Невидимая библиотека

Глава 18 Риск выстудить сердце

Март 1939 года

Выпотрошенный Мадрид. Устоявшие фасады жалки, запорошены пылью, усеяны выбоинами. Запах разрушения проникал с улиц в открытые окна. В нашем доме оставалось три старика, старуха, измученная служанка и влюбленная пара.

Асанья объявил о своей отставке с поста президента Республики из Парижа. Правительство в изгнании никогда не обещало ничего хорошего тем, кто остался. Вскоре разразилась новая война между коммунистами, настаивавшими на продолжении борьбы, и сторонниками Сехисмундо Касадо[128], желавшими обсудить условия сдачи Мадрида. Город хрипел в агонии, а его защитники убивали друг друга. Мы с Карлосом решили не выходить на улицу. У нас не было сил, каждый день мог стать последним. На цветных обоях мы видели тени фигуры с косой за плечом.

Раздевшись, я легко могла сойти за экспонат в витрине магазинчика тростей на площади Майор. Однажды утром до меня дошло, что это я отбрасываю мерещившиеся мне тени скелета с косой.

– Послушай, – я вцепилась в Карлоса, будто он мог испариться от моих слов, – когда в город войдут франкисты, ты должен бежать, все равно куда, главное, чтобы тебя там никто не знал. Я слышала от Анхеля…

– От Книжного Ангела, – уточнил Карлос.

– Пусть так. Так вот, в родной деревне у него есть участок земли, и если ты приедешь с ним, то никто и не подумает, что ты коммунист.

– Тина, я никуда не поеду.

– Поедешь, или тебя расстреляют. Нужно успеть воспользоваться неразберихой в первые дни. Можно убежать по подземным тоннелям.

– А ты будешь свободна и сможешь выйти замуж за Фелипе.

Эти слова прозвучали как пощечина.

– Это нечестно. – Мой голос прозвучал спокойнее, чем я ожидала.

– Просто я знаю, что ты не поедешь со мной.

– Почему?

– Потому что о медицине мне придется забыть и как-то существовать в полной неопределенности.

– Для меня это неважно.

– А твоя библиотека? Ты всегда мечтала там работать. Я не отважился бы забрать тебя оттуда, даже живи я во дворце, без своих книг ты будешь несчастна. А меньше всего в жизни я хочу сделать тебя несчастной.

Я молча смотрела на Карлоса и почти ненавидела его за то, что он так хорошо меня знает. Его любовь была так велика, что он давал мне полную свободу. Свободу для книг – ту свободу, которую я сама для себя выбрала.

Я обняла Карлоса так, словно уже потеряла его. А потом уснула, и он приснился мне, загорелый и окруженный толпой не моих детей, весело бегавших в лимонной роще. Проснулась я бесконечно несчастной. За окном разносился реквием перестрелки.

Великобритания и Франция признали правительство Франко. С каждым днем мы становились все более одиноки. “Ла гасета” опубликовала приказ о роспуске Комитета по охране художественного достояния и о передаче его полномочий Генеральному управлению изящных искусств, то есть комитету франкистов. Передача полномочий прошла безболезненно, даже слишком цивилизованно по сравнению с царившей кругом дикостью. Единственным утешением было то, что моим новым начальником стал Луис Менендес Пидаль, друг Лунного Луча.

– Все госслужащие, занятые охраной культуры, оказались в странной ситуации, – сказала я Карлосу. – Мы перешли под начало тех, от кого мадридцы еще пытаются обороняться.

– Вот и хорошо. Значит, тебя не станут преследовать за то, что ты выполняла свою работу. Делай, что прикажут. И не привлекай к себе внимания.

Слова Карлоса посеяли во мне смуту. Быть невидимкой я умею, но что, если от меня потребуют какой-то подлости? И как поступят победители с запрещенными книгами из Национальной библиотеки? Я несколько раз переписала список, который дал мне Лунный Луч. Я еще ничего не придумала, но чувствовала, что эти копии пригодятся.

В Женеве генеральный секретарь Лиги Наций официально передал испанские сокровища франкистам, среди которых был и Граф-Герцог. Наверняка все прошло очень цивилизованно, и участники церемонии с обеих сторон пожали друг другу руки. После передачи прав война считалась окончательно проигранной. Бланка оставалась в Женеве, поскольку не могла ни выехать в другую страну без паспорта, ни вернуться на родину без риска выстудить сердце, как Мачадо.

