всё с ног на голову переворачивается. Почему они все меня берегут?
Для кого?
— Так может, — со злостью выплёвываю, — мне к другому обратиться по этому вопросу? К кому-нибудь решительному?
Шиплю, как разъярённая кошка.
— Лежи уже, бессмертная, — Мирон грубовато подминает меня под себя и фиксирует с помощью рук и всего тела.
Он такой твёрдый там… что желание мгновенно расползается по моему телу, заполняя каждую клеточку. Никогда даже чего-то похожего не испытывала.
— Сам такой, — кусаю пухлые губы, пока он смотрит на меня подозрительно.
— Будет больно, — говорит тихо.
— Пофиг.
— А потом приятно, — улыбается Громов пошло, сразу же грустнеет. — Но это не точно. Первый раз…
— Гро-мов, блин, — взвизгиваю, отталкиваю его и сажусь на кровать. — Хватит. Трахни уже меня, — заливаюсь краской оттого, что сказала. — И не дай бог будешь обращаться со мной как с хрустальной вазой? Понятно?..
Веду плечами, и ночнушка опадает к моей талии, полностью обнажая грудь. Лицо Мирона наконец-то перестаёт изображать неуверенность.
— Даже не сомневайся, трахну так, что ноги не соберёшь.
Всхлипываю, когда его руки с силой сжимают мою талию и опрокидывают тело на кровать.
— Ай, — закусываю губу.
Мирон тянет вниз сорочку, подхватывая вместе с ней крохотные трусики и оставляя меня совершенно голой.
Прикрываю глаза, пытаясь справиться со стеснением.
А когда открываю, вижу, что Мирон тянется к креслу и извлекает из кармана джинсов презерватив.
Скулы на идеально красивом лице становятся чёткими, а глаза лихорадочно бегают от моей груди к промежности, которую он тут же накрывает ладонью.
— Знаешь, что такое оргазм, Карамелина?..
— Оргазм? — нахмуриваюсь с иронией. — Это что-то для глаз? Да?
Мирон посмеивается и впервые касается меня там, внутри…
Замираю на полуслове и шокировано округляю глаза от горячего прилива ко всем органам сразу. Ох…
— И для глаз тоже, — кивает Громов, опуская взгляд. — Для моих…
Смотрит за движениями своей руки в полумраке, вызывая во мне чёткое желание соединить ноги или попросить его отвернуться.
Это оказывается намного сложнее, чем я думала — переспать с Миром. Я даже немного начинаю понимать его фразу про «секс с самим собой».
Глаза зажмуриваю. Столько всего нас интересного ждёт. Ведь занятия любовью — это тоже часть отношений, для нас абсолютно новая. Неизведанная.
— Что с тобой? — спрашивает Мирон, проезжаясь взглядом по моему обнажённому телу до самого лица. Смотрит подозрительно. — Такая смелая была только что…
— Да пошёл ты, — вспыхиваю и запрокидываю голову, когда его палец ложится на сокровенную пульсирующую точку. Растирает по ней влагу и кружит, кружит… — Ох… Как хорошо, Мир…
Вторая мужская рука фиксирует моё тело, удерживая талию.
— Так что там с оргазмами? — ещё раз спрашивает Громов.
Не останавливается ни на секунду. Мучает, распаляет.
Мотаю головой и отчаянно краснею.
Твою мать…
— Эй, — он нависает сверху и заглядывает в глаза. — Ты что… меня стесняешься?
— Немного, — признаюсь.
— Не доверяешь?..
— Доверяю, конечно, — поспешно отвечаю.
— Это ведь я, — снова целует в губы, языком касается моего языка и сплетает их, ухватившись за подбородок ладонью. Резко отстраняется. — Всё хорошо будет, слышишь? Я рад, что у вас… до оргазмов дело не дошло.
Киваю и робко обхватываю твёрдую шею руками.
Притягиваю Мирона к себе. Раз и навсегда привлекаю. Вес его тела опускается на меня и ощущается приятной тяжестью, а твёрдый пах прожигает промежность.
Не верится, что всё это с нами сейчас происходит. Безумие в каждом уголке моей души зреет. Мой. Мой. Мой.
Сердце замирает.
Музыка в ушах вдруг появляется. Фанфары с орга́ном и дыховыми инструментами.
Как? Как я могла себя с кем-то представить? Вот так, обнажённой… Со стыда бы сгорела, если даже с ним, со своим единственным, стесняюсь.
Снова зажимаюсь, но вида стараюсь не подавать. Храбрюсь до последнего. Сейчас чувствую себя немного глупо оттого, что сама настаивала.
Дурочка.
— Погоди, — целует Мирон ласково горячую щеку, и оперевшись на локти, поднимается с кровати. — Сейчас приду.
— Ты куда? — испуганно шепчу.
Он что? Передумал?
Дура! Какая я дура!
— Потерпи и не переживай. Я кое-что придумал, — подмигивает Мирон. Поправляет выпирающий в штанах член и выходит из комнаты. Я же растерянно смотрю по сторонам.
— Вот, — возвращается Громов с обычным бокалом. — Вино. Красное. Поможет тебе расслабиться.
Нахмуриваюсь. Прикрываю грудь руками.
— Думаешь, стоит? — закусываю губу.
Мирон по-мальчишески улыбается. И почёсывает плечо свободной рукой.
— Пей давай, Карамелина. Амфетамина у меня нет.
— Очень жаль, конечно, — закатываю глаза и под пристальным взглядом Громова выпиваю половину бокала.
Горячий комок сваливается из горла в желудок, а оттуда сразу же… куда-то вниз. Пристально наблюдаю, как Мирон отставляет бокал и усаживается рядом.
— Так лучше, любимая? — заботливо интересуется.
По телу электрический разряд прокатывает.
