Невидимая библиотека

Глава 10 Откуда мне было знать

Февраль 1936 года

Я вернулась в Мадрид, чтобы приступить к работе в Национальной библиотеке, в феврале 1936 года. Месяцы, проведенные в деревне, казались мне дурным сном, от которого я наконец просыпалась. Единственное, что омрачало мое возвращение, – отсутствие в Мадриде Вевы.

Багажа у меня почти не было, и я не сообщила тете Паке точное время приезда. Меня пугала сама мысль о новой встрече с Карлосом на вокзале, я не сумела бы скрыть своего смятения. Он говорил, что не уедет из пансиона до моего возвращения, но я не могла ответить чем-то столь же решительным, мне казалось, что разрыв с Фелипе – это предел моей храбрости. Несмотря на проявленную отцом мягкость, я не чувствовала в себе сил привести в его дом бедняка, чьи политические воззрения столь разительно отличаются от его. А я не хотела довольствоваться Карлосом лишь отчасти, если не могла принять его в свою жизнь полностью.

Консьерж пансиона при моем появлении приветственно хмыкнул. Из гостиной доносились голоса пожилых сеньоров, о чем-то споривших, Ангустиас напевала на кухне “Пульчинеллу”. Тут было так уютно, что я на миг позабыла все свои тревоги. Мне понравилось даже то, что никто не обратил особенного внимания на мой приезд, словно я покинула пансион всего несколько часов назад.

Едва я зажгла свет в своей комнате, откуда ни возьмись явился огромный кот и стал ластиться. Я наклонилась и взяла его на руки, кот не сопротивлялся. Клок отличавшейся по цвету длинной шерсти под подбородком делал его похожим на бородатого старца. Кот смотрел на меня своим единственным зеленым глазом и урчал, второй глаз он, вероятно, потерял когда-то в битве. На шее у него болтался бубенчик, и было видно, что он ему мешает.

– Нечего докучать божеству лишними звуками, правда, O^ґдин?

Кажется, коту понравилось имя одноглазого скандинавского божества. Я срезала шнурок с бубенчиком, и кот благодарно потерся о мою руку.

На вопрос, откуда кот взялся, Ангустиас сказала, что, наверное, проскользнул незаметно в окно, пока она проветривала. Я попросила воды и чего-нибудь съестного, поставила миску у себя на балконе и закрыла дверь, когда кот туда вышел. Поев, он посмотрел на меня сквозь стекло. А увидев, что я не реагирую, спрыгнул с балкона.

За ужином я смотрела то на Карлоса, то на тетушку. Выяснилось, что тетя Пака побывала на конференции, посвященной аутодафе 1861 года в Барселоне, когда сожгли триста книг спиритистов, только что привезенных из Франции. Публика тогда осыпала оскорблениями священников и выхватывала книги из огня.

– К счастью, сейчас люди гораздо лучше понимают, что спиритизм говорит и о Боге тоже. – Тетя выглядела довольной. – Теперь уже никакие невежды не станут запрещать книги.

Она выразила мне соболезнования и обещала, что попытается установить контакт с мамой, чтобы удостовериться, что та благополучно прибыла в мир иной. Карлос молчал, лишь смотрел на меня с противоположного конца стола. Дон Фермин время от времени заговорщицки улыбался, остальные сеньоры громко спорили о предстоящих выборах.

– Не дай бог победить левым, потому что тогда такое начнется! – восклицал дон Херманико.

– Подозреваю, что начнется в любом случае, – отвечал дон Габриэль. – Все теперь сплошные радикалы.

Карлос продолжал молчать, но взгляд его был красноречивее слов. Прощаясь, он сказал, что будет ждать меня, а я тогда ничего не ответила. Так что разговор наш остался незавершенным, и для Карлоса будто и не было всех этих месяцев, но для меня они были, вместив слишком много горя и тайн. Я не чувствовала себя готовой к разговору, хотя и увидела, что Карлос заметил жемчужный перстень, сменивший кольцо с гранатом.