Госслужащим обещали возможность вернуться в Испанию, если они подпишут письмо, в котором выразят раскаяние в том, что сотрудничали с республиканским правительством, и поклянутся в верности новому режиму. Бланка отказалась. Она сотрудничала с республиканским правительством, потому что считала, что это правильно. Сказать, что она ошибалась, все равно что отказаться от себя, даже если клятва в верности франкистам будет ложью во спасение.

Разошелся слух, что Франко дарует всем амнистию, и даже на разоренных мадридских улицах говорили, что тем, у кого руки не запятнаны кровью, нечего бояться. Идея с покаянным письмом принадлежала Графу-Герцогу, который при каждом удобном случае похвалялся, что это он убедил новое правительство в полезности опытных госслужащих. Вскоре стало понятно, чего он хочет за это свое великодушие.

Доставленные в Женеву ящики с книгами таили в себе сюрприз. А для архивариуса вроде Бланки Часель сюрприз означает только одно – неучтенные предметы. Заканчивая сверку книг из дворца Лириа с моей картотекой, Бланка обнаружила ящик без номера, на который не было документов, и решила вскрыть его. С тех пор как она отказалась подписать прошение о переходе на службу новому правительству, Граф-Герцог ходил за ней по пятам. Так что едва Бланка извлекла из ящика шкатулку с рукописью “Песни о моем Сиде”, на нее упала зловещая длинная тень. Бланка никогда не видела столь жадного выражения на лице. Она испугалась. Настолько, что поступила совершенно несвойственно для себя – пронзительно закричала.

К ним тут же сбежались люди и в изумлении уставились на находку. Граф-Герцог зашелся в нервном кашле. Вожделенная рукопись была прямо перед ним, но недоступна. Чтобы отвлечь внимание, он спросил Бланку, что за черточка и дуга нарисована на карточках, которые лежат на столе, – дескать, любопытный символ.

Бланка на миг остолбенела, но тут же нашлась:

– Такая отметка есть на всех карточках предметов из коллекции герцога Альбы. Пометили, чтобы они не затерялись среди других экспонатов.

В результате Граф-Герцог покинет Женеву, так и не прикоснувшись к предметам, помеченным моим рисунком. Порой мне кажется, что это вовсе не свидетельствовало о его неспособности украсть их, а было своеобразным знаком уважения к нашим усилиям. Бланка ничего не знала о Графе-Герцоге, но правильно истолковала его взгляд. Она решила, что нужно срочно известить меня о том, что некий господин со стеклянным глазом жаждет завладеть “Песнью о моем Сиде” и какой-то другой книгой, которой нет в описях, но которую я должна защитить от этого хищника.

Она заметила, что один из членов франкистской делегации с подозрением поглядывает на Графа-Герцога, и сочла, что это шанс.

– Не сочтите за навязчивость, меня зовут Бланка Часель. Нельзя ли передать с вами в Мадрид очень важное письмо?

Франкист уставился на нее как на помешанную, и Бланка поспешно добавила:

– Касающееся деятельности вон того сеньора…

Оба взглянули на Графа-Герцога, и франкистский чиновник ответил:

– Буду рад помочь, сеньорита Часель. Позвольте и мне представиться: Луис Менендес Пидаль.

Франкисты вошли в Мадрид 28 марта, и жители встречали их как героев, позабыв, что еще недавно они были врагами. Националисты, как все их отныне звали, раздавали хлеб, а ни один голодающий не устоит перед хлебом. Когда я расплакалась, тетя подумала, что это от чувств. Но я плакала от страха за Карлоса.

В тот день, вместо того чтобы пойти на работу в библиотеку, я затащила Карлоса к себе в комнату. Я хотела, чтобы на моей подушке остался его запах. Ему нельзя оставаться в городе! Все знают, что он из Красной медбригады.

– Я не брошу тебя. Будь что будет. Если тем, кто не запятнал себя кровью, и правда нечего бояться, я в безопасности. Я в жизни не брал в руки оружия, тому полно свидетелей.

– Просто ты пообещал это тете.

– Потому что нельзя одной рукой спасать жизни, а другой отнимать их.

Нам рассказали, что улицы запружены людьми, каждый вскидывает руку во франкистском приветствии, и желающих приветствовать новую власть столько, что кажется, будто вся Испания стала пятой колонной. Я мрачно подумала, что, возможно, франкисты привезли сторонников с собой, чтобы выглядело так, будто Мадрид восторженно встречает освободителей.

