Невидимая библиотека

Глава 6 Подумать о своем будущем

Декабрь 1931 года

Опасаясь возможных беспорядков из-за новой конституции, папа решил, что вся семья проведет рождественские праздники в Мадриде. Насколько я поняла, какой-то друг из управляющего совета “Ритца” сумел устроить ему два номера в престижном отеле на площади Леальтад.

Папа с братьями несколько раз навестили меня в пансионе. Мама, напротив, почти не покидала гостиницу. Когда я приходила к ней, разговор не клеился, то есть говорила только она, жалуясь, что папа совсем не уделяет ей внимания, занятый встречами и визитами: “Он говорит, что у него дела, но я знаю, что это неправда”. Иногда она интересовалась, как дела у нас с Фелипе, и даже извинилась, что в этот раз мы не сможем увидеться с ним на праздники.

– Это я сказала ему размер кольца, так что со мной можешь не стесняться.

Задерживая взгляд на гранате, я думала о том, что Карлос учил Ангустиас читать, а Фелипе на такое не способен. С каждым днем меня все больше пугала мысль, что я выйду замуж за копию отца Фелипе, человека бездушного, а того Фелипе, который мне нравился, который спасал лошадей от убоя и мечтательно смотрел на небо, уверяя, что наши внуки будут путешествовать среди звезд, хотя мы этого и не увидим, похоже, теперь уже нет.

Маме наскучивало мое молчание, но если я пыталась рассказать что-то о своих занятиях в университете, она тут же высказывалась о них пренебрежительно, как о чепухе, и снова начинала жаловаться на папино равнодушие. В пансион я возвращалась измотанной от усилий казаться кем-то, кем не являлась, и спасала только привычная суета тетиных постояльцев.

Дон Габриэль рассчитывал поехать на Рождество в Париж к сыну, но в итоге получил лишь письмо с фотографией внуков и многословными извинениями, так что в сочельник он сидел за столом вместе с нами. Дон Херманико утешал и развлекал его бесконечными спорами о Большой войне, и в конце концов они составили партию против тети Паки, намекая, что ад, предрекаемый ее духами, – это продолжение европейской войны, которую оба не считали завершенной. Дон Фермин купил торт для дона Марсьяля – тот посетовал, что не помнит, когда у него день рождения, – и было решено отпраздновать его немедленно, то есть в Рождественский сочельник. Дон Марсьяль был так счастлив, что на несколько дней забыл о своем намерении уехать на Филиппины. Тетя перекрестилась раз пятьсот и клялась, что теперь ей придется каяться в таком святотатстве на исповеди, но она была очень рада, что дон Марсьяль повеселел. Карлос и Ангустиас тоже выглядели довольными, не ведая, какие сомнения посеяли в моей душе. Словом, в пансионе воцарилась атмосфера радости, так что я чувствовала себя как дома. До тех пор я и не замечала, какая у Карлоса улыбка, но в тот сочельник он беспрестанно улыбался – все из-за импровизированного дня рождения дона Марсьяля, – а я ловила себя на том, что постоянно пытаюсь понять, чему же он улыбается.

На следующий день, в Рождество, я обедала с семьей в ресторане “Ритца”. Когда очередь уже дошла до десерта, папа заметил друга, который помог ему с гостиничными номерами. Тот сразу привлек мое внимание: красивый мужчина, в его превосходных манерах проглядывала какая-то пугающая сдержанность. Было в этом человеке что-то от голливудского актера. Папа представил его лишь по имени, “дон Хосе Антонио”, и мы обменялись ничего не значащими фразами. Когда он ушел, папа объяснил, что это сын генерала Примо де Риверы. “Царствие небесное”, – добавила тетя Пака, а папа посмеялся ее набожности. Атмосфера за обедом была совсем не такая радостная, как в пансионе накануне.