Когда Ангустиас стала убирать со стола, я вызвалась помочь. Долгие недели ухода за умирающей матерью изменили меня. Ангустиас удивленно глянула, но ничего не сказала. Карлос нагнал меня в коридоре, взял за локоть. Встретив его взгляд, я почувствовала, что не могу дышать. Мне было больно смотреть ему в глаза. Хотелось навсегда сбежать от своих чувств.

– Тина… – прошептал он.

– Нет, – с трудом произнесла я.

Он сразу выпустил мою руку. По его глазам я поняла, в какую именно секунду разбилось его сердце. Услышала звук, с которым оно разбилось, словно соль рассыпалась, но не могла выдавить из себя больше ни слова. Ангустиас нетерпеливо выглянула из кухни и увидела нас. Я держала перед собой стопку грязных тарелок, точно щит. Карлос развернулся. Мне так хотелось удержать его, но я не шевельнулась.

В ту ночь я спала беспокойно и сквозь полудрему услышала какой-то звук. Толком не проснувшись, я встала и подошла к балкону. Кот осторожно скребся в дверь. Я впустила его. Прежде чем войти, Один оглянулся и внимательно посмотрел на Дом с семью трубами. Я ожидала увидеть там летучую мышь, но нет, ничего. До утра Один спал, свернувшись у меня в ногах. Я назвала его в честь бога мудрости древних викингов, забыв, что он также бог войны и смерти.

Когда Мануэль Асанья стал президентом республики, моя мечта работать в Национальной библиотеке уже исполнилась. Меня определили в зал Луиса Усоса[85], где хранились запрещенные книги XIX века, собранные интеллектуалом-романтиком, верившим в свободу. Книги из коллекции Усоса не были объединены в каталоге с фондами Национальной библиотеки и имели собственные шифры, собственные стеллажи и собственную отличительную бирку – возможно, ради спасения этих книг в случае опасности, поскольку многие могли быть расценены как вероотступнические.

В библиотеке я была счастлива, о чем и написала Веве, отвечая на ее не столь восторженное письмо. Вева жила в Севилье недалеко от Новой площади в доме своих бабушки и дедушки с материнской стороны, давно переехавших в Кордову. Семья предоставила Веве огромный особняк и слуг, но комнаты казались ей призрачными, залы сырыми, прекрасный внутренний двор – гнетущим. Она рассказала, что когда-то ее дед познакомился с Роке Пидалем на соревнованиях по стрельбе по голубям и она нашла их переписку. Кажется, на тех соревнованиях присутствовал сам король. Потом дедушка Вевы скоропостижно скончался, как бывает с жизнелюбивыми стариками, когда их лишают привычной обстановки.

Веву удивляло, что в Севилье часто льют дожди, а зимой стоят туманы. Судя по тому, сколько она читала, друзей у нее было не очень много. Казалось, она довольна работой в Архиве Индий[86], хотя с трудом ладит с коллегами. На каждой странице она повторяла, что намерена попросить перевод в Мадрид, как только представится случай. Она собиралась приехать в августе на праздник Девы Паломы и надеялась, что тетя сдаст ей на это время комнату в пансионе. Я ответила, что мы пойдем на гуляния вместе с Эстрельитой, а с первой зарплаты я куплю себе самое красное платье, какое только найдется. О Карлосе я ничего не написала, он меня избегал, я от этого страдала, но говорить о своих чувствах ни с кем не хотела.

Едва я возвратилась с почты, отправив письмо, как раздался телефонный звонок. Это была Вева, которая будто уже знала, что я вернулась. Позже тетя Пака сказала, что Вева звонит регулярно, но в тот день я восприняла ее звонок как знак судьбы. Мы обсудили работу – ее, мою, Лолитину (с Лолитой Вева подружилась). Понизив голос, будто тетя Пака могла что-то расслышать из гостиной, я поделилась с подругой догадками по поводу Лолиты, а Вева рассказала, что однажды они вчетвером обедали – Вева, Лолита, некая Милита и Лунный Луч. Вева планировала присоединиться к просветительской деятельности Лолиты. И тогда я выложила подруге все – и про разрыв с Фелипе, и про Карлоса. На том конце провода повисло тяжелое молчание.