Разве счастье может быть таким? А? Хочется запечатлеть этот момент на всех физических носителях — на бумаге, на киноплёнке, снять на телефон и спрятать, чтобы иногда пересматривать. А потом внукам показывать.
— Скажи ещё раз, — умоляю тихонечко.
— Любимая, — легко произносит Громов. Целует ласково мою раскрытую ладонь.
— Ещё.
— Любимая. Моя любимая.
Ноги подкашиваются. Хорошо, что лежу.
— Мне нравится, — шепчу. — Мир. Мне так нравится.
Боже, он такой красивый.
— Ты очень красивая, — вторит моим мыслям Мирон, протягивая руку и убирая с моего лица волосы. — Самая красивая моя девочка. Получше стало?
Пожимаю плечами и прикрываю глаза на секунду. Внутри меня тёплый, уютный кисель, в котором я купаюсь и выплывать совершенно не хочется.
— Обними меня, — прошу шёпотом. — Пожалуйста. И…
— Что?
— Потрогай снова… Там…
Громов ложится рядом, привлекает моё тело к себе, обняв за талию. Его ладонь снижается, оглаживает бедро и подхватывает мою ногу под коленкой, отводит её в сторону, фиксируя своими ногами.
— Ох…
— Попробуем ещё раз.
— Да, конечно, — произношу, закрывая глаза.
Отдаюсь приятным ощущениям, запахам, чувствам. Этого всего так много, что калейдоскоп ослепительно яркий и взрывной выходит.
Мирон опять накрывает пальцами клитор.
— Расслабься, — шепчет и целует за ушком, снижается и окутывает губами сосок.
Перекатывает его во рту, посасывает, не прекращая ласкать промежность.
— Ох, — выгибаюсь, чувствуя, как внизу живота становится тесно.
Удовольствие с желанием волнами накатываются, словно раззадоривая. Развожу шире ноги и на инстинктах начинаю подмахивать бёдрами, навстречу тёплым пальцам.
— Мир… — выдыхаю в потолок. Клитор потрясает первая судорога, трансформирующаяся ещё в одну и распространяющаяся на ноги тоже.
Вспышка в глазах. Словно маленькая смерть. Хватаю жадно воздух и часто дышу.
— Твой первый оргазм, Карамелина, — хрипит Мирон, зверски набрасываясь на мой рот.
Поцелуй становится сумасшедшим. Всё ещё чувствуя мощные приливы внутри, льну к Громову всем телом и опускаю руку на резинку его штанов, отгибаю её и накрываю ладонью каменный член. Дыхание замирает.
— Пфф… — шипит Мирон и тут же толкается мне в руку. — Не могу больше, — тянет на выдохе.
Закусив губу, опускаю взгляд на полуобнажённое мужское тело. Он везде прекрасный. И на ощупь приятный. Жадно осматриваю узкую талию и четкие кубики на прессе, проработанные косые мышцы и внушительный член с темно-розовой крупной головкой.
— Всё нормально? — спрашивает Мирон, наклоняется и задевает губами моё плечо.
В его глазах непрекращающийся пожар, скулы сжимаются. Видно, что замедляться ему всё сложнее. Неужели сейчас всё случится?..
— Да, — выдыхаю несдержанно. — Хочу, чтобы ты сделал это. Сейчас Мир.
Мирон привстаёт и стягивает штаны с трусами, тянется к презервативу. Внимательно наблюдаю, как раскатывает его по всей длине и снова переводит горящий взгляд на меня.
— Если будет больно, говори сразу, — предупреждает. — Не терпи.
— И что ты сделаешь? — задиристо интересуюсь. — Подорожник приложишь.
— Вредина, — усмехается он и бережно разводит мои ноги.
— Ай, — вздрагиваю и замираю, когда проталкивает в меня палец, а позже добавляет ещё один.
— Ты такая малышка, — произносит Мирон ласково. — Балдею с тебя.
После приставляет головку к входу и неспешно пытается войти. В меня словно кол ввинчивают. Содрогаюсь всем телом рефлекторно.
— Больно? — пугается Громов.
— Нормально, — возражаю.
— Обхвати меня ногами.
Послушно выполняю. Воздух между нами трещит и становится концетрированным.
Кусаю губы и сминаю простыни, пока Мирон входит до конца и даёт мне привыкнуть. Оглаживает талию и сдавливает грудь, а затем склоняется для поцелуя, одновременно с этим в первый раз толкаясь.
Ловит губами первый всхлип.
— Вкусная моя, — шепчет, ещё раз впечатывая мои бёдра в кровать. — Самая красивая девочка.
— Боже, Мир, — откидываюсь на подушку, обнимая его за голову, проникаю пальцами в короткие, жёсткие волосы.
Плыву по течению, пока меня снова не подбрасывает волна, и ноги не начинают вибрировать. Мирон, чувствуя это, удерживает ещё крепче и продолжает раскачиваться. Я же ёрзаю под ним, как сумасшедшая.
Всё, чтобы повторить то чувство полного блаженства.
Острая боль постепенно отступает и остаётся только ощущение наполненности. Впиваюсь ногтями во влажную кожу на широкой спине.
— Мир, — стону, когда снова взрывными волнами подступает удовольствие. В этот раз ещё приятнее несмотря на то, что между ног саднит.
Проваливаюсь в пропасть и расправляю крылья. Очень горячо. Упираюсь в его живот.
— Пиздец, — хрипит Громов и врезается в меня последний раз, падает сверху, тяжело дыша. Член внутри меня подёргивается и изливается в презерватив. По телу приятная нега расходится, даже шевелиться не хочется.
Окончательно расслабляюсь и где-то на грани между реальностью и сном, слышу тихое:
— Твой второй оргазм, Карамелина…