Невидимая библиотека

Глава 1 Величайший секрет, какой я могу тебе доверить

Май 1930 года

Я всегда хотела работать в библиотеке. Помню, дома в детстве я раскладывала наши потрепанные книги по цветам и размерам – единственное интеллектуальное занятие, на которое мама не смотрела косо, принимая его за усердность домовитой хозяюшки, каковой мне, по ее мнению, надлежало стать в будущем.

Когда спустя годы я захотела сдать вступительные экзамены на филолого-философский факультет в Мадриде, то была уверена, что мама не разрешит. Маму звали Мария Консоласьон Эсперанса Рамирес де Вильегас, но все обращались к ней исключительно “донья Консоласьон”. Даже папа иногда называл ее так – не без ехидства. Трудно было допустить фамильярность в отношении женщины столь строгих правил, продолжавшей носить корсет, даже когда корсеты вышли из моды. Быть может, из чувства противоречия я, сколько себя помню, всегда представлялась Тиной, что крайне раздражало маму, и, верная своему принципу полного имени, она неизменно обращалась ко мне “Агустина Каталина”, растягивая “и”, чтобы продемонстрировать неудовольствие, власть и легкое презрение.

За этим пугающим обращением неизменно следовала присказка: “Вся в свою тетку Марию де лос Долорес”. Несомненно, имелась в виду свойственная нам с тетей Лолитой хаотичность, наша с ней неспособность ходить на каблуках, а также наша общая любовь к книгам, выводившая маму из себя. В первые годы жизни я терялась, пытаясь определить роль тети Лолиты, единственной маминой сестры, в нашей семье. Но однажды она исчезла – решила получить образование и уехала, хотя истинная причина заключалась, вероятно, в желании сбежать подальше от доньи Консоласьон, которая всегда была суровее, стройнее и требовательнее сестры. Когда мои родители получили наконец весточку от Лолы, та была уже замужем за учителем из Андалусии, о котором я не слышала ни одного доброго слова. Мама неустанно твердила, что тетя Лолита с детства избалована, поскольку родилась, когда бабушка с дедушкой уже не надеялись зачать еще одного ребенка, но правда состояла в том, что тетя сама стриглась, любила поесть, сходить в кино, выкурить тайком сигаретку. Словом, она любила то, чего не любила ее сестра, а именно – жизнь.

Сейчас мне думается, что я плохо знала отца. Он был человек властный и веселый, но это мог сказать любой, кто видел его хотя бы пару раз. Сколько себя помню, он восхищался Бенито Муссолини и поддерживал диктатуру Примо де Риверы[10] даже в самые трудные времена; после падения монархии он присутствовал на учредительном собрании Испанской фаланги в мадридском Театре комедии и щеголял в деревне в синей рубахе задолго до того, как другие стали искать укрытия под сенью этой организации во время войны. Тем не менее он постоянно ласково подшучивал над тетей Лолитой, называл ее “большевичкой”, чем выводил маму из себя. У нас были деньги, несколько тысяч гектаров земли и автомобиль испано-швейцарской компании – первый, что я видела в жизни, и долгое время единственный, что колесил по дорогам нашей комарки[11]. Мы жили в деревне в провинции Сьюдад-Реаль в огромном доме, где сновали горничные, конюхи, повара, гувернантки и другие слуги, которые я даже не знаю, чем занимались.

Я была уверена, что и отец воспротивится моей учебе в университете, но нет, и впервые в жизни мы оба удивили маму.

– Дорогой, университет не для женщин.

– Как и невежество. Особенно когда речь идет о моей родной крови. Если у масонов дочери учатся в университете, наша тоже может.

Я воспользовалась этим удивительным поворотом, чтобы заявить о своем желании поселиться в Женской резиденции. Мама завела речь о пансионе кармелиток, что прозвучало для меня как “монастырь” и, разумеется, не вызвало энтузиазма и у папы: к церкви он испытывал почти такую же неприязнь, как к масонам.

– Тина будет жить у моей сестры Франсиски, и точка. Это решено. (Так папа обычно завершал споры.) Самое главное – подготовить детей к будущему, донья Консоласьон.

– Мальчиков – да, но девочек… – попыталась возразить мама.

– Времена меняются!

Мама наградила меня яростным взглядом, но промолчала. Когда же папа ушел диктовать телеграмму Франсиске, мама пробормотала, словно в комнате никого больше не было: “Вся в свою тетку Марию де лос Долорес”, перекрестилась и вышла.

Стоило мне остаться в одиночестве, колени у меня подкосились и я рухнула в кресло. Хотелось кричать или броситься со всех ног через поле к Фелипе, моему лучшему другу, и объявить, что все получилось, что я еду учиться в Мадрид. Хотелось написать тете Лолите и все ей рассказать, но мысль, которую я не сразу смогла сформулировать, удержала меня. Постепенно она приняла форму вопроса: “Это та самая папина сестра, которую я с детства не видела?”

Папа никогда не говорил о своих братьях и сестрах, и тетю Франсиску я помнила весьма смутно – сгусток энергии в чем-то черном, который уже лет сто не появлялся в нашем доме.