После обеда мы с тетей неспешно отправились обратно. Это была приятная прогулка, несмотря на холод. У меня словно гора с плеч свалилась, когда я поднялась из-за безупречно накрытого стола, да и тетя выглядела так, словно сбросила несколько лет, встав с изящного ресторанного стула. В дом она вошла, весело напевая, и энергично устремилась по коридору, будто вернулась из плена.

У Ангустиас был выходной, и она собиралась пойти гулять с Карлосом, тогда-то я и узнала наконец, кто такие Антонио, Энрике и Хосе Луис. Вешая наши с тетей пальто, я случайно услышала, что Карлос спрашивает Ангустиас, решила ли она уже, с кем проведет ночь на этот раз.

– Что значит “на этот раз”? – потрясенно спросила я. – И о ком вы?

– Тебе какое дело, – резко отозвался Карлос.

Ангустиас примирительно положила руку ему на плечо.

– Мы говорим про Антонио, Энрике и Хосе Луиса. Это университетские товарищи дона Карлоса, – просто ответила она.

Я ушам своим не верила, лицо у меня горело. Я набросилась на Карлоса:

– Что ты делаешь! Берешь с собой бедняжку Ангустиас, чтобы она развлекала твоих дружков? Ее честь для тебя игрушка?

– Дон Карлос тут ни при чем, – перебила Ангустиас, – я сама хотела с ними познакомиться, потому что они славные ребята, и должна же быть какая-то радость в жизни. Вы, сеньорита, наверное, думаете, что кто ж меня замуж-то возьмет, ведь у меня ни гроша за душой и я некрасивая, и вы правы, сеньорита. У сеньоров есть официальные невесты и обговорены свадьбы с девушками из хороших семей вроде вас, но я располагаю ими на свой вкус и когда мне захочется, и все они говорят, что им хорошо с Ангустиас. Что в том плохого?

Я была поражена, меня захлестнул стыд. Мое лицемерие балованной девочки снова подвело меня. А может, я выискивала какую-то грязь в ее отношениях с Карлосом.

– Прости.

– Я не собираюсь выходить замуж. Я предпочитаю свободу и чтобы мужчина мне не приказывал. Я хочу получать удовольствие когда мне вздумается, если вы меня понимаете. Мне хватает того, что я слушаюсь тетю Паку. Но еще один отец мне не нужен, а мужчины, когда женятся, почему-то начинают думать, что они для своих жен отцы.

Карлос рассмеялся, а я смутилась и убежала к себе. Я понимала жажду свободы Ангустиас, хотя меня и шокировала прямота, с которой она о ней говорила. Выйдя за Фелипе, я тоже потеряю в правах, если зарождающаяся республика не приведет к радикальным изменениям. Ангустиас только что преподала мне урок. Мне было очень стыдно, оттого что пыталась очернить столь чистую дружбу. Не ревность ли это? А если так, то в чем ее причина? Тогда я подумала, что если ставить себе задачу на рождественские каникулы, пусть это будет возвращение того Фелипе, каким он был в детстве. В случае успеха после свадьбы он разрешит мне работать библиотекарем в Национальной библиотеке, как я уже начинала мечтать.

Многие новшества, принесенные молодой республикой, быстро превратились в постоянные темы для обсуждения. Газеты неустанно писали об аграрной реформе и Статуте об автономии Каталонии[56], но больше всего внимания уделялось закону о разводе, принятому, несмотря на противодействие церковных иерархов и радикальных католиков из числа депутатов. Хотя право на расторжение брака предусматривалось новой конституцией, закон был принят только в марте следующего года. Вева сказала, что ее сестра уже подала на развод и наверняка стала одной из первых испанок, воспользовавшихся этим правом. В 1932 году все происходило очень быстро.

Мы решили отпраздновать развод Хусты как полагается, хотя сама она об этом не знала, и завершили вечер на концерте Эстрельиты. Среди множества подведенных глаз околотеатральных людей я узнала глаза Себастьяна – типографа, давшего нам ключ к “Лицеуму”. Он был одет в костюм-тройку, блестящие волосы аккуратно зачесаны над женственным лицом. Он один не смеялся куплетам нашей подруги и потому привлекал к себе внимание, как винное пятно на лацкане безупречного пиджака. Мне показалось даже, что он вот-вот заплачет, его уныние было почти оскорбительно. На нас с Вевой он посмотрел так, будто обнаружил таракана в своем кофе:

– Что вы здесь делаете?

– Мы могли бы спросить тебя о том же. – Мой резкий тон удивил даже Веву.

– У меня больше нет для вас игрушек.

– Очень жаль, а то в Женской резиденции оказалось очень весело.

– После того, что случилось на Новый год, у меня нет ни времени, ни желания разговаривать с вами, понятно? Все это уже не смешно.

Мы с Вевой удивленно переглянулись, и она спросила:

– А что случилось на Новый год?

– Откуда вы свалились? Совсем ничего не знаете? Об этом весь Мадрид судачил.

Себастьян состроил недоверчивую мину, но все же рассказал, что сгорела типография Сойлы Аскасибар. Я села, чтобы не упасть, и Вева последовала моему примеру. По-видимому, произошел взрыв из-за утечки газа, погиб один человек (его нашли на лестнице), и журналистам, и зевакам показалось странным, что хотя погибший был одет очень бедно, на руках у него были черные кожаные перчатки. Себастьян заявил, что это поджигатель, а причин для поджога могло быть две: политика или женоненавистничество.

– Наша типография скоро откроется в другом доме на той же улице, – сообщил он, – но про Невидимую библиотеку сеньора Аскасибар теперь и слышать не хочет. Говорит, ей стоило слишком большого труда завоевать репутацию, чтобы теперь все потерять, впутываясь в авантюры.

Было видно, что Себастьян принимает слова начальницы близко к сердцу.

– А сам ты что думаешь? – не унималась Вева.

– Что я думаю о чем? – Себастьян так удивился, что даже взбодрился.

– Обо всем. Если сеньора Аскасибар решила забыть про Невидимую библиотеку, это не значит, что ты должен поступить так же, правда? Я понимаю, что в типографии она твоя начальница, но не целый же день она стоит у тебя над душой. Мы вот не собираемся бросать Невидимую библиотеку. Ты с нами или нет?

Себастьян не ответил. Но я знала, что вопрос этот будет мучить его, как меня мучил по ночам образ Лунного Луча. Я узнала в глазах Себастьяна свою собственную тоску.

Стремительная Эстрельита теперь красила глаза, как Хулита Оливер, любимая певица анархистов, что, без сомнения, способствовало ее популярности. Эстрельита хвасталась, что молодые люди видят в ее взгляде смерть, а все мужчины в смерть немного влюблены. Мы с Вевой не особо обращали внимание, что ее новые песни звучат куда печальнее, но за ними стояла грусть Эстрельиты, которая не могла забыть о ребенке, убитом на улице в день беспорядков. Мы мало вслушивались в тексты, сколь бы ясными они ни были, да и никто не вслушивался, даже ее поклонники.

Мы не знаем, что заставило Эстрельиту присоединиться в марте к Женской ассоциации гражданского просвещения, известной просто как Гражданская ассоциация. Быть может, она тоже хотела вступить в какой-нибудь женский клуб, – они тогда были в огромной моде в Мадриде. А может, добившись успеха как певица кабаре, хотела испытать свой талант на более серьезном поприще.