– И что ты будешь делать? – наконец спросила Вева.

– А что я могу? Думаю, ничего.

– Но чего бы тебе хотелось?

Единственное, чего мне хотелось, – прижаться всем телом к Карлосу, зарыться в него, как животные зарываются мордой в корм, но я стыдилась в этом признаться. Это было против всякой логики, а значит, я не могла этого желать.

– Я не знаю.

– Ну вот когда узнаешь, сразу сделай. Не думай ни об отце, ни о ком. – Я испуганно молчала, а Вева продолжила: – И непременно купи красное платье на праздник, пусть соседки сплетничают, мы ведь теперь самостоятельные женщины.

Эстрельита переехала в отдельную квартирку недалеко от площади Конститусьон. Там было уютно, окна выходили в большой внутренний двор, где пахло жареной картошкой и чурро[87]. Когда я заглянула к ней в гости, Эстрельита угостила меня сладким вином, перемыла кости бывшим товаркам и похвасталась, что она независимая женщина, а не чья-то там содержанка. Я обратила внимание, что полка с романчиками Ретаны завешена платком – так люди завешивают воспоминания о лучших временах, чтобы они не ранили.

– Ты знаешь, что правительство амнистировало всех участников Октябрьского восстания в Астурии? – сказала Эстрельита ни с того ни с сего, и глаза ее вдруг сделались непроницаемыми, как платок, закрывший книги Ретаны. – Люди берут штурмом тюрьмы, теперь запрещено преследовать профсоюзы.

– И что ты об этом всем думаешь?

– Не знаю. Пока я вступила в Национальную конфедерацию труда, а там видно будет.

На этом она закрыла тему и переключилась на рассказ о своих новых песнях, о том, что я пропустила в ночной и театральной жизни Мадрида, пока смотрела, как умирает мать. Но все, о чем рассказывала Эстрельита, казалось мне бесконечно печальным.

В Мадриде было неспокойно. Стычки в “Веселом ките” из шутливых превратились в агрессивные, и Эстрельита, когда-то относившаяся ко всем ровно, теперь называла фалангистов обидными прозвищами вроде Манерной Толстухи, Маменькиного Сынка и Нервной Сеньоры.

– Нервная Сеньора жахнул кулаком по столу и назвал Себастьяна педерастом.

– Себастьяна? Так он теперь в вашей компании?

– Иногда. Его жена ждет ребенка, сам он звезд с неба не хватает, но парень приятный.

– Он женился? – Я ушам своим не верила.

– На переспелой особе, которая ухаживала за больными родителями, да так чуть в девках и не осталась. – Эстрельита заметила выражение моего лица и скорчила покаянную гримаску: – Но тебе-то такое точно не грозит.

– Ну да, мы не замужем, потому что сами того не хотим.

– А эта дуреха из тех, на ком женятся, чтобы скрыть грешки. Себастьян порой заглядывает в кабаре пропустить рюмочку.

Потом я часто вспоминала Себастьяна. Мне предстояло самой ощутить, какое напряжение повисало в “Веселом ките”, когда встречались писатели-фалангисты и левые интеллектуалы. Но Себастьяна я там не видела. Я задавалась вопросом, не выполняет ли он новое поручение Лунного Луча, и пыталась представить себе их захватывающие приключения. Сама я после возвращения в Мадрид чувствовала себя страшно далекой от всего этого. Лорка, с которым я однажды столкнулась на перекрестке улиц Гойя и Алькала, тоже перестал бывать в “Веселом ките”.

– Сейчас все сводится к политике, а единственные люди, чью сторону я готов принять, – это бедняки. Все требуют, чтобы ты навесил на себя ярлык, – в голосе Лорки слышалась усталость, – а я не хочу. Со дня на день уеду в Гранаду.

Интересуясь социальными проблемами, Лорка при этом был далек от политики, что вызывало насмешки, и не только среди друзей, не терявших надежды привлечь его на свою сторону, но и в левых газетах. В “Мадридском геральде” поэта именовали капризным и инфантильным. Как выяснилось, Лорка, казавшийся мне намного выше этой суеты, болезненно относился к подобным несправедливым нападкам.

