Неуловимая невеста лорда и канцлера (СИ)

28. Договор

Карета остановилась у знакомых ворот. Мое сердце бешено колотилось. Как родные воспримут эту новость?

Я вышла, опираясь на руку, которую мне галантно подал Руго. Аврон последовал за нами, его безупречная фигура и холодное лицо казались совершенно чуждыми нашему скромному дому.

Когда мы вошли в гостиную, воцарилась напряженная тишина. Мать, вышивавшая что-то у окна, уронила работу. Отец, читавший газету, медленно опустил ее. Кири вскочила с дивана, ее глаза округлились, сначала от удивления при виде двух таких внушительных незнакомцев, а потом от ярости, когда она увидела меня между ними.

— Эльга? Что это значит? Кто эти… господа? — отец попытался придать голосу властный тон, но не преуспел в этом.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как рука Руго на моей спине слегка надавила, поддерживая.

— Я… уезжаю, — сказала я просто. — Я нашла своих истинных, и они забирают меня к себе.

Об этом мы договорились по дороге к моему дому. Вернее, драконы настояли, а я почему-то согласилась с большим облегчением.

Мать ахнула, прикрыв рот рукой. Кири фыркнула, полная презрения.

— Своих истинных? — она язвительно рассмеялась. — Ты о чем? Твой жених — это лорд Храминг, и уже подписан договор! То что ты решила сбежать из дома и теперь приводишь каких-то… мужчин. Придумала глупую причину. Ты никогда не умела врать!

— Это не так! — вырвалось у меня.

Я закатала рукава, показывая запястья. Я помнила, что узоры невидимы, но я чувствовала их под кожей. — Смотрите! Здесь метки! И я и драконы чувствуют их… они означают, что я не могу принадлежать никому другому!

Мать подошла ближе, ее взгляд скользнул по моим чистым, бледным запястьям. В ее глазах не было веры, только раздражение и злость.

— Какие метки, дочь? Я ничего не вижу. Ты совсем спятила? Или… — ее голос стал шепотом, полным ужаса, — или ты наколола себе что-то, чтобы опозорить нас окончательно?

— Я не вру! — слезы навернулись на глаза. — Они настоящие! Просто… сейчас они не видны. Но они есть!

Отец тяжело вздохнул и встал. В его взгляде я прочла глубокое разочарование и… презрение.

— Довольно, Эльга. Хватит позорить семью. Ты всегда была странной, но чтобы до такой степени лгать… — он повернулся к драконам, сложив руки в почтительном жесте. — Господа, прошу прощения за недостойное поведение моей дочери. Она… впечатлительная. И, видимо, сочиняет небылицы, чтобы избежать законного брака. И, судя по всему, — его взгляд скользнул по моему раскрасневшемуся лицу, по моей позе между двумя мужчинами, — не слишком добродетельная особа. Прошу вас, не верьте ей и не потакайте ее небылицам. Лорд Храминг влиятельный человек. Он это так просто не оставит.

Его слова ударили больнее, чем любая пощечина. Отец назвал меня лгуньей и блудницей. Перед теми, кто был моей единственной надеждой.

— Папа, нет… — выдохнула я.

Кири, почувствовав слабину, набросилась с новой силой, ее голос стал совсем визгливым:

— Ну, конечно! Рассказывай! Уже не знаешь, как отвертеться от свадьбы с достойным человеком, вот и придумала сказку про драконов! А этих, — она презрительно кивнула на Руго и Аврона, — где наняла? Дорого, наверное, обошлись такие истинные?

И тут, наконец, вмешались драконы.

До этого момента они стояли молча, наблюдая за семейной драмой с ледяным, равнодушным спокойствием. Но теперь что-то изменилось в комнате. Появилось какое-то давление. Воздух стал еще гуще и тяжелее.

Отец почувствовал первым и невольно отступил на шаг. Мать замерла с открытым ртом. Кири умолкла на полуслове, ее взгляд растерянно метнулся от одного дракона к другому.

Аврон сделал один, неспешный шаг вперед, закрывая меня своей спиной. Его холодные глаза обожгли льдом моих родных.

— Довольно, — произнес он, и одно это слово, сказанное негромко, но с такой неоспоримой властью, заставило всех вздрогнуть. — Мы выслушали достаточно, чтобы составить мнение.

Он перевел взгляд на меня, в его глазах я увидела нарастающую, холодную ярость, направленную не на меня.

— Они точно твои родные? — тихо спросил Руго, стоявший у меня за спиной.

В его голосе отчетливо послышалось рычание.

Я могла только кивнуть, слезы текли по щекам беззвучным потоком.

Мне было стыдно. Обидно. Я ведь втайне надеялась, что хоть раз в жизни они увидят что-то ценное, скажут, что гордятся мной. И снова ошиблась.

— Нам нужно поговорить, — жестко сказал Аврон, и его взгляд упал на отца. — В вашем кабинете. Сейчас.

Отец попытался сохранить достоинство.

— Но, господа, я не понимаю…

— Я Аврон Регран, канцлер его величества, — холодно представился он, с равнодушием наблюдая как вытягиваются лица моих близких. — И мы подождем здесь лорда Храминга, — продолжил он. — И утрясем все формальности разом. А пока я хочу видеть тот самый брачный договор. Весь. Со всеми приложениями и условиями.

Это был приказ чиновника высочайшего ранга, который привык, что его слушаются. Отец побледнел, облизал пересохшие губы и… покорно кивнул.

— Конечно… конечно, ваше превосходительство. Прошу сюда.

Кабинет отца непривычно давил напряжением разлитым в воздухе. Аврон сидел за отцовским столом, отодвинув в сторону газеты и счета, и внимательно изучал развернутый перед ним брачный контракт. Его сильные пальцы медленно перелистывали страницу за страницей, а цепкие ледяные глаза быстро пробегали по строкам.

Я сидела напротив в кресле, Руго стоял позади него, а его руки лежали на моих плечах, как твердая, безмолвная опора. Мне это было необходимо сейчас. Его тепло и вес были единственными, что удерживало меня от того, чтобы развалиться на части.

С каждой перевернутой страницей лицо Аврона становилось все холоднее, а в воздухе сгущалось и сгущалось напряжение. Отец ерзал на стуле, мать сидела, стиснув руки на коленях, ее лицо было непривычно бледным.

— Интересно, — наконец прервал молчание канцлер. — Пункт четвертый. В случае, если дар невесты окажется непригоден для изъятия или утратит силу по вине невесты, лорд Храминг имеет право… расторгнуть брак, вернув невесту семье в течение одного лунного цикла, без каких-либо дальнейших обязательств, — он поднял глаза на отца. — Вы понимаете, что это значит? Он мог взять у нее дар, использовать вашу дочь, а затем вышвырнуть обратно, опороченную и опустошенную. И все по закону.

Отец сглотнул.

— Лорд Храминг… человек слова. Он бы не…

— Он коллекционер, — холодно парировал Аврон. — И в этом договоре ваша дочь — лишь очередной экспонат. С гарантией возврата, — он продолжил читать, задавая жесткие, точные вопросы по каждому скрытому условию, по каждой двусмысленной формулировке.

Каждый его вопрос был как нож, вскрывающий истинную суть сделки: продажа. Меня откровенно продавали и не скрывали этого.

Я слушала, и внутри нарастал липкий ужас. Я знала, что контракт плох, но не представляла себе всей его мерзости. Я была вещью для них. И мои родители цинично назначили мне цену и условия сделки.

Наконец Аврон отложил документ.

— Я должен признаться, что у меня тоже возникают серьезные сомнения в вашем родстве с этой девушкой, — резко произнес он. — Как можно, будучи в здравом уме, обрекать собственное дитя на такую… страшную участь? Вы продали ее, зная, что покупатель может выбросить ее, как испорченный товар. Это выходит за рамки простой алчности.

Мать, до этого молчавшая, вдруг вздрогнула, как будто ее ударили. Ее лицо исказила гримаса давней, глухой злобы, которую уже невозможно было сдержать.

— Обрекла? — сорвалась она на визг. — Я обрекла ее на позор? Она сама — наш позор! Живой, ходячий позор! И я радовалась, что наконец-то смогу избавиться от нее и забыть, как страшный сон! Забыть, что у меня была такая… дочь!

Я замерла в неверии. Отец опустил голову, не пытаясь ее остановить.

— Мама… что ты говоришь? — прошептала я.

Но ее уже было не остановить, она резко встала, ее глаза горели мстительной яростью.

— Смотришь невинно, дрянь такая? Подставила семью, заставила меня это говорить! Довольна? — она резко выдохнула, и ее плечи бессильно обвисли. — Хорошо. Слушай. Ты — плод греха, Эльга. Позора. Меня молодую и невинную опозорил один знатный лорд, пообещал жениться, а когда узнал, что я беременна, вышвырнул. Твой отец, — она кивнула на молчащего мужчину, — согласился на мне жениться, чтобы прикрыть скандал. Мои родные ему заплатили, чтобы взял чужого ублюдка и принял его как свое дитя. И мы всю жизнь прожили, скрывая правду! А ты… ты была моим вечным напоминанием об унижении. Моим наказанием. Поэтому да, я тебя ненавидела. Всю жизнь ненавидела! И ты мне обязана! Обязана все возместить!

Отец молча кивнул, подтверждая ее чудовищную исповедь.

Мир вокруг вздрогнул и рухнул. Все, что я знала о себе, о своей жизни, о причинах их холодности и несправедливости, все рассыпалось в прах. Вся моя жизнь была их ложью.

Внутри оказалась лишь ледяная, оглушающая пустота.