Неуловимая невеста лорда и канцлера (СИ)

21. Сны

Я едва добралась до своей комнаты. Тело ломило. Кожу неприятно кололо. Я закрыла дверь и устало присела на кровать, растирая запястье под холодным серебром браслета.

Кожа под ним горела от яростного желания сорвать эту вещь, стереть противное ощущение его пальцев, его власти. Но металл не поддавался.

Неожиданно кто-то постучал в дверь. Я удивленно замерла. Обычно у нас в семье никто не утруждал себя подобными церемониями. Точнее, ни мать ни сестра не стучали, а отец никогда не заходил даже ко мне сюда.

Инстинктивно прикрыла рукавом серебристую полосу своего позора.

— Войдите, — хрипло ответила я.

Дверь отворилась, это была мама. Я настороженно встретила ее улыбку. А потом заметила у нее в руках ту самую свечу, что мне преподнес в подарок Храминг.

Мама торопливо прошла, окинула меня каким-то раздраженным взглядом.

— Вот, — коротко бросила она, ставя свечу на ночной столик. — Лорд Храминг был так добр к тебе, Эльга. Ее нужно обязательно зажечь. Хороший сон тебе не помешает, ты выглядишь, как привидение. Позоришь нас просто.

Не успела я возразить, как она высекла огонь с помощью небольшого магического амулета и поднесла пламя к фитилю. Тот вспыхнул ровным, почти не мерцающим светом, и в воздухе сразу же поплыл тонкий, сладковатый запах.

— Он действительно очень внимательный жених, — продолжала мать, глядя на свечу, а не на меня. — Нам всем очень повезло. Я и Кири поедем с вами в эти выходные, когда ты будешь выбирать платье. Нам тоже нужно будет присмотреть что-то подобающее для ее свадьбы. Конечно, — она наконец подняла на меня взгляд, и в ее глазах зажегся знакомый, расчетливый огонек, — у нас сейчас нет лишних средств на роскошные наряды. Кири ведь совсем не виновата, что обстоятельства сложились так, а не иначе. Но она должна выглядеть не хуже на своей свадьбе. Это вопрос репутации семьи.

Она сделала паузу, ожидая. Я молчала, предчувствуя, куда движется этот разговор.

— Поэтому, — мать выпрямилась, приняв вид человека, объявляющего очевидную истину, — ты должна попросить лорда Храминга оплатить и платье для Кири. Это было бы справедливо. Согласись, Эльга. И очень разумно с его стороны. В конце концов, он входит в нашу семью. И это укрепит наши… связи.

Просьба. Нет, не просьба. Требование. Моя цена росла с каждым днем. Теперь я должна была выпрашивать подарки для сестры у человека, которого я ненавижу всем сердцем.

— Нет, — вырвалось у меня, тихо, но отчетливо. — Я не буду его просить об этом. Ни за что!

Лицо матери исказилось. Она поджала губы и сердито сдвинула брови.

— Что значит «нет»? Эльга, опомнись! Речь идет о твоей сестре! О благополучии семьи! Он и так не берет приданого, он может себе позволить такую мелочь! Ты что, хочешь, чтобы Кири выглядела бедной оборванкой на своей свадьбе? Это будет позор для всех нас!

— Это будет ее свадьба, — прошептала я, чувствуя, как голос снова начинает дрожать от обиды и бессилия. — Пусть ее жених оплачивает ее платье.

— Как ты можешь быть такой черствой и неблагодарной! — взвизгнула мать и всплеснула руками. — Мы тебя растили, одевали, дали образование! А ты отказываешься помочь в такой пустяковой просьбе! Ты думаешь только о себе! Всегда только о себе! Эгоистка! Кири никогда бы так не поступила…

Я устало прикрыла глаза. Как же мне было тошно от этих обвинений. Устала, я просто смертельно от всего этого устала.

Хоть бы раз мама приняла мою сторону!

Но она даже не договорила, лишь бросила на меня взгляд, полный такого колючего презрения, что мне стало физически больно. Затем она резко развернулась, взметнув свои пышные юбки, и вышла, громко хлопнув дверью, чтобы я поняла всю глубину своей вины.

Я осталась сидеть, сжимая простыни в кулаках, пока костяшки пальцев не побелели. Сладковатый дымок свечи вился в воздухе, становясь навязчивым, удушающим. Он смешивался с горечью во рту и тяжестью на сердце.

Черствость. Неблагодарность. Да. Возможно. Но где была их благодарность мне? Где забота?

Голова начала кружиться. Сначала я подумала, что это от слез, которые так и не выступили, от сдавленной ярости. Но стены вокруг завертелись, края зрения затуманились. Воздух стал густым, тягучим.

Свеча… Проклятая свеча Храминга!

Мне нужно было ее затушить. Сейчас же!

Я сделала усилие, чтобы подняться, но ноги не слушались, будто не мои. Рука, потянувшаяся к столику, двигалась медленно, как в самом страшном кошмаре. Пальцы дрожали, не попадали на горячий воск.