Папа, чьи взгляды были для меня мерилом в политических вопросах, заблудился на просторах скорби, и без его поддержки раздоры в “Веселом ките” производили на меня ужасающее впечатление. Все-таки это были просто игры балованных детей. После победы Народного фронта[88] к нашим старым знакомым из Фаланги присоединилось множество рассерженных молодых людей. Вскоре партия была запрещена, но фалангисты, оказавшись в подполье, озлобились еще больше. Стычки, происходившие в те дни, были предвестниками будущего.

В один из весенних дней 1936 года Карлос вернулся в пансион весь в крови, и на этот раз кровь была его собственная. Несколько фалангистов проникли в колонну манифестантов и затеяли драку. Увидев, что Карлос помогает раненым, один из смутьянов запустил ему камнем в голову. Карлос потерял сознание, и, возможно, все обернулось бы куда хуже, если бы его не нашел Хосе Луис, университетский однокашник и один из былых любовников Ангустиас.

– Самое ужасное, – рассказывал Карлос, – что Хосе Луис вступил в Фалангу еще до ее запрета, он занимается организацией подобных провокаций, потому что разочаровался в Республике. Но на самом деле он, похоже, бесится из-за того, что жизнь сложилась не так, как он хотел. До чего жаль, что люди, у которых есть возможности, не умеют ими пользоваться.

Карлос покраснел, словно сказал что-то лишнее. Не знаю почему, но эти его слова были для меня будто удар хлыстом, и я мусолила их всю бессонную ночь. Мне хотелось сказать ему, что он не прав. Вева велела мне думать о собственных желаниях, вот только желания эти причиняли мне боль.

С того раза у него остался уродливый шрам возле уха. И тем не менее Карлос по-прежнему выходил на улицы и помогал раненным в столкновениях, а я боялась, что однажды он погибнет, что принесут его бездыханное тело и что никто больше никогда не посмотрит на меня так, как он. Не помню, какими словами я описывала свои чувства в телефонном разговоре с Вевой, но ответом мне было либо гнетущее молчание, либо ничего не значащие фразы. Когда я рассказала про Хосе Луиса, Вева заметила, что он, безусловно, жизнью не удовлетворен, но еще не потерял надежды.

– Надежда способна вытеснить злобу, – сказала она.

В те дни погибло больше двухсот человек, многие молодые люди вступали в ополчение с той и с другой стороны. Карлос почти не бывал дома, а я потихоньку чахла от неопределенности, с тоской глядя на дверь своей комнаты. Полыхали монастыри и церкви, народные клубы и штаб-квартиры профсоюзов, политики обвиняли друг друга в нагнетании хаоса и неспособности восстановить порядок. Политики всегда обвиняют друг друга, и это всегда приводит в отчаяние. К началу лета накал страстей немного стих. Мне стало казаться, что теперь Карлос в большей безопасности, поэтому наступление июля и ночной кошмар застали меня врасплох.

Мне снилось, что я в ночной рубашке иду по крыше, чувствуя босыми ногами приятную шероховатость черепицы. Ощутив щекой тепло, я заметила, что держу в руке факел. Я была на крыше Дома с семью трубами. Неужели призрак Елены – это я? Что я пытаюсь сказать самой себе? Я взглянула на вытянутый палец свободной руки, указывающий так далеко, что было непонятно, на что он указывает. Напрягшись, я перенеслась в ту сторону и оказалась в Университетском городке. Обессиленная, я лежала на разорванных и простреленных книгах, вокруг было пусто и безжизненно. В глухой тишине я ощущала присутствие смерти.

Рядом шевельнулся темный силуэт. Огромный, угольно-черный, с пылающими зелеными глазами. Это был бык, он подошел ко мне и начал ласкаться, пытаясь разбудить.