Фелипе был сыном богатого землевладельца, друга нашей семьи. Почти все земли в округе принадлежали или его отцу, или моему, и они всегда приглашали друг друга на роскошные банкеты, не приносившие маме никакого удовольствия. У Фелипе было пять сестер, разряженных как куклы, и между семьями существовала договоренность, что в будущем мы с ним поженимся, чтобы объединить состояния, а заодно положить конец некоторым земельным тяжбам, хотя нам с Фелипе это казалось почти что шуткой. Фелипе был моим единственным другом. Оба мы в то время учились на дому и мало общались с другими детьми, помимо собственных братьев и сестер, и слишком хорошо сознавали, к какому социальному классу относимся. Мы оба были тихими, молчаливыми, немного мечтательными, оба любили книги. Мы часами сидели рядом, не произнося ни слова, читали стихи или смотрели на звезды. Фелипе обожал звезды и знал все названия. Его влекли естественные науки, однако по решению отца ему предстояло учиться в Саламанке на юридическом факультете.

Когда я прибежала рассказать, что мне разрешили поехать в Мадрид, Фелипе чистил Тисону – спасенную им хромую кобылу. “Если не даешь отвести ее на бойню, – сказал ему отец, – будешь сам за ней ухаживать”. Благодаря заботам Фелипе Тисона поздоровела и, хотя уже не скакала, как раньше, вполне могла тянуть повозку. Воскресными вечерами Фелипе заплетал ей гриву в косы и выезжал верхом, а я смеялась, потому что барышни глаз с него не сводили. Фелипе краснел и винил во всем кобылу – красотку светлой масти, даже и не скажешь, что она старая и хромая.

Фелипе бережно водил щеткой по крупу лошади. Филипе был красивый и высокий, а в обтягивающих бриджах и сапогах для верховой езды казался еще выше. Взгляд у него всегда был мечтательный, на четко очерченных скулах темнели две родинки, похожие на звездочки. Когда я сообщила, что уезжаю в Мадрид, улыбка у него сделалась грустной.

– Я хочу поселиться в Женской резиденции, – добавила я, – но папа настаивает, чтобы я жила в пансионе у его сестры, а я ее даже не помню.

Фелипе издал неопределенный звук, то ли одобрения, то ли несогласия. Казалось, ему неинтересно, о чем я говорю.

– Предполагается, что потом мы поженимся, – сказал он.

Его слова сбили меня с толку.

– Да ну! Это всё родители насочиняли.

– Поверь, они всё обдумали. У нас гораздо меньше свободы, чем тебе кажется.

Это замечание меня задело. Фелипе никогда еще так со мной не разговаривал.

– Думаешь, они про нашу свадьбу всерьез?

– Конечно. – Он взглянул мне в глаза.

– А ты что, против образованной жены?

Тон Фелипе так меня рассердил, что я ответила ему в том же духе. Мой вопрос прозвучал скорее как угроза. Фелипе как-то печально ссутулился и опустил глаза на лошадиный бок.

– Нет, но мы почти не будем видеться.

Об этом я не подумала. Во время учебы мы окажемся разлучены. Я почувствовала какую-то стесненность в груди, а радость, что привела меня к Фелипе, вдруг обратилась в грусть. И, позабыв про все приличия, я обняла его, прямо там, в стойле. Фелипе застыл точно каменное изваяние, неподвижное и прекрасное, и лишь спустя несколько мгновений обнял меня в ответ. Это было наше первое объятие.

– Я буду скучать, – прошептала я.

– Я тоже, Тинита, – ответил он хрипло. – Но я буду приезжать к тебе. Жениху это позволительно.

Я не стала спорить с тем, что мы жених и невеста. Может, так оно и было. В конце концов, непросто противиться родительской воле. Мы простояли так несколько минут, а потом Фелипе вдруг отстранился и отступил на пару шагов:

– У меня для тебя есть кое-что.

Он достал из кармана платок и, смущаясь, осторожно развернул. В платке сверкнуло кольцо с темным, кроваво-красным гранатом огранки “изумруд” в модернистской оправе.

– Какая красота!

Фелипе надел кольцо мне на палец, оно подошло идеально. Я была так счастлива, что даже не удивилась и не заподозрила, что все могло быть подстроено матерью – вероятно, она все уши ему прожужжала про мой отъезд в Мадрид, потребовала предпринять что-нибудь, дабы укрепить отношения, и помогла не ошибиться с размером. В то мгновение я думала только о Фелипе, уверявшем, что гранат принесет мне удачу. Подарок пробудил в памяти лучшие мгновения нашего детства.

В течение следующих месяцев, пока я готовилась к вступительному экзамену, мы вели себя так, словно предназначены друг другу. Теперь мы редко читали стихи и редко смотрели на звезды, паузы в наших разговорах стали длиннее, молчание глубже. Наконец наступило утро отъезда, обещавшее начало новой жизни.

Тетя Лолита настояла на том, чтобы поехать на экзамен вместе со мной. Она говорила, что у ее мужа дела в Мадриде и он может нас отвезти. Родителям нечего было ей возразить, потому что иначе им пришлось бы отправлять меня одну на поезде. Лолита объявила, что они заедут за мной накануне экзамена и мы переночуем у ее друзей. Отец буркнул, что наверняка они республиканцы, но особо не протестовал.

В назначенный день тетя Лолита ураганом влетела к нам. Я вышла с небольшой сумкой (две перемены белья, ночная сорочка и пара учебников), которую тетя вырвала у меня из рук. Ее муж ждал в автомобиле. Он никогда не заходил в дом – кажется, его у нас не жаловали. Я не сомневалась, что они поссорились с отцом из-за политических разногласий и потому я его почти не видела. Моя память не сохранила его лицо и голос, и из того путешествия я помню лишь разговор с тетей Лолитой, перекрываемый шумом мотора, и взгляд, который она бросила на мое кольцо:

– Подарок Фелипе?

– На счастье. Говорят, гранат приносит удачу.

– Еще говорят, что он символизирует верность обязательствам.

В тетином голосе я уловила намек и покраснела.

– Не думаю, что Фелипе это знает.

– Кольцо в любом случае означает верность, тебе не кажется?

– Поэтому ты его носишь? – отозвалась я, указывая на жемчужное кольцо у тети на пальце.

После этих моих слов тетя отвела взгляд и надолго замолчала, так что мне сделалось неуютно. Заговорив снова, она сменила тему:

– Фелипе из тех мужчин, что отстаивают свое право быть трусами, он никогда не будет счастлив, всегда будет подстраиваться под тех и этих. Сейчас он угождает отцу, потом место отца займет начальник или жена, но я не думаю, что этой женой будешь ты. Ты в меня: всегда будешь следовать голосу сердца. Выходи только за того, с кем каждый день будет праздником. Фелипе хороший, но он не для тебя, слишком зажатый. Мы пришли в мир не для того, чтобы разбираться с чужими комплексами.

Тетя произнесла эту тираду на одном дыхании, и я подумала, что ее муж, наверное, принял все на свой счет. Однако когда я пытаюсь его припомнить, вижу только тень, пятно, еще одну деталь машины.

Средняя школа кардинала Сиснероса находилась на улице Сан-Бернардо в одном здании с мадридским Центральным университетом, частью которого была несколько лет. Когда тетя Лолита привела меня туда, я испугалась. У меня никогда не было одноклассников, все уроки проходили дома, я привыкла быть единственной ученицей. Как меня оценят по сравнению с другими? Дотягивают ли мои знания до нужного уровня или экзамен окажется для меня сложнее, чем для остальных? От мысли, что мечта об университете может вот-вот исполниться, у меня кружилась голова. Я боялась как успеха, так и провала и потому застыла на улице Рейес, не смея войти в величественные, почти церковные двери.

Тетя Лолита пообещала встретить меня после экзамена и добавила, что все получится – хоть с кольцом Фелипе, хоть без. Я с трепетом переступила порог, но напоминание о кольце немного отвлекло меня от величия грандиозного портала, мраморных лестниц и огромных арочных окон. Я могла окончательно потерять голову, уловив эхо своих торопливых шагов под высокими сводами коридоров, светильники на стенах которых походили на вздыбившихся стеклянных животных, ведь столько выдающихся людей, тоже некогда бывших растерянными юнцами вроде меня, ступали по этим плитам. Однако в ту минуту меня вдруг одолели размышления, означает ли это несчастное кольцо, что я должна выйти замуж за Фелипе, так что я позабыла обо всем остальном. Очнувшись, я рассеянно побрела куда глаза глядят, разглядывая массивную деревянную мебель и металлические стеллажи лабораторий, тяжелые двери и чудесный актовый зал, выдержанный в оттенках зеленого. К счастью, нужную аудиторию я отыскала вовремя.

Выйдя после экзамена, я понятия не имела, как сдала. Дома я получила полное школьное образование, но меня терзал страх, что остальные изучали в Мадриде то же самое глубже, о чем я и сообщила тете Лолите, поджидавшей меня на противоположной стороне улицы. Она отмахнулась от моих страхов, точно от докучливых мух, и повела меня гулять по Мадриду, цветущему и пугающему, шумному, светлому, жаркому, людному, совсем не похожему на мои фантазии. Шагая под руку с тетей, я стремительно влюблялась в многоликость города, в его бескрайность, в его современность, в него целиком – от великолепных зданий до скромных тележек торговцев фруктами. Тетя Лолита говорила без умолку. От здания университета она повела меня посмотреть на книжные развалы, потом в парк с вековыми, искореженными временем деревьями. Может, тогда я и научилась выгуливать все свои сомнения и невзгоды, пока они не исчезнут. Мне и в голову не пришло зайти к тете Франсиске, у которой мне предстояло жить, если я сдам экзамен. А под вечер тетя Лолита, тоже опьяненная нашей прогулкой, поведала мне тайну, и ни она, ни я не знали тогда, что под знаком этой тайны пройдут самые светлые и одновременно самые темные годы моей жизни.

Тетя Лолита познакомилась с Фернандо Вильялоном[12] в Севилье, на литературном вечере в его доме на улице Сан-Бартоломе, похожем на заколдованный замок. Он разбирался в бессмертных дуґхах, домовых, египетских божествах, проклятых душах и потусторонних голосах, которые слышал так хорошо, что мог передавать их послания. Весной 1929 года на собрании в честь друзей, съехавшихся со всей Испании на Иберо-американскую выставку, Вильялон принялся читать стихи. Он был выдающимся поэтом, но его не принимали всерьез из-за его любви к сельской жизни и корриде. Или из-за слабости, которую он питал к магии, алхимии и призракам. И то и другое воспринималось в кругу литераторов, считавших себя космополитами, как чудачество, Вильялон казался им этаким тореро с замашками ясновидца, ловко сочиняющим сонеты. Многие смеялись над страстью Вильялона к скотоводству: он считал, что призван возродить породу зеленоглазых тартессийских[13] быков, и уверял, что по ночам они являются ему в дымке снов и зовут по имени. Однако ему удалось лишь залезть в долги и вывести нескольких огромных быков с дьявольским норовом и огромными рогами, к этим зверюгам ни один тореро и близко подойти не решался.