Гражданская ассоциация была детищем Марии Мартинес Сьерры (то есть Марии Лехарраги) и Пуры Уселай (то есть Пуры Маортуа)[57], если считаться с укоренившимся в буржуазной среде обычаем брать фамилию мужа в подражание прочим европейкам. Хотя обе стояли у истоков “Лицеума”, они вскоре отошли в сторону, сочтя, что клуб получился скорее благотворительным и слишком элитарным, и решили создать новую ассоциацию, призванную просвещать и обучать молодых работниц. Пура Уселай страстно любила театр и дружила с драматургами Рамоном Марией дель Валье Инкланом и Федерико Гарсиа Лоркой, так что неудивительно, что она организовала театральный клуб Гражданской ассоциации, куда и попала наша Эстрельита. Она неумолчно рассказывала о своих новых подругах. Так мы узнали, что Пура Уселай хочет поставить пьесу Лорки “Чудесная башмачница”[58] и попросила автора помочь.

– И что ответил Лорка? – Как истинная поклонница я не верила, что Лорка захочет участвовать в самодеятельной постановке.

Поэт уверил, что с радостью поможет, обсуждали даже, что, может быть, он сам будет сидеть за фортепиано во время представления.

– Он очарователен, но улыбка у него хитрющая, такое впечатление, что он все время что-то затевает, – сказала Эстрельита.

– Это ты про Лорку?! – возмутилась я. – В том, кто пишет такие стихи, не может быть коварства.

Моя горячность позабавила Эстрельиту.

– Я этого и не говорю, но у него в голове всегда бродят какие-то идеи, и он проказливо улыбается, совсем как ребенок.

Нам пришлось ждать почти до лета, чтобы выяснить, изменилось ли что-то в Невидимой библиотеке после пожара в типографии Сойлы Аскасибар. В июне 1932 года снова объявился Лунный Луч, но связался не со мной, а с Вевой. Я собиралась провести каникулы в родительском доме и готовилась к отъезду, на этот раз предвкушая встречу с Фелипе. Было уже по-настоящему жарко, мы договорились встретиться с Вевой, огорченные предстоящей разлукой. Вева наверняка заметила, что я не могу справиться с ревностью, когда сказала:

– Мне звонил Лунный Луч. У него для меня поручение.

От зависти на глаза у меня навернулись слезы.

– Если бы ты могла мне помочь, я была бы только рада, ты же знаешь. Мне совсем не хочется заниматься этим в одиночку.

Я сжала протянутую мне руку и немного успокоилась. По крайней мере, у Вевы нет намерения отодвинуть меня в сторону. Она помолчала, давая понять, что обдумывает нечто важное.

– Что бы там ни было, говори скорее. – Я сгорала от нетерпения.

– Он хочет, чтобы я выкрала из отдела порнографии Главного управления безопасности произведение Лорки. Оно называется “Любовь дона Перлимплина: История про счастье и беду и любовь в саду”[59].

Это название напомнило мне детские истории в картинках, высмеивавшие горбатого старика по имени дон Перлимплин. На них и опирался Лорка, создавая свою буффонаду, за постановку которой в зале “Рекс” Экспериментального театра взялся Сиприано Ривас Чериф[60]. Театральная труппа “Эль караколь” назначила премьеру на 6 февраля 1929 года, но тут скончалась мать короля и был объявлен национальный траур. А в довершение несчастий вечером того же дня на репетицию ворвались полицейские, изъяли текст и заперли зал. Причины произошедшего так никогда и не прояснились, но, наверное, они были достаточно серьезны, потому что в театр заявился сам начальник полиции с траурной повязкой на рукаве и потребовал отдать ему экземпляры пьесы. Все они были уничтожены, кроме трех, упрятанных в отдел порнографии.

– И что ты собираешься делать?

– Что угодно, но вместе с тобой.

– Вместе со мной? – Я растерялась. – Но как я могу тебе помочь?

– Ты из нас двоих самая умная.

Эти ее слова окончательно развеяли мою досаду, и я пообещала, что не уеду из Мадрида, пока мы не спасем произведение Лорки. Но успокоить Веву мне не удалось.

– Не знаю, Тина. У меня дурное предчувствие. Все как-то странно.

В ту ночь мне снился Карлос. Будто он сидит на кухонном стуле и смотрит на меня в упор. Глаза у него были не карие, а зеленые и горели огнем, зажигающим мое сердце. Стоило мне подумать о сердце, как Карлос сказал, что может вынуть его у меня из груди и прочитать. Я проснулась от страха, в голове билась мысль: я не смогу помочь подруге. Веве предстояло заслужить в Невидимой библиотеке имя “Дон Перлимплин” – так же, как я завоевала свое, “Метафизика”, в ночь пожаров, – но сделать это она должна сама, в одиночку.

На следующее утро тетя Пака объявила, что духи напророчили ей несчастья и я должна уехать из Мадрида как можно раньше. Мои протесты родные оставили без внимания, как и приглашение тети Лолиты приехать к ней в гости в Севилью. Папа был непреклонен. Он не только не позволил мне поехать в Севилью, но и потребовал немедленно вернуться домой: “Сядешь на первый поезд, и кончен разговор, это решено”. Мама добавила, что если я не приеду сейчас же, то не увижусь с Фелипе, потому что он с семьей скоро уедет на побережье Бискайского залива. Мама не стала говорить, что из-за ее постоянных обмороков мы все лето проторчим в деревне.

Я наскоро простилась с Вевой – та печально посмотрела на меня, когда я сказала, что должна уехать, но поняла, что выбора у меня нет, и ни разу не упрекнула. Только пробормотала: “Я знала, что мне придется справляться одной”.

Через несколько недель, устав от прогулок с Фелипе и пресытившись сельской жизнью, я узнала о неудавшемся военном перевороте, которым из Севильи руководил генерал Санхурхо[61]. В Мадриде тоже стреляли, на площади Сибелес несколько человек погибли, тетя Пака чуть в обморок не упала – не столько от близости событий, сколько от того, что дон Херманико, уверенный, что началась гражданская война, рвался на улицу, облачившись в свою старую форму полковника королевской армии. За последние месяцы папа уже дважды выказывал поразительную политическую прозорливость, и я стала задумываться, не связана ли его проницательность с теми встречами, из-за которых маму одолевает ревность.

Похоже, переполох в столице случился нешуточный, если даже у нас в деревне жители достали из кладовок оружие. Я заказала звонок в Мадрид, чтобы узнать, как дела у тети Паки. Та рассказала, что в городе царит хаос, но в пансионе все тихо-мирно.

– Я объявила моим сеньорам, что знать ничего не знаю ни про какого Санхурхо, так что все они будут сидеть дома. Милая, одни мучения мне с ними! – И, помолчав, добавила: – Дон Херманико говорит, что рано радоваться, будет еще и не такое. Хотя откуда ему знать-то.

В тот день наша обычная прогулка с Фелипе показалась мне как никогда долгой. Его поездка на побережье отменилась из-за беспорядков, родители решили остаться дома. Каждый день мы гуляли и обсуждали свою студенческую жизнь. Но я ни словом не обмолвилась ни о Невидимой библиотеке, ни о феминистках из “Лицеума”, ни об Эстрельите и наших ночных похождениях, – полагаю, что и он умалчивал о том, что мужчины считают неподходящим для ушей порядочной женщины.

Я часто задавалась вопросом, сохранятся ли эти привычки после свадьбы, возможно ли совместное проживание, не мешающее течению двух раздельных жизней, в которых, вероятно, у каждого будут свои любовники и любовницы. Думая об этом, я краснела, но не отвергала такого варианта – друзья, живущие под одним кровом, связанные общей судьбой, но предоставляющие друг другу свободу.

Когда мы обсуждали книги, хотя и без прежней страсти, лето казалось более сносным, но однажды мы вместе читали стихи, а я отвлекалась через каждые две строчки. В детстве я как-то наступила в муравейник, и муравьи поползли вверх по моим ногам. Слушая болтовню Фелипе, я испытывала похожее ощущение.

– Ты сегодня витаешь в облаках.

– Из-за жары, наверное.

Нет, не из-за жары. В то утро я наконец получила новости от Вевы. А именно, загадочную телеграмму: “Возвращайся скорее. Не представляешь себе, чего лишаешься”. В качестве подписи: “Дон Перлимплин”. И странный постскриптум: “Возвращайся, а то я ничего не понимаю”.

Хотя до начала учебного года оставалось еще несколько недель, я тут же засобиралась в Мадрид. Поскольку мятеж Санхурхо провалился, папа не возражал. Кроме того, между ним и отцом Фелипе сохранялись серьезные разногласия, и папа, в отличие от мамы, не настаивал на нашем с Фелипе общении.

С другом детства я прощалась с неподдельной грустью. Хотя Фелипе уже не был тем хрупким и мечтательным мальчиком, которого я любила, в нем сохранилось что-то от романтика, и я с надеждой цеплялась за эти воспоминания.

Как в детстве, он принес мне на вокзал книгу, и я почувствовала себя виноватой за свою уклончивость в тот день, когда получила телеграмму от Вевы. Я испытывала к Фелипе привязанность, но не любовь, тем не менее упрямо думала, что это почти то же самое. Я даже не развернула сверток с книгой, просто сунула его в сумку не глядя. Меня не тревожило, что долгое путешествие отдалит меня от жениха не только физически, но и духовно, и пусть я пыталась сохранить наши странные отношения, но с каждым часом поезд приближал меня не только к Мадриду, но и к Веве, Эстрельите, вечеринкам, к Невидимой библиотеке, к Лунному Лучу. И конечно, к Карлосу – от одной мысли о нем у меня кружилась голова. Возможно, настойчиво пытаясь вернуть в свою жизнь Фелипе, я просто бежала от Карлоса.

Но как только поезд прибыл на Южный вокзал и я увидела на перроне Веву, энергично машущую мне, все мои мысли тотчас занял “Дон Перлимплин”, про книгу Фелипе я начисто забыла. Несмотря на мое нетерпение, Вева ничего не рассказывала, пока мы не уселись в кафе на улице Алькала.

– Очень странная история! Лунный Луч вручил мне два конверта. Один маленький, запечатанный. Я его, конечно, открыла, подержав над паром. Знаешь, что там было? (Разумеется, Вева не стала дожидаться ответа.) Банкноты! По пятьсот песет[62]. Четыре тысячи песет в сумме.

– А в другом конверте?

– Еще удивительнее. В другом лежали три машинописных экземпляра “Любви дона Перлимплина”. Ты видишь в этом какой-нибудь смысл?

– Пока нет, но, думаю, это еще не все.

Лунный Луч дал Веве четкие инструкции. Она должна явиться в Главное управление безопасности и спросить некоего Дисмаса. Отдать ему конверт с текстом пьесы и дождаться, пока тот его вернет. После этого – и только после этого! – передать ему маленький конверт с деньгами.

Моя подруга исполнила все в точности. Она пришла в здание на улице Рейна, где находилось Главное управление безопасности, во время обеденного перерыва, рассчитывая, что в этот час в кабинетах будет меньше служащих. Спросила Дисмаса, и ее подвели к светловолосому молодому человеку в круглых очках, который выглядел одновременно робким и энергичным. Они обменялись скупыми фразами. Вева отдала конверт. Чиновник открыл его и поставил штамп Главного управления безопасности на каждом из трех экземпляров. Потом снова положил в конверт, буркнул что-то, извиняясь, и ушел в другой кабинет. Дожидаясь его, Вева проклинала свою ярко-красную помаду и смоляные волосы, дурацкую страсть привлекать к себе внимание. К счастью, служащие сновали мимо нее, занятые своими делами. Дисмас вернулся, когда все куда-то разошлись.

Как и предсказывал Лунный Луч, чиновник вернул все три экземпляра пьесы, а Вева отдала ему конверт с деньгами. Дисмас быстро спрятал его в карман пиджака, даже не проверив содержимое. Буркнул “Всего доброго” с интонацией “Я тебя знать не знаю” и снова ушел.

– Как видишь, полный абсурд. Лунный Луч отправил меня заплатить чиновнику за три штампа на тексте, который и так уже был у него. Единственное, что я сделала, – прогулялась по Мадриду с конвертами.

– И правда странно, – задумчиво произнесла я. – Может, он договорился с властями, что ему вернут пьесу, а эти деньги были какой-то пошлиной. Не знаешь, кстати, зачем Лунному Лучу понадобился “Перлимплин”?

– Может, он думает, что сейчас его удастся наконец поставить в театре. Похоже, что и актеры, и сам Лорка в это уже не верят, но Лунный Луч говорит, что никогда нельзя бросать произведение искусства пылиться на складе.

– То есть ты не знаешь.

– Лунный Луч не очень-то много рассказывает.

– А ты сама прочитала пьесу?

– Ну конечно. Прежде чем отнести Дисмасу. – Поскольку я молчала, Вева продолжила: – Не хочу тебя разочаровывать, я знаю, что ты обожаешь Лорку, но скажу откровенно: может, и лучше, что ее запретили.

– Лучше, что запретили? – Я была шокирована.

– Нет, нет, конечно. Я имела в виду, что это произведение не делает чести автору. Одним словом, пьеса показалась мне дрянью.

Сердце отказывалось верить этому жестокому приговору. Лорка не мог написать ничего недостойного. Это было невозможно, как рыбы не могут дышать на суше.

– Я даже названия не поняла, потому что там нет никакого сада и никакого Перлимплина. Имена персонажей все какие-то странные: дон Чудило, дон Ахинея, куклы-деревяшки…[63]

Я вытаращила глаза. И расхохоталась. Теперь Вева уставилась на меня с изумлением.

– Неужели не понимаешь? Лунный Луч подменил пьесу! Это был не “Перлимплин” Лорки, а “Рога дона Ахинеи” Валье Инклана. Никто ее не запрещал, ее просто невозможно поставить на сцене, она уже сто лет как опубликована. Можно купить в любом книжном. Наверное, Лунный Луч заказал три машинописные копии “Рогов дона Ахинеи” и договорился с чиновником Главного управления безопасности, что тот за вознаграждение подменит тексты.

– Дисмас, Благоразумный разбойник![64] – перебила Вева.

– Все прекрасно продумано. В обеих пьесах речь идет о старике, женатом на молодой, а что кто-то возьмет на себя труд читать текст, маловероятно. Но если и так, то вряд ли отличит Лорку от Валье Инклана.

– Ох уж этот Лунный Луч со своими шутками! – Вева выглядела одновременно и рассерженной, и позабавленной. – Тогда это означает, что я спасла “Перлимплина” от цензуры и возможного уничтожения.

– А еще это означает, – добавила я, – что ты не читала настоящего “Перлимплина” Лорки. Он еще у тебя?

– Лунный Луч настоял, чтобы я передала его в надежные руки как можно скорее, и теперь я его понимаю. Главное, что книга спасена, ее больше нет в Управлении безопасности. – Вева решительно сжала губы, и мне стало ясно, что больше она ничего не расскажет. – Не делай такое лицо, Тина. Наверняка мы скоро услышим о “Перлимплине”.

Я кивнула. По крайней мере, я могла утешать себя тем, что пьеса вызволена из застенков.

Тетя Пака чуть не раздавила меня своими костями, стиснув в объятиях, Ангустиас и Карлос с улыбкой наблюдали за нами из кухни. Отчего при взгляде на Карлоса у меня сжалось сердце? Я не сомневалась, что он презирает меня, как и любую богатую девушку, просто за то, что я родилась в своей семье. Но сейчас меня ранили воспоминания о нашей первой встрече и его отзыве о моем наряде, хотя, возможно, он и прав, не слишком уважая меня.

Карлос и Ангустиас пили чай на кухне, это было странно. После обычных приветствий и расспросов я поинтересовалась, почему они не в гостиной.

– Дон Херманико и дон Габриэль сегодня просто невыносимы, – отмахнулась тетя Пака. – А кроме того, нам с Карлосом нужно было поговорить с глазу на глаз. Скоро он закончит практику, станет настоящим врачом, я хотела узнать его планы.

Мне стало дурно. Я не взяла чашку, боясь уронить. В это мгновение я вдруг поняла, что Карлос, его молчаливое присутствие – необходимая часть моей жизни. Куда он уедет, получив диплом? Увижу ли я его снова? Почему меня так пугает возможная разлука?

Он пристально посмотрел на меня и произнес:

– На некоторое время я останусь здесь, чтобы присмотреть за пожилыми сеньорами.

Карлос словно прочитал мои мысли. Я слишком долго сидела почти не дыша, и теперь от напряжения звенело в ушах. Чтобы скрыть смятение, я поднесла чашку к губам и обожглась. Слезы выступили на глазах, и тут же меня пронзила мысль: я не хочу терять Карлоса. Он презирает меня, мы не ровня, но я не хочу терять его. От одной мысли, что я больше никогда его не увижу, я задыхалась, будто меня ударили в грудь.

Позже я раздумывала о нашем будущем браке с Фелипе. У него, вероятно, будут любовницы, Адела или какая-нибудь девушка из Саламанки (во втором случае его нежелание, чтобы я приезжала в гости, было легко объяснимо). Наверное, и у меня будет право на любовников. Я ненавидела себя за эти фантазии, но не могла от них отделаться. А кем еще мог стать для меня Карлос? В глазах окружающих мой брак с Фелипе уже почти состоялся, ведь речь шла об объединении состояний. Даже если Карлос ответит мне взаимностью, двери моего дома всегда будут для него закрыты. И пусть он врач, для моих родителей он просто бедняцкий сын.

Я вспомнила мужа тети Лолиты – тень за рулем автомобиля, все двери закрыты для него наглухо, – и мне показалось, что я многое поняла. Возможно, я даже всплакнула, представляя себе замужнюю жизнь с богачом, не исключающую любовников-бедняков, потому что подумала тогда же, что Карлос прав, презирая меня.

Устав с дороги, разволновавшись из-за разговора с Вевой, я почти не ужинала и рано легла. На тумбочке меня дожидался голубой конверт от тети Лолиты, писавшей о работе в народных библиотеках и борьбе с неграмотностью. Они показывали познавательные фильмы, ставили спектакли, в том числе кукольные, проводили курсы, концерты и лекции вдалеке от больших городов. Где-то задерживались всего на день, где-то на две недели, а перед отъездом дарили местной школе книги. Тетя Лолита вызвалась собирать эти книжные комплекты, ей помогала другая учительница по имени Эмилия, или Милита. “Дети считают нас сестрами и сочиняют про нас песенки, представь себе: Лолита и Милита дарят детям книжки”, – писала тетя.

Тетя не сомневалась, что жизнь у детей, воспитанных на книгах, будет лучше, чем у их родителей, и искренне верила, что Республика навсегда покончит с невежеством. Письмо дышало бодростью, но я видела в нем только слово “библиотека”, оно казалось мне незримым автографом Лунного Луча.

Потом я снова вспомнила про Карлоса, который вскоре после моего возвращения куда-то ушел со своим докторским чемоданчиком. Я замерла, надеясь уловить какие-нибудь звуки из коридора, хотя и знала, что из своей комнаты не услышу, когда он вернется, – не услышу даже характерного скрежета, с каким он будет отпирать свою дверь. Но что за дело мне было до того, когда вернется Карлос? Я уснула беспокойным сном, наутро не чувствовала себя отдохнувшей, но списала это на необходимость всерьез подумать о своем будущем.