Я проснулась и осознала, что кричу. O^ґдин злобно шипел в пустоту. В следующее мгновение я поняла, что весь пансион вопит на разные голоса. Кричала даже пара из Бадахоса, остановившаяся у нас на неделю. Я надела халат и вышла в коридор. Из дверей выглядывали напуганные постояльцы. Последней появилась тетя Пака – с распущенными волосами, но все такая же аристократичная.

– Ангустиас, подай всем какао, – распорядилась она. – Я должна разъяснить, что происходит.

Когда какао немного успокоило всех, тетя объявила, что духи так сильно хотели о чем-то предупредить ее, что видение захватило весь дом и всем привиделся один и тот же кошмар. Я наткнулась на взгляд Карлоса – он пристально смотрел на меня, чего не случалось с момента моего возвращения.

Спустя какое-то время постояльцы разошлись по комнатам. Карлос последовал за мной и встал в дверях. Я боялась, что он снова возьмет меня за руку, а я так и не решила, что ему ответить.

– Что ты об этом думаешь? – спросил он.

– Не знаю, а ты? – Голос прозвучал спокойно, хотя внутри я вся дрожала.

– Я врач, человек науки. Вот и хочу послушать тебя, ты ведь ближе… – он запнулся, подбирая слово, – к литературе.

Я поняла, что он смирился с моим отказом, сдался и теперь пытается выстроить со мной отношения другого рода. И тут я разозлилась настолько, что вплотную подступила к нему. Глаза у Карлоса удивленно расширились, однако он не сдвинулся с места. От его близости по спине у меня пробежали мурашки, и я уже совсем готова была его поцеловать, но знакомый идиотский страх снова накрыл меня и я поспешно отошла в угол комнаты, где в кресле лежал Один. С моих губ слетело “Спокойной ночи”. И я улыбнулась. Улыбка была совершенно неуместна, но я ничего не могла с собой поделать.

– Спокойной ночи, – бесстрастно ответил Карлос.

Я закрыла дверь и легла, но так и не смогла уснуть. Вева спросила меня, чего я хочу от Карлоса. Теперь я знала. Я хотела, чтобы мне передался его талант сочувствия.

Вскоре состоялась наша последняя встреча с Лоркой. Он хотел увидеться, договорились встретиться в кафе “Гранха дель энар”. Поэт заметно нервничал, сказал, что мечтает вернуться в Гранаду и оказаться подальше от того, что назревает в Мадриде. О недавней моде демонстрировать свои политические взгляды при помощи приветствия он отозвался так:

– Одни вскидывают ладонь, другие кулак, а я предпочитаю обниматься. – И рассмеялся. – Мне и самому случалось поднять кулак, но я против всего, что разобщает людей.

– Я тоже. Уж точно людей, которых я люблю.

– Поэтому я так хотел повидаться с тобой перед отъездом. Я не знаю, когда вернусь. Если обстановка в Мадриде не изменится, я уеду в Кадис, а оттуда уплыву в Америку.

Взгляд Лорки на миг омрачился, поэт помолчал, но тут же к нему вернулась привычная веселость и он рассказал, что слышал новый гимн фалангистов, “Лицом к солнцу”, и думает, что они прислушались к совету, который он дал им тогда в “Веселом ките”.

– Они использовали при сочинении гимна дадаистский метод. – Глаза Лорки лукаво блеснули.

– Если честно, я тогда не вслушивалась в текст.

– Не то чтобы в нем много смысла, но в некоторых строках я узнал руку Фощаґ, Ридруэхо и Санчеса Масаса[89], это как минимум, – рассмеялся Лорка.

А затем спросил, нет ли вестей от Лунного Луча. Последнее, что я знала о нашем друге, – что он обедал вместе с Вевой, Лолитой и Милитой в Севилье.

– Ты не могла бы передать это ему, а он пусть отдаст издателю Хосе Бергамину[90]. – Лорка с видом шпиона из кинофильма протянул мне пакет. – Не знаю, увидимся ли мы с ним до отъезда. Я заходил в издательство, но Бергамина не застал. А ждать я больше не могу.

– Что это? – Меня разбирало любопытство.