У Вильялона был звучный, несколько пронзительный голос, но между вторым и третьим стихотворением он словно вдруг охрип, глаза его расширились, и зрители с замиранием сердца увидели, что медальон Исиды, который Вильялон использовал для прорицаний, выпал из его руки. Повисла тревожная тишина, затем поэт глотнул воды, с трудом наклонился и поднял медальон. Все почувствовали облегчение, но не тетя Лолита. Прежде чем продолжить чтение, хозяин дома взглянул на нее словно в поисках объяснения.

Гостей несколько раз обнесли шампанским, после чего они стали расходиться, под конец осталась лишь развеселая компания из шести мужчин и одной женщины. Когда Лолита собралась уходить, Вильялон удержал ее.

– Мне было видение, и оно касается тебя, – прошептал он.

Повысив голос, чтобы слышали остальные, поэт описал образы, нахлынувшие на него во время чтения: он видел огонь и смерть, а еще Лолиту, которая шла среди руин, прижимая к груди книги, и ее глаза сверкали яростью.

– Ты спасешь от огня невидимую библиотеку, – сказал Вильялон.

– В твоем видении мы были вместе? – спросила моя тетя.

– Нет, дорогая. К тому моменту я буду уже мертв.

Сделав это заявление, от которого все присутствующие разом умолкли, поэт слабо улыбнулся – неважно, дескать. А затем представил Лолиту компании, в которую входили, по его словам, “избранные из избранных”. Единственная женщина назвалась Сойлой Аскасибар и оказалась хозяйкой мадридской типографии.

– Она печатает изумительные книги по искусству, – добавил мужчина неопределенного возраста; тетя запомнила его туманные, с поволокой глаза, но не имя.

С ним был молодой ученик, накрашенный и надушенный, как женщина. Накрашен, хотя не так ярко, был и некто Альваро Ретана[14], писатель, чьих книг тетя не читала.

– Тебе и не стоит их читать, дорогая, – отозвался Вильялон, – они в высшей степени порочны.

Остальные трое – высокий красавец со стеклянным глазом, еще один юноша с черными как смоль волосами, одетый в белоснежный костюм, и племянник филолога Менендеса Пидаля[15], Луис Менендес Пидаль, о котором тете Лолите сообщили, что он архитектор, спроектировавший Банк Испании.

Мужчина с туманными глазами заверил всех, что Вильялон – медиум, который может общаться с духами умерших писателей и на короткой ноге с призраками. Однажды они вызвали дух Антона Чехова.

– Но мы ни слова не поняли, потому что он говорил по-русски, – пожал плечами Вильялон.

Будто впав в транс и не обратив внимания на его замечание, мужчина с туманными глазами принялся излагать историю, полную загадок и тайн, похожую на лабиринт. Мол, с незапамятных времен существует тайное общество, защищающее произведения, которым угрожает цензура. Члены общества сберегали книги, рискуя жизнью, до лучших, более свободных времен. Сокрытые в тени, они спасали бесценное культурное достояние, а сами растворялись в истории. Невидимые. Словно их никогда и не было. Но спасенные ими тома расходились по миру, оседали в библиотеках и музеях – и ничто не указывало на то, сколько крови было пролито из-за них, на то, чего стоило сохранить эти книжные сокровища. Поговаривали, что не все спасенные книги успели извлечь из тайников и множество томов в неведомых хранилищах по-прежнему ждут, чтобы их нашли.

– Это наша семейная легенда. Мой дедушка, похоже, тоже имел к ней отношение, – продолжал рассказчик. – Перед смертью он говорил только о спасенных книгах и погибших товарищах. Они называли себя “Невидимая библиотека”, и каждый участник брал себе в качестве псевдонима название первой спасенной книги. Если предсказания Вильялона когда-нибудь сбудутся, возможно, нам придется перенять их опыт. В конце концов, история, к несчастью, имеет обыкновение повторяться.

– И как же нам тебя в таком случае называть, о спаситель книг? – насмешливо спросил юнец в белоснежном костюме.

– Мое имя Лунный Луч[16], а твое – Глупец (все расхохотались), в честь моих любимых книг нашего дорогого и несравненного друга Ретаны.

– Ты его книги ни от чего не спас! – завопил Глупец.

– Но я не раз кормил и поил их автора, так что, считай, я спас его самого, – ответил Лунный Луч.

– Особенно поил. – Ретана поднял бокал.

Фернандо Вильялон, казалось, всерьез увлекся идеей Невидимой библиотеки. Человек со стеклянным глазом поинтересовался, не знает ли кто-нибудь, где могут находиться тайники, но никто его не слушал. Собравшиеся внимали Лунному Лучу, который торжественно объявил о возрождении Невидимой библиотеки, после чего вручил всем запечатанные сургучом конверты – послание, призывающее спасти от опасности какую-нибудь книгу, своего рода крещение.

– Некоторые думают, что это просто развлечение для богатеев, забава для тех, у кого нет других забот, – завершила свой рассказ Лолита, – но я предчувствую, что Невидимая библиотека еще сыграет свою роль, и хочу, чтобы ты не осталась в стороне. Когда переедешь в Мадрид, первым делом найди дам из клуба “Лицеум” и присоединись к ним. Возможно, они устроят какое-нибудь вступительное испытание, им не чужды подобные игры, но поверь, все это очень серьезно, и это величайший секрет, какой я могу тебе доверить, – тетя прижала руку к сердцу, – и ты никому не должна о нем рассказывать. Пока секрет остается секретом, он в безопасности.

Затем тетя добавила, что человеку со стеклянным глазом верить нельзя. В письме, которое прислал ей Лунный Луч, ясно говорилось, что он отстранен от всех дел, связанных с Невидимой библиотекой, хотя и не объяснялось почему.

Несколько недель спустя я узнала, что успешно сдала экзамен и принята в университет. Дома этому никто особенно не обрадовался, поскольку все иного и не предполагали, похоже, одна я сомневалась в своих способностях. Я и не заметила, как подкралась осень и настал день отправляться в Мадрид. Время в пути тянулось бесконечно, поезд медленно полз к столице по Кастильскому плоскогорью – и это несмотря на то что состав был самый современный, принадлежащий железнодорожной компании “Мадрид – Сарагоса – Аликанте”. Поезд то и дело останавливался на станциях и полустанках. К счастью, я прихватила в дорогу роман “Четыре сестры”[17], вышедший в 1922 году в издательстве “Ева”, подарок тети Лолиты на последний день рождения. История жизни девушек из обедневшей семьи во время Гражданской войны в США произвела на меня глубокое впечатление, и в дальнейшем я покупала все новые издания этой книги, выходившей уже в новом переводе и под названием “Маленькие женщины”. Любопытно, как книги, впечатлившие тебя, связаны с твоей собственной судьбой: у сестер Марч имелась эксцентричная одинокая тетушка, на которую оказалась похожа моя тетя Франсиска.

В книге я хранила последнее письмо тети Лолиты. Та исправно присылала мне аккуратные голубые конверты с нарисованной фиалкой. Короткая записка сразу успокоила мою тревогу, вызванную предстоящей учебой в университете и кольцом, полностью изменившим мои отношения с Фелипе. Тетя желала мне удачи и напоминала, что тайна, которую она мне доверила, предназначена только мне – главному человеку в ее жизни.

Я не понимала, чем заслужила такое отношение, но то, что Лолита считала меня достойной хранительницей своих секретов, вдохновляло, и я улыбалась, глядя в разогретое солнцем окно вагона, что вез меня в будущее. Долго еще я продолжала думать о событиях в доме того поэта-мистика, гадать, что это – выдумка, сказка, добрая шутка, литературная игра? Даже если человек со стеклянным глазом, мужчина с туманными глазами, порочный писатель, архитектор, владелица мадридской типографии, накрашенный юнец, поэт-скотовод и аристократ, разрешавший именовать себя на званых вечерах Глупцом, – даже если все они и существовали, то больше походили на литературных персонажей, выдуманных тетей, чтобы Мадрид казался мне полным загадок. От этого я и в самом деле чувствовала себя особенной, а путешествие становилось еще интереснее.

После скромных деревенских станций с неуютными, открытыми всем ветрам перронами столичный Южный вокзал показался мне похожим на собор, расписанный клубами пара и разводами сажи. Высоченные своды, ажурные чугунные балки и аркады придавали зданию вид воистину грандиозный, внутри поместился бы целый ботанический сад с пальмами[18]. В роскошном здании, среди бурлящей толпы я почувствовала себя маленькой. Так я и стояла, не зная, как быть с багажом и где искать носильщика, и раскаивалась, что не попросила тетю Франсиску меня встретить. Мимо, распространяя запахи типографской краски и камфоры, проходили солидные и элегантные мужчины в круглых очках, под ручки их чемоданов были подсунуты свернутые газеты; проплывали, сияя улыбками, барышни в платьях по самой последней моде, почти открывающих колени; неспешно шествовали дамы в прелестных фетровых шляпках, глаза их были либо скромно потуплены, либо жадно выискивали кого-то в толпе – и у всех у них был такой вид, словно точно знают, куда идут.

На вокзалах никто ни на кого обычно не смотрит, а он смотрел на меня. Он стоял на перроне спиной к свету, напоминая бумажный силуэт, я не могла различить его лица. И все-таки он определенно смотрел на меня. Наблюдал за мной сквозь клубы пара и шумную толпу. Я нервно поправила шляпку и постаралась не пялиться, но это было не так-то просто – он стоял на одном месте, и лицо его было обращено точно в мою сторону. Я чуть не вскрикнула, когда он шагнул из тени, но тут увидела у него в руках лист бумаги со своим именем и глупо рассмеялась. Ответной улыбки не последовало.

– Агустина Вальехо? – сухо осведомился он.

– Вас прислала тетя Франсиска?

– Да, я здесь по просьбе доньи Паки.

– Как вы меня узнали?

– По обилию багажа. И по платью.

Я вдруг устыдилась своего наряда: голубое платье длиной почти до щиколоток, очень простое, но идеально сочетавшееся с туфлями, перчатками и шляпкой. Оно неуместно? Старомодно? Что сейчас носят столичные девушки?

– Очень провинциальное? – спросила я робко.

– Нет, очень дорогое.

Я залилась краской, жалея, что не могу спрятать лицо под узкими полями шляпки. Тем временем тетин посланец занялся моим багажом. Молодой человек был высок, хотя и пониже Фелипе. Лицо чистое и смуглое, нос прямой и крупный. Большие карие глаза смотрели чуть меланхолично, как у лошади. Волосы, насколько я могла судить, темные и непослушные, но тщательно зачесанные назад. Он был аккуратно, по американской моде, выбрит, но тени у рта свидетельствовали об упорной и обильной растительности.

Я вспомнила басню Эзопа о волке в овечьей шкуре и подумала, что этот парень (вероятно, лишь на пару лет старше меня) являет собой противоположный случай: его мягкие черты и добрый взгляд наводили на мысль, что это овечка, рядящаяся в темную шерсть, которая первой бросается в глаза. У него были сильные, но красивые руки, длинные пальцы с округлыми ногтями, деликатная, но четкая линия челюсти, одежда безупречно аккуратная, однако поношенная. Противоречия проявлялись и в отношении ко мне, вежливом и презрительном одновременно: он обращался на “вы” и не отказывал в помощи, при этом демонстрируя надменность, которая оскорбляла меня не меньше, чем его – стоимость моего наряда. Я недоумевала, почему тетин слуга ведет себя так, но не отваживалась спросить.

– Можешь называть меня Тина, – робко сказала я по дороге к такси.

– Меня зовут Карлос, – отозвался он, не глядя на меня, – донья Пака попросила вас встретить, поскольку у нее сегодня собрание Платоновского общества, а мне тут недалеко.

– Недалеко?

– От медицинского факультета. Тут рядом, за больницей.

Он неопределенно мотнул головой, а я улыбнулась и кивнула, словно поняла, о чем речь. И почувствовала себя дурой.

Так, значит, тетя каждую неделю ходит на лекции по философии (чем еще можно заниматься в Платоновском обществе?), а слуга оказался не слугой, а студентом-медиком, который, вероятно, живет у нее в пансионе. И студентом, без сомнения, бедным, потому что его раздражают наряды дочки богатых родителей и потому что вся его аккуратная и наглаженная одежда штопалась и перелицовывалась тысячу раз. Я спрашивала себя, какие еще сюрпризы ждут меня в первый день в столице, а Карлос вместе с таксистом грузил мой багаж в машину.

– Можешь называть меня на “ты”. – Я попыталась перекричать шум мотора.

– Полагаю, это неуместно, – ответил он.

Я подумала, что он дурно воспитан, а с таким человеком я никогда не полажу. Портит мне мой первый день в Мадриде, эгоист. Я не понимала, насколько он прав, считая меня всего лишь избалованной девочкой из провинции.

Пансион “Кольменарес” находился на одноименной улице рядом с проспектом Конде-де-Пеньяльвер, который в ту пору уже начали называть просто Большим проспектом, Гран-Виа, и занимал второй этаж четырехэтажного здания. На первом этаже, куда вели массивные деревянные двери, консьерж встречал всех улыбкой, не отрываясь от “Мадридского геральда”. Это был мужчина в годах и в форменном кителе, не лишенный некоторого лоска – очевидно, он знавал и лучшие времена, но не жалел о том, что они минули. Выложенный плиткой пол сиял на солнце, кованые перила и лестница, по которой взбирался Карлос с моими чемоданами, также сверкали.

Пансион был когда-то роскошной квартирой – светлой, с высокими потолками и хрустальными люстрами. Переступив порог, я оказалась в прихожей, где внимание привлекали лишь телефон-“подсвечник”, запертый в стеклянном шкафу, пожелтевшая карта Мадрида и изящная старинная свадебная фотография в серебряной рамке. Невеста была в черном платье, а жених, выглядевший много старше нее, в военной форме. А вдруг эта призрачная дама и есть загадочная тетя Франсиска, о которой я сохранила лишь туманные воспоминания?

Сразу по левую руку от прихожей располагалась кухня, просторная, смежная с обеденной залой, где вокруг стола стояли восемь стульев. В эту минуту со стола сметала крошки высокая мужеподобная женщина. Карлос представил ее как Ангустиас, единственную тетину помощницу по хозяйству.

– Помимо меня, – добавил он.

Направо от прихожей начинался длинный коридор с чередой деревянных дверей, над каждой дверью сиял цветной витраж. Две первые вели в комнаты Ангустиас и самого Карлоса. Дальше шла небольшая гостиная, использовавшаяся, по его словам, только для заседаний.

– Платоновского общества, – пояснил он.

Напротив располагалась ванная и несколько пустующих номеров. Мы повернули в коридор, за углом обнаружились еще комнаты. Карлос сообщил, что самые дальние принадлежат дону Марсьялю, дону Фермину, дону Габриэлю и дону Херманико – именно в таком порядке. Еще одна ванная, моя будущая комната, гостиная, столовая и чертоги тети Паки (куда, если верить Карлосу, никто не заходил) завершали перечень помещений пансиона “Кольменарес”.

Моя комната была просторная, но аскетично обставленная, и, несмотря на чистоту, чувствовалось, что в ней давно никто не жил. Там имелись только кровать, шкаф, письменный стол и зеркало над ним, зато был балкон и собственная небольшая ванная с туалетом. Карлос сложил мои вещи у изножья кровати и застыл, глядя на меня столь решительно, что я подумала, не ждет ли он чаевых. К счастью, я не попыталась проверить.

– Если хочешь, чтобы я познакомил тебя с остальными, пойдем в гостиную. Сейчас все, наверное, там, – произнес он наконец. – Хотя твоя тетя должна скоро прийти.

Карлос неожиданно обратился ко мне на “ты”, но ведь я сама это предложила.

– Я дождусь ее.

Он смотрел на меня взором неумолимого судьи:

– Как хочешь.

Когда дверь за ним закрылась, я с облегчением рухнула на свою новую кровать, пахнущую тальком и нафталином, и чуть не уснула, даже не сняв шляпки. Но вскоре дверь распахнулась и высокая женщина постучала по ней костяшками пальцев, скорее привлекая мое внимание, чем испрашивая позволения войти.

– Ах, дорогая! Как же мне хотелось тебя увидеть! Как ты выросла! Ты прелестна, совсем взрослая барышня. Мне уже говорили, что ты будешь красавицей, но некоторые вещи лучше увидеть самой, чтобы увериться, особенно если вспомнить твою худосочную мать.

Прежде чем я что-либо сообразила, на меня налетел вихрь в черном платье и стиснул в объятиях с такой силой, что я едва успела увидеть и осмыслить тетины черты, угадать в них тень сходства с отцом. Пока я убедилась только, что она костиста, потому что при каждом ее движении в меня вонзались то локоть, то ключица, то челюсть. Я не привыкла к таким изъявлениям чувств. Папа держался отчужденно и лишь изредка мог поцеловать, мама большую часть времени старалась не замечать меня, а тетя Лолита, самая ласковая из всех, предпочитала объятиям разговоры, потому папина сестра в первые же мгновения изменила все мои представления о родственных чувствах. Через тетино плечо я видела Карлоса и Ангустиас, они стояли на пороге и явно развлекались, словно тайком наблюдали забавный спектакль.

После потока бессвязных слов и многочисленных объятий я наконец смогла рассмотреть тетю, поскольку она тоже желала разглядеть меня.

– Дай же на тебя взглянуть! – Она отстранила меня, держа за плечи узловатыми сильными руками. – Как хорошо, что ты пошла в нашу родню!

У тети Франсиски были такие же темные пышные волосы, как у отца, а седые пряди будто специально расположили симметрично. В ней угадывалось крепкое сложение, совсем как у меня (обещавшее справиться с любыми напастями), но при этом в тетушкином теле, до самых пят заключенном в черное, не было ни единого плавного изгиба, и там, где у меня находились округлости, у нее торчали острые выступы, словно стремясь прорвать платье. На шее я заметила красивое распятие в стиле модерн, круглые очки служили подмогой глазам, таким же большим, как у меня, и такого же разреза, но только глубокого зеленого цвета, как у тартессийских быков. Квадратные зубы слегка выступали вперед, губы с трудом прикрывали их, отчего лицо, само по себе суровое, словно бы постоянно улыбалось – что-то вроде улыбающегося черепа.

Тетин возраст не поддавался определению, лишь немногочисленные морщины и несколько пятнышек на руках говорили о прожитых годах. Она мало отличалась от своей свадебной фотографии в прихожей. Я с удивлением узнала, что она на несколько лет старше отца, и с еще большим удивлением – что отец младший из семи детей, а мою тетю, единственную среди них девочку, выдали замуж за овдовевшего военного, человека в годах, но достаточно обеспеченного, чтобы тетя ни в чем не нуждалась после его смерти.

Насколько я могла понять из сумбурного рассказа, ее сын, с которым я так и не познакомилась, растратил значительную часть семейного состояния, а тете не удалось получить вспомоществование по вдовству и пришлось продать квартиру в Барселоне, мадридскую же переделать под пансион. Она повествовала об этих непростых обстоятельствах с таким трогательным жизнелюбием, что они выглядели скорее удачами, чем невзгодами. О моем двоюродном брате и тогда, и в дальнейшем тетя говорила мало и всегда с непонятной мне смесью материнской любви и стыда.

– Тебе нужно познакомиться с остальными, – сказала она, закончив рассказ. – И сними наконец шляпку, ты же не в церкви.

Я механически повиновалась и положила шляпу на кровать:

– Да, тетя Франсиска.

– Деточка, ради бога, зови меня Пака, как зовут все, кроме твоего отца.

– Хорошо, тетя Пака.

– Так-то лучше. Сейчас у нас только пожилые постояльцы, так что придется привыкнуть к старикам, они пробудут здесь сколько бог даст, – тетя перекрестилась, – то есть, я надеюсь, долго.

Энергично вскочив, она направилась к двери и на ходу попеняла Карлосу и Ангустиас за то, что те нахально подслушивали:

– Захотите посплетничать – соблюдайте приличия. – И тут же, причем тем же тоном, мне: – Так и будешь сидеть весь день? Нас, должно быть, заждались.

– Иду, тетя Пака.

Уже вскочив, я осознала, что невольно улыбаюсь – совсем как тетушка. Итак, первое, что я узнала о тете Паке, – ее пример заразителен.

Старинных постояльцев пансиона “Кольменарес” можно было с легкостью классифицировать по усам, которые явно составляли гордость четверых пожилых кабальеро, сидевших в гостиной и поспешно вставших, едва вошла тетя Пака.

У одного из них усы были по испанской моде – разделенные посередине, как театральный занавес. Вынимая изо рта причудливую пенковую трубку, он произнес свое имя, словно прожевал: “Дон Марсьяль”. Его усы с порыжевшими кончиками чуть-чуть не доставали до пышных бакенбард и подчеркивали сияющую морщинистую лысину, покрытую пятнами и пятнышками всевозможных форм и размеров.

– Не привыкайте к моему обществу, сеньорита, поскольку я не замедлю вернуться к себе домой, – добавил он, когда тетя, сжалившись над неудобной позой дона Марсьяля, не успевшего толком выпрямиться, предложила ему сесть.

– Не обращай внимания, он думает, что вернется на Филиппины, – объяснила она мне позже. – В девяносто восьмом году[19] дон Марсьяль потерял все, включая жену, поместье и рассудок. Что касается рассудка, это было не очевидно до недавнего времени, но в старости все проблемы обостряются. Он твердит, что вот-вот вернется на Филиппины, и вспоминает некую женщину. Любовницу, я думаю. Про жену, умершую от расстройства, когда мы потеряли колонии, и думать забыл, старый кобель.

У дона Фермина усы были современные, тонкие, словно нарисованные карандашом, как у звезды большого экрана. Вроде тех, что почти десять лет спустя вошли в моду с подачи Кларка Гейбла в роли Ретта Батлера. Не думаю, что в то время хоть одна душа знала, кто такой Кларк Гейбл, а дон Фермин уже щеголял своими усиками. Дешевый костюм, дополненный шейным платком и гвоздикой в петлице, сидел на нем безупречно. Цветок исчез с лацкана только с началом войны, в знак траура. Пацифист, вегетарианец и знаток эсперанто, дон Фермин когда-то преподавал в университете, а теперь, по собственному определению, стал “профессиональным бульвардье и независимым мыслителем”. Он единственный из четверых не был вдовцом, поскольку так и не женился, не считая себя вправе, как он говорил, заставлять женщину терпеть его до конца жизни. Тетя Пака возражала, что она-то его терпит, и сетовала, что полоумные старики, видимо, не замечают, что она женщина. Дон Фермин был моложе остальных и невинно флиртовал со всеми, кто попадался ему на глаза, включая мою тетю. Мне он поцеловал руку, когда нас представили, а Ангустиас назвал птичкой – трудно подобрать эпитет, менее подходящий к ее внешности.

У сервировочного столика, без очевидной надобности заставленного бокалами, приборами и солонками, поднялись с мест дон Габриэль и дон Херманико. У дона Габриэля было мышиное лицо, бесстрашный взгляд и впечатляющие французские усы, подкрученные и остроконечные, которые заботили его куда больше, чем катаракта, туманившая его взгляд. Вскоре я обнаружила, что он притворяется, будто у него прекрасное зрение. Когда-то дон Габриэль был военным, как супруг тети Паки и дон Херманико, и до неприличия обожал обсуждать сражения Большой войны[20], про которую, по его уверениям, знал все – от плана Жоффра до пяти наступлений Людендорфа[21].

Его оппонентом в диалектических столкновениях, где применялись все мыслимые виды словесного вооружения, был дон Херманико, первостатейный германофил во всем, начиная с имени. Дон Херманико был обладателем огромных усов, которые нависали над губами и приходили в движение, когда он говорил, словно танцевали сами по себе. У дона Херманико была широкая квадратная грудь и такой бас, что мебель вздрагивала, когда он ссорился с доном Габриэлем из-за какой-нибудь траншеи, неправильно обозначенной вилкой на скатерти, или истинных свойств некоего французского военачальника “со смешной фамилией, как у всех французов”. Покойная супруга дона Херманико была значительно моложе него и родила единственного сына, Гильермо[22], который изучал медицину в Германии.

– В Кельнском университете, давшем миру самых выдающихся врачей, – хвастался дон Херманико.

Дон Габриэль не придавал этому факту должного значения и заводил разговор о своих трех сыновьях: они были столь умны, что после окончания учебы в Париже остались там, женились на прелестных француженках и подарили ему внуков, которых он знал только по черно-белым фотографиям. Карточки в рамочках всех этих детей, которых он никогда не видел, поскольку они никогда к нему не приезжали, украшали его комнату. Дед с удовольствием и гордостью произносил французские имена: Жан-Батист, Марион, Камилла, Оливье, Катрин, Бенуа, указывая пальцем на лица, пусть даже, как мне думается, уже не мог их рассмотреть. Похоже, дона Херманико не раздражал его друг-соперник только в те минуты, когда тот говорил о своем многочисленном и далеком семействе.

– По крайней мере, дон Херманико может быть уверен, что его сын вернется, когда окончит учебу, – утверждала тетя. – Он не так любит Германию, как его отец.

Пятые достойные внимания усы в доме принадлежали Ангустиас – темный торчащий пушок над верхней губой гармонировал с таким же пушком между бровями, дополняя мужеподобное выражение ее лица.

Карлос же ежеутренне прилагал немалые усилия, чтобы на его лице не осталось ни волосинки, и иногда мне казалось, что это своего рода бунт. Он поселился в пансионе, едва сдал экзамен на хирурга-стажера, и теперь трудился, зарабатывая на оплату учебы, съедавшей все его накопления.

– Я не беру с него денег, но он во всем мне помогает, – объяснила тетя, – особенно с пожилыми сеньорами. Жду не дождусь, когда он окончит учебу и получит диплом. До чего же кстати нам будет собственный врач в этом доме престарелых!

В прошлом четверо сеньоров были друзьями дона Фортунато, покойного супруга тети Паки, и все четверо по разным причинам оказались одиноки, что и привело их в пансион “Кольменарес”. Никого не удивляло, что у некоторых из них, как, например, у дона Херманико, имеется собственный дом неподалеку. Тетя подарила им что-то вроде новой семьи, частью которой теперь становилась и я, хотя и без усов, которые стали бы моим отличительным признаком.

Тогда мне показалось, что жить вместе с чудаковатыми стариками, мужеподобной служанкой и, видимо, презирающим меня студентом-медиком – это чересчур, и я пообещала себе проводить в пансионе как можно меньше времени. Поскольку мне предстояло учиться, а также сдержать обещание, данное тете Лолите, эта задача не выглядела трудной.