Оказалось, что франкисты любят маршировать даже больше, чем коммунисты. В сравнении с ними республиканские ополченцы казались детьми, влезшими в отцовские ботинки. Ужас, который раньше наводили обыски и революционная крикливость коммунистов, с приходом Франко выглядел бледной и жалкой пародией. Националисты обладали пугающим талантом к грандиозности. Даже их безупречно отглаженные синие рубахи и молодцеватая дисциплинированность наводили на мысль, что и убивают они эффективнее.

Наш консьерж перекрасил все свои рубашки в синий цвет и сжег в отопительном котле все, что могло вызвать ассоциации с Республикой. Я так и не узнала его имени, но когда националисты вошли в Мадрид, он постучал в нашу дверь и протянул Ангустиас одну из своих синих рубах:

– Для доктора.

А я отдала ему весь свой бумажный зоосад, письма Бланки, и попросила сжечь их, прежде чем националисты замарают их своей противоестественной чистоплотностью. Бланка была светом, а время света кончилось. Консьерж молча кивнул и ушел. Карлос повесил рубаху в шкаф – он не собирался надевать ее, но жест этого человека его тронул.

Некоторые мои коллеги приветствовали победителей с крыши библиотеки, пока я дома обнималась с Карлосом. Они и вправду чувствовали себя освобожденными, когда поднимали двухцветный флаг франкистов вместо трехцветного республиканского под крики “Да здравствует Испания!” и вскидывали ладонь в фашистском приветствии. Но я уже ничему не удивлялась. Я не сомневалась, что большинство не имеет никакого отношения к полумифической пятой колонне, они просто стремились заслужить прощение триумфаторов – и хлеб, прежде всего хлеб. Хлеб означал жизнь и окончание войны.

“Песнь о моем Сиде” торжественно вернулась к Роке Пидалю, а через несколько лет оказалась в Национальной библиотеке вместе с ларцом-замком. И все благодаря Бланке и ее находчивости в схватке с Графом-Герцогом, чьи преступные намерения стали еще менее осуществимы после публикации в прессе приблизительно таких статей:

В таком духе были выдержаны первые сообщения о том, что “Песнь о моем Сиде” найдена в штаб-квартире Лиги Наций. И если я сейчас могу воспроизвести их более-менее близко к тексту, то вовсе не потому, что обладаю выдающейся памятью, а потому что с тех пор все новости были написаны приблизительно в одном стиле. Ни единого упоминания о работе республиканских служащих по спасению культурного достояния от войны. Ни слова о том, как франкисты бомбили конвои с картинами. Всего за несколько дней новое правительство превратилось в самого страстного защитника культуры, какого только можно себе представить. Красные хотели обменять “Менины” Веласкеса на бомбы. Красные хотели отделаться от “Сида”, потому что он был христианином. И многие верили, все ведь помнили, как сжигали церкви.

Эту ложь так часто повторяли, что мне и самой иногда казалось, что мы никогда не существовали. Или, по крайней мере, не спасали испанские сокровища – сначала от собственных единомышленников, а потом от бомбардировок и пожаров. Франкисты вцепились в истории об утраченных предметах, особенно о золотых монетах, которые так и не нашли, чтобы обвинить в воровстве тех, кто был слишком известен и кого нельзя было просто стереть из памяти. Их обвинили во всех грехах. Мы же были невидимками. Мы ворочали ящики с картинами и книгами, хотя сами едва передвигали ноги. Мои товарищи молчали об этом. Многие так и умерли молча.

Но без нашей невидимой работы значительная часть испанского наследия просто погибла бы. Франкисты обезглавили Лопе де Вегу, но выиграли право переписать историю. Ведь битвы всегда велись за право рассказывать, и потому книги так опасны.

В те первые дни я отказывалась выходить из дома, боялась, что, вернувшись, не обнаружу Карлоса. Анхель Лопес сообщил, что власти контролируют все выезды из Мадрида, но он не терял надежды, что сможет вывезти Карлоса в деревню, когда станет поспокойнее. Я пыталась преодолеть упрямство Карлоса, поскольку ни капли не доверяла тем, кто так легко врал о нашей работе. Я помнила, что в Севилье в отместку за смерть пятнадцати человек убили тысячи. Не было никаких оснований думать, что в Мадриде будет иначе.