– Рукопись. Стихи. Бергамин обещал опубликовать их у себя журнале “Крус и райя”[91], но надо было слегка доработать, а ты знаешь, до чего я медлителен. В общем, все сроки прошли, я уезжаю, а в кабинете ни Бергамина, ни секретарши. По правде говоря, я всех друзей завалил своей писаниной.

Если Федерико просит друзей заняться его делами, значит, дело серьезное. Но в тот момент я впала в эйфорию – ведь великий поэт считает меня другом и доверяет мне свою рукопись. Жизнь – это череда эгоистичных мыслей, мешающих нам услышать сигнал тревоги.

– А название уже есть?

– Про себя я долго называл этот цикл “Введением в смерть”. Не делай такое лицо, я передумал. Теперь это “Поэт в Нью-Йорке”.

Я часто вспоминала, как мы тогда простились. Мне показалось, что он задержал меня в объятиях чуть дольше обычного, а потом провожал взглядом, по-мальчишески улыбаясь. Галстук-бабочка съехал набок. Я пыталась припомнить, какого он был цвета, но в памяти лишь черно-белые картинки. Прощания всегда черно-белые.

Сердце трепетало у меня в горле, когда я неслась в пансион с рукописью – так не терпелось прочитать. Сначала я проглотила все на одном дыхании, потом прочла еще раз, не спеша. Книга не походила на другие известные мне произведения Лорки, поэт словно затаился среди стихов, как ребенок, играющий в прятки. В этих стихах он был какой-то другой. Я даже могла бы подумать, что их написал не он, если бы не хорошо знакомый мне почерк. Несколько строк из второго или третьего стихотворения, озаглавленного “История и круговорот трех друзей”[92], пронзили меня такой болью, что я запомнила их наизусть.

У меня горело лицо, в глазах стояли слезы, когда я вчитывалась в затейливые слова и сложные метафоры Лорки. Я даже не замечала, что оставила дверь открытой и что на пороге, привалившись к косяку, стоит Карлос и наблюдает за мной. Я вздрогнула, когда он кашлянул.

– Прости, – извинился он, – я не хотел мешать.

– Ты не мешаешь, наоборот. Заходи, почитаем вместе.

– Что это?

Карлос сел на кровать, и я принялась передавать ему листы, наблюдая за выражением его лица. Оно было прекрасно. Мы впервые читали вместе. Я испытывала неведомое до тех пор наслаждение – я сдерживала свое тело, сковав его стихами Лорки, я говорила себе, что такое мгновение, возможно, никогда больше не повторится. Казалось, Карлос потрясен не меньше моего.

В тот же вечер мне позвонил Лунный Луч и сказал, что говорил с Федерико по телефону и узнал, что рукопись для издателя Бергамина у меня. Он назначил мне встречу через несколько дней, чтобы я передала ему стихи, которые мы с Карлосом читали вместе, читали по-настоящему, погружаясь в строфы Лорки, запоминая их. Чтение стихов настолько нас сблизило, что за ужином мы переглядывались, будто тайные любовники, стараясь не выдать переполнявшие нас эмоции. Это было прекрасно, ново, необычно. И обжигающе.

Очередная встреча с Графом-Герцогом произошла на следующий день после убийства Хосе Кальво Сотело[93]. В Национальной библиотеке и читатели, и сотрудники ни о чем другом и не говорили. Раньше я почти не слышала разговоров о политике в наших коридорах. Среди моих коллег одни сочувствовали правительству Народного фронта, другие – Испанской конфедерации правых, были священники, монархисты, были и те, кого текущая политическая ситуация волновала не больше избирательной кампании какого-нибудь древнеримского трибуна, поэтому я удивилась, что люди шепчутся, обсуждая политическое убийство.

Граф-Герцог, склонившись, внимательно разглядывал инкунабулу в стеклянной витрине. Я и забыла, насколько он высок ростом. Пока он выпрямлялся, мое первоначальное намерение сказать какую-нибудь дерзость переродилось в смутное желание сбежать куда подальше. Только я ускорила шаг, чтобы так и поступить, как его голос сковал меня:

– Сеньорита Вальехо, вот так случай! Вас всегда встретишь в самом интересном месте.

Вдавив пятки в пол, я застыла на месте, сделала глубокий вдох и обернулась:

– Что бы вы ни затеяли, у вас ничего не получится.

– Помилуйте, я разочарован. – Граф-Герцог улыбнулся, обнажая зубы в хищной улыбке. – Не ожидал от вас столь примитивного хода мыслей.

– Примитивного? – Я повысила голос, и некоторые посетители с осуждением посмотрели на меня.

– Неважно, что затеваю я, лучше спросите себя, что затевается там, на улицах. – Граф-Герцог поднял палец, указывая в неопределенном направлении.

– И что же?

– Я удивлен, что вы, с вашим живым умом, не чуете приближения бури.

По телу пробежала дрожь. Что известно обо мне этому человеку? Мы и виделись-то всего три раза.

– Мы что-нибудь придумаем. – Я сжала губы.

– Против принципа “око за око” никто еще ничего не придумал.

– Что вы хотите сказать?

– Мы с вами были бы отличной командой, потому что на самом деле мы хотим одного: чтобы историческое достояние хранилось в надежном месте. Разумеется, представления, которые вам внушает этот манерный персонаж, называющий себя Лунным Лучом, отличаются от моих. Но мы могли бы попытаться понять друг друга, прояви вы некоторую гибкость.

Ах вот оно что. Граф-Герцог узнал, что я вхожу в Невидимую библиотеку. Не ревность ли я слышу в его голосе? Интересно, за что его оттуда исключили? За торговлю редкими изданиями? Может, он хочет, чтобы и меня исключили? Было бы забавно, если бы меня не замутило от мысли об этом.

– Что вы понимаете под “надежным местом”? – Иногда любопытство сильнее отвращения.

– Надежные руки. То есть подальше от этих тупоголовых животных, способных в любой момент учинить любой акт вандализма, не понимающих, что литература и искусство свободны. А если спасение дорогого нашему сердцу наследия, – он обвел библиотеку широким жестом, – от бессовестных варваров одновременно приносит некоторую прибыль, разве это не прекрасно?

– Речь о том, чтобы распродать всю библиотеку?

Мое негодование лишь позабавило Графа-Герцога. Мы медленно шли по коридору, и своим единственным глазом он нахально изучал каталожные карточки у меня в руках. Заметив это, я прижала их к груди. Граф-Герцог разочарованно хмыкнул и рассмеялся:

– Я говорю об образованных людях, ценящих то же, что и мы, а следовательно, готовых об этом позаботиться. И нет, речь не обо всей библиотеке.

– По какому праву? Кто уполномочил вас распоряжаться культурой целой страны?

– Можно подумать, эту страну когда-нибудь заботила ее культура! – воскликнул Граф-Герцог, но шепотом, еле слышным в библиотечном коридоре. – Разве власть имущие когда-нибудь заботились о книгах? А по-вашему, оборванцы будут относиться к ним иначе? Вы знали, что лет десять назад клуатр, зал заседаний капитула и трапезная монастыря Санта-Марина-ла-Реаль в Сеговии были проданы миллионеру Уильяму Рэндольфу Херсту, который разобрал их, положил в одиннадцать тысяч ящиков и перевез в Соединенные Штаты? И что то же самое произошло с картезианским монастырем в Мирафлоресе и церковью Святого Викентия во Фриасе? Или что во времена его христианнейшего величества дона Альфонса XIII упомянутый миллионер на законных основаниях купил решетку XVIII века, ограждавшую хоры в соборе Вальядолида, по цене в одну песету пятнадцать сентимов за килограмм железа? Вы знаете, почему боґльшая часть великих книжных сокровищ находится в частных руках? Вы думаете, что по моей вине и по вине таких, как я? Когда владельцы предлагали эти сокровища правительству, те всегда отказывались – мол, у них нет средств на книги, а потом спускали эти средства на пустяки. Мы были самой могущественной нацией в мире, но собственное невежество ввергло нас в хаос.

– Вы говорите точь-в-точь как старики из моего пансиона.

– Потому что старость мудра.

Повисла пауза, которую я нарушила, не справившись с раздражением и любопытством:

– Что вам от меня нужно?

– Уважение, полагаю.

– Не уверена, что вы его когда-нибудь заслужите, и не понимаю, зачем оно вам.

– Я тоже не уверен. Должен сказать, я считаю вас принципиальной, неподкупной, а таких людей уже почти не осталось, – людей, верящих в правое дело и готовых идти до конца. Пожалуй, я завидую вашей твердости, неизменности убеждений, в то время как мир вот-вот рухнет. Мне хотелось бы, чтобы вы меня поняли. (На мгновение мне почудилось в Графе-Герцоге что-то человеческое.) Я мог бы спекулировать произведениями искусства, что гораздо выгоднее, но я так люблю книги, что выбора не оставалось. Мне хотелось бы думать, что таким образом я спасаю их. Если бы вы оказали мне любезность разделить это мнение…

– Продавать книги богачам означает профанировать саму их суть.

– О да! Намного лучше спрятать их в подземной библиотеке, куда никому нет доступа.

– Откуда вы знаете?.. – Его притворная доброта чуть не усыпила мою бдительность, но я тут же встряхнулась и сделала вид, что не проглотила наживку. – Невидимая библиотека сохраняет культуру для будущих поколений. Книги хранятся в безопасности до тех времен, когда никто не станет подвергать их цензуре.

– Как романтично. Вы думаете, в ближайшие сто лет это случится?

Мне хотелось сказать да, хотелось сказать, что Республика даст нам свободу, но я сдержалась.

– Я не знаю.

– Величайшие сокровища могут безвозвратно погибнуть только из-за ваших глупых моральных принципов. Я, по крайней мере, удостоверяюсь, что новые владельцы любят книги и оценивают их по достоинству. Вы случайно не знаете, где Лунный Луч прячет спасенное?

– Нет, – быстро ответила я.

– Ну и ну, я всегда считал, что одной из вас он доверил эту тайну.

Лицо Графа-Герцога утратило любезное выражение и стало даже скучным. Лишь годы спустя я поняла, до какой степени лжива была его показная забота о книгах, о том, чтобы сохранить их. Он лгал, что восхищается мной. Все это он говорил лишь для того, чтобы усыпить мою бдительность, выведать, не знаю ли я, где находится хранилище Невидимой библиотеки. Но я не знала. А Вева? Она всегда была любопытней меня. Может, Лунный Луч говорил ей? Я снова ощутила ревность, как и в тот раз, когда мне показалось, что Лунный Луч оказывает Веве предпочтение.

Граф-Герцог тут же уловил тень, пробежавшую по моему лицу, и хищно улыбнулся.

– Может, Хеновева Вильяр знает?

И с этими словами он стремительно удалился, словно и не интересовался ни мной, ни моими каталожными карточками, ни моими моральными принципами. Я стояла среди снующих туда-сюда людей, пока знакомый голос не выдернул меня из размышлений:

– Тина, дорогая, поверить не могу, что Кальво Сотело… Какой ужас, что он тут…

Передо мной стояла библиотекарь Исабель Ниньо, в глазах ее застыл страх.

Вечером я позвонила Веве и рассказала, что Граф-Герцог прямо-таки напал на меня на работе.

– Он всегда нападает на слабых – наверное, ему показалось, что ты из таких, – рассмеялась Вева.

– Зря смеешься, потому что сейчас он, похоже, возьмется за тебя. Он считает, что ты знаешь, где находится подземное хранилище Невидимой библиотеки.

На другом конце провода повисло молчание, затянувшееся настолько, что я подумала, что Граф-Герцог, возможно, прав и Вева что-то скрывает. У меня не хватило мужества спросить ее прямо. Я знала, что если она соврет, а я это пойму, то произойдет непоправимое. Это тягостное ощущение не рассеялось до конца разговора. Мы условились созвониться еще раз через несколько дней. Этого не случилось, но откуда мне было тогда знать.