Последнее, что я увидела перед тем, как тьма накрыла меня с головой, это ровное, безжалостное пламя свечи, отражающееся в полированном дереве столика. И почувствовала, как холодный металл браслета врезается мне в щеку, когда я безвольным мешком соскользнула с кровати на пол.

Сознание уплыло без борьбы, уступая сладкому, ядовитому мареву «целительного сна».

Тьма была не просто отсутствием света. Она была живой, вязкой, обволакивающей. И в ней рождались жуткие видения.

Я стояла в платье. Оно было из черного бархата, тяжелого, как мокрый саван, стесняющего каждый вздох.

Платье кричало о трауре, но это были не похороны, а моя свадьба. Сквозь кружевную, похожую на паутину фату я видела лица гостей. Они сидели за длинными столами, но лица их были безликими пятнами, искаженными гримасами уродливого, преувеличенного веселья.

Они смеялись беззвучно, широко разевая рты-дыры, хлопали в ладоши, и от каждого хлопка по залу прокатывалась ледяная волна.

Музыки не было. Был только оглушительный, монотонный бой огромных барабанов, отбивающих такт моего заходящегося в бешеном стуке сердца.

Бум. Бум. Бум. Каждый удар отдавался болью в висках.

Я шла по проходу, усыпанному пеплом, вместо белых лепестков. Он хрустел под подошвами туфель. Впереди, у алтаря из черного мрамора, ждал мой жених, Лорд Храминг.

Но и его лицо было не его лицом. Это была маска из бледного, полупрозрачного воска, на которой кистью были нарисованы жуткие искаженные черты: тонкие брови, узкие губы. За маской, в прорезях для глаз, копошилась… тьма.

Он протянул руку. Но рукав его костюма был пустым, а сама рука — тоже восковой, неестественно длинной и гибкой. Я, не в силах сопротивляться невидимой силе своего кошмара, вложила свою ладонь в его холодные, липкие пальцы. Маска наклонилась ко мне, и из-под нарисованных губ послышался шепот, состоящий из скрежета и шипения.

— Ты моя собственность, Эльга…

Темнота сменилась. Мы вдруг стремительно оказались в опочивальне. В чужой, мрачной, залитой неестественным, багровым светом комнате с огромной кроватью по центру.

И я лежала на этой кровати с балдахином из черного шелка. Парализованная. Совершенно, как в библиотеке. Я не могла пошевелить ничем, кроме глаз. А Храминг стоял у изголовья, любуясь моим ужасом в глазах.

Его настоящее лицо теперь было видно, но искажено жадным, хищным торжеством.

— Теперь плата по контракту, — прозвучал его голос.

Самое жуткое, что он исходил не из его рта, а эхом разносился по всей комнате, исходя из стен, из самого воздуха, проникая в меня через кожу.

Сгустки самой тьмы выползли из стен, черные, отливающие масляным блеском щупальца. Каждое заканчивалось не то крюком, не то острым ядовитым жалом. Эти кошмарные создания двигались абсолютно беззвучно.

Я слышала только далекий отзвук барабанов со свадьбы. Или это мой пульс так стучал в висках?

И не спрятаться. Не проснуться! Не остановить эту пытку никак!

Я даже зажмуриться не могла, чтобы не видеть всего этого!

Вот щупальца приблизились, замерли на мгновение, а затем стремительно и алчно впились в меня.

Они прошли сквозь кожу, плоть, кости, не оставляя ран, но принося другую неописуемую боль. И впились в самую сердцевину, в то светящееся, тихо пульсирующее ядро, что было моим даром. Моя магия, моя уникальная сущность. Она была их целью.

Это было не похоже ни на что изведанное. Это была боль потери себя. Ощущение, будто твою душу рвут на части, вытягивают по волокнам, с корнем выдирают из самого нутра.

Я пыталась закричать, но паралич сковал и голосовые связки.

поэтому я могла лишь беззвучно шевелить губами, в ужасе наблюдая, как светящаяся, переливающаяся всеми оттенками золота и серебра субстанция моего дара перетекает из моей груди по черным щупальцам прямо в Храминга.

Она входила в его открытый рот, наполняла его глаза, которые начинали светиться тем же зловещим, украденным сиянием. Он рос, наполнялся силой, его кожа молодела на глазах, а я… я становилась пустой оболочкой. Прозрачной, хрупкой, ничтожной. Шелухой, из которой вынули драгоценное ядро.

И в этот миг абсолютной, опустошительной потери, когда от меня фактически оставалась лишь тень, багровый свет в опочивальне дрогнул.

На мгновение сквозь кошмар проступило что-то другое. Два уголька, два узких вертикальных зрачка, пылающих в темноте обжигающей яростью. И далекий, будто сквозь толщу воды, рык, полный смертоносного, грозного гнева.

Но прежде чем я смогла понять, что это, мой кошмар сомкнулся снова, поглотив и этот проблеск, а я провалилась в бездну еще глубже…