Вскоре явились неоспоримые доказательства того, что я не ошибалась. В столице начались репрессии, в течение нескольких недель убили сотни человек. Ангустиас ежедневно приносила новости о расстрелах, совсем как в первые дни войны. Тетя расспросила своих подруг, тех двух дам в черном, что часто заходили к нам в начале франкистского мятежа, не обыскивают ли пансионы. Она тоже боялась за Карлоса.

Тогда-то я и узнала, что во время осады Мадрида моя тетя Пака примкнула к пятой колонне. Вот откуда были продукты, которые она приносила домой. Она входила в тайную женскую организацию “Синяя помощь”, где каждая участница знала только двух членов своей ячейки, так что обезглавить сообщество было невозможно. Республиканское правительство так никогда и не обнаружило “Синюю помощь” – то ли из-за идеальной ее структуры, то ли потому, что не интересовалось женскими интригами. В организации состояло свыше шести тысяч женщин, имена большинства остались неизвестны, и даже мы ничего не узнали бы о сообществе, если бы не тетя, желавшая убедить нас, что Карлос в безопасности. Сам Карлос, похоже, смирился с любой участью, какую уготовит ему судьба, и это приводило меня в отчаяние.

Тетя с гордостью призналась мне, что с помощью тех дам в черном укрывала беглецов-франкистов, выдавая их за республиканских беженцев, и доставала еду. Я же спросила в ответ, сообщала ли она в своей организации что-нибудь обо мне и о Карлосе. Тетя обиделась:

– За кого ты меня принимаешь, деточка! Родственников не выдают. Семейные тайны остаются в семье.

Я никогда не узнаю, занималась ли тетя чем-то помимо благотворительности, и думаю, что наше присутствие в доме способствовало обострению у нее инстинкта самосохранения, ведь болтливость постояльцев могла ей дорого обойтись. Пожилые сеньоры не боялись высказываться – они уже достаточно пожили, и им было плевать на последствия. Однако тетя закипала при мысли, что ее стариканов могут вырвать из гнезда, которое она для них свила. Я тоже боялась потерять дорогих мне людей. Не знаю почему, но за себя я совсем не боялась.

– Пока в пансионы никто не совался, – успокаивала меня тетя. – Наверное, думают, что там сплошь засела пятая колонна. Рано или поздно дойдут и до нас, конечно, но к тому моменту мы что-нибудь придумаем.

В те дни люди почти не разговаривали и не ходили друг к другу, поэтому все мы вздрогнули, заслышав однажды вечером стук в дверь. Даже пожилые сеньоры замерли, словно их застигли на месте преступления.

Мрачная Ангустиас пошла открывать, но вернулась повеселевшая:

– Это к тебе. Какой-то мужчина.

Странно было видеть Себастьяна в малой гостиной, где сначала заседали спиритистки, а потом дамы из “Синей помощи”. Нынешний Себастьян был бледной тенью Себастьяна времен войны и слабым напоминанием о Себастьяне, которого я впервые встретила в кабаре. Он очень изменился и сильно постарел с последней нашей встречи.

Он даже не поздоровался.

– Лунный Луч умер, – сказал он и разрыдался.

Эти слова прозвучали как выстрел, но я ничего не почувствовала. Я не поверила. Лунный Луч не мог умереть, потому что не был сотворен из той же плоти и крови, что все мы. Лунный Луч был подобен бессмертным преданиям. Он был не человеком, а идеей.

Я села рядом с Себастьяном и положила руку ему на плечо, он в ответ обнял меня. Я дала ему выплакаться и протянула платок, Себастьян скомкал его с такой яростью, будто это платок был во всем виноват. Нет, Лунный Луч не мог умереть, но Себастьян был так безутешен, что я тоже заплакала. Я вспомнила наш последний бокал вина в отеле “Флорида”, когда Лунный Луч так истекал потом, что казалось, превратится в лужицу. Если он и правда исчез навсегда, то это финальный его фокус: маг испаряется. Я вдруг осознала, что Праздный Человек, которого мы придумали с Бланкой, – это Лунный Луч. Беспечный сеньор, понявший однажды, что может употребить свой магический дар во спасение. И хотя у Лунного Луча не было завитых усов, он идеально подходил на роль героя сказки.

Себастьян знал Лунного Луча еще с тех давних пор, когда оба входили в круг поклонников Альваро Ретаны, а тот появлялся на вечеринках и объявлял себя самым красивым писателем в мире.

– Я был моложе всех, этакий общий питомец. Дома со мной не слишком хорошо обращались, и они заменили мне семью, – рассказывал Себастьян.

По его словам, Лунный Луч очень страдал из-за отсутствия литературного дарования. Я вспомнила, как он настаивал на необходимости спасать писателей ради еще не написанных произведений, и чуть не улыбнулась.

Типография Сойлы Аскасибар, где Себастьян начал работать тогда же, очень помогла становлению Невидимой библиотеки. При содействии дам из “Лицеума” они прятали или распространяли книги о сексуальности, евгенике и тому подобных вопросах. Они создали сеть организаций по обучению грамоте в сельской местности. У Лунного Луча по всей Испании были друзья, знакомые семьи и клиенты семейных предприятий, и всех он вовлекал в деятельность Невидимой библиотеки. Себастьяну излишне было говорить о его обаянии. Но я не знала, что Лунный Луч относился к Невидимой библиотеке как к роману, который не способен был написать.

– Он придумал сюжет, но изложить его на бумаге ему не хватало терпения. Лунный Луч мечтал быть писателем, но не мог усидеть на стуле. Думаю, он всерьез задумался о Невидимой библиотеке только после встречи с тобой и твоей подругой, – вздохнул Себастьян.

Он всерьез задумался о Невидимой библиотеке, когда стали жечь книги и когда сети, раскинутые им по всей Испании для забавы, могли послужить их спасению. Он задумался всерьез, потому что видел мою тревогу и потому что узнал от Вевы, что я тоже рассказываю истории, но никогда их не записываю.

Во время войны Лунный Луч пережил много приключений, без опаски пересекал линию фронта, чтобы спасти какое-нибудь книжное собрание. Иногда при необходимости он пользовался грузовиками Комитета по охране достояния и машинами “скорой помощи” Фернанды Якобсен. Это он спас рукопись “Песни о моем Сиде” из недр Банка Испании, куда законные хозяева поместили ее на хранение. И даже в Мадрид, приветствующий победителей, он прибыл с последней пачкой спасенных книг под мышкой. Себастьян нашел его очень изможденным и предложил остаться на ночлег. Доверявший ему Лунный Луч согласился.

Утром их разбудили фалангисты, назвавшие имя и фамилию, которыми Лунный Луч давно уже не пользовался. Его арестовали по обвинению в предательстве и шпионаже. Себастьян так перепугался, что даже не попытался защитить друга, и теперь страдал от этого сильнее всего. Он искал его по всему Мадриду, но тщетно. Какой-то фалангист, сжалившись над ним, сказал, что видел, как человека, подходящего под его описание, увели на расстрел.

– Моя жена всегда считала, что Лунный Луч – угроза нашему браку, – закончил Себастьян свой рассказ.

– Это она на него донесла? – Я была потрясена.

Себастьян кивнул.

– И что ты собираешься делать?

– Что хуже всего, ничего. Ее я тоже люблю.

Себастьян рыдал за двоих, а мной овладела ярость. Эта невзрачная женщина с веснушчатыми руками, показавшаяся мне такой жалкой, подписала смертный приговор человеку, научившему меня мечтать.

– Он сказал, где находится подземное хранилище? – вымолвила я наконец.

– Нет. Он говорил, что это опасный секрет, и так ничего и не сказал. Я всегда думал, что он расскажет тебе.

– Да уж. А я не сомневалась, что тебе.

Лунный Луч считал Себастьяна слабым, каким и я увидела его в тот странный вечер, и хотел защитить от тайны, которую доверил бы мне, если бы за мной не следил Граф-Герцог. Возможно, если бы его не арестовали, он сказал бы мне, где хранилище. Но теперь, когда тело его умерло, а идея продолжала жить, возникала задача, требующая решения. Я словно осиротела, и мне было страшно: что, если начатое им дело окажется в руках мятежников? Война окончилась, но ужасам ее не было конца.

Вскоре после ухода Себастьяна в дверь снова постучали. Я подумала, что Себастьян что-то забыл, и сама пошла открывать. Передо мной стоял хмурый тип с серым лицом. Я заметила синюю рубаху у него под курткой. В руках он держал конверт.

– Да? – скорее выдохнула, чем спросила я.

– Агустина Вальехо?

Я кивнула, немного успокоившись. После разговора с Себастьяном я подумала, что этот человек пришел за Карлосом.

– В дипломатической почте из Швейцарии конверт на ваше имя. Распишитесь в получении.

Он протянул мне конверт и бланк. Имя отправителя меня удивило: Луис Менендес Пидаль. В любом случае я не собиралась ничего выяснять у курьера.

Вручив конверт, он простился:

– Всего доброго, сеньорита. Да здравствует Испания!

Я настолько растерялась, что не сразу закрыла дверь. Приглядевшись к конверту, я обратила внимание, что впервые за долгие годы письмо не вскрыто. Мой адрес был написан рукой Бланки Часель. В день, когда я узнала о смерти Лунного Луча, судьба возвращала мне подругу.

Бланка на нескольких листах описывала свои приключения на пути в Женеву, эпопею с каталожными карточками, опасения в связи с появлением Графа-Герцога, неожиданного помощника из вражеского стана – Луиса Менендеса Пидаля. Но радость от этих новостей длилась недолго. Прочтя последние строки письма, я затрепетала.

Национальная библиотека походила на кладбище, как в худшие дни эвакуации. Тех, кто всю войну провел в Мадриде, можно было узнать по трагическому выражению лица. Потянулись назад уехавшие в начале войны. В их числе – Мигель Артигас, его снова назначили директором. Я встретила коллегу, поддержавшую когда-то мое решение не уезжать из Мадрида.

– Твоя тетя говорит, что ты очень переживаешь. Не нужно, нас никто не тронет, эти не такие, как те. – И перекрестилась, что меня покоробило, поскольку раньше она никогда не крестилась. – Пака много сделала в трудные времена, – заговорщицким тоном продолжила коллега. – Франко спасет нас.

Казалось, она говорит не о Франко, а об Иисусе Христе. Я молчала. Открытие, что эта женщина и моя тетя были вовлечены в какую-то общую деятельность, лишило меня дара речи. Коллега с гордостью сообщила, что с самого начала войны была в пятой колонне. Зеркальцем сигналила из окон франкистам, помогала переходить линию фронта беженцам, среди которых был и Граф-Герцог, – я узнала своего противника в описании элегантного кабальеро с пристальным взглядом, подарившего ей какую-то побрякушку.

Эта женщина молчала всю войну, а теперь ее было не остановить. Она обращалась ко мне как к единомышленнице, и я догадалась, что тетя наверняка намекнула ей, что и я принадлежу к их организации. И стало ясно, почему она в свое время поддержала мое нежелание эвакуироваться в Валенсию.

– Мы-то думали, что нас спасут раньше! – посетовала она.

Я присоединилась к работам в библиотеке. Все конфискованное при республиканцах надлежало вернуть владельцам, включая предметы, привезенные из Женевы. Ложь, представляющая республиканцев грабителями, не затихала по радио и в газетах. Франкистская пресса возмущалась грязью на улицах Мадрида и огородами, разбитыми даже на арене для боя быков. Репортер, увидевший на арене “Лас-Вентас” картофельное поле, усмотрел в этом неуважение, словно мы должны были под бомбами устраивать корриды и рукоплескать тореро.

Голод не исчез (голодно будет еще несколько лет), но улицы постепенно принимали нормальный вид. Спокойствия тоже не наступило, только теперь расстреливали другие. Волна молчания, неуверенности и желания стереть прошлое накрыла и меня. От новости, что в старом здании университета устроят День книги, я воодушевилась. Мне казалось, что пыль будет исчезать у меня из-под ног, когда я буду идти в своем красном платье, купленном для гуляний в день Девы Паломы и провисевшем в шкафу три бесконечных года. Мадрид не стал могилой фашизма, как уверяли веселые ополченцы, но он выжил. На это я уповала, когда Альварес де Луна сказал, что лучше мне прийти на праздник. Наверное, он думал спасти меня от какой-нибудь угрозы, нависшей над всеми бывшими сотрудниками Комитета по охране художественного достояния, но я до сих пор задаюсь вопросом, знал ли он, что нас ждет в университете, или, как и я, считал, что этот праздник знаменует возвращение к прежней жизни.

С иллюзиями я рассталась так же быстро, как надела платье, не по погоде легкое. Женщины в мантильях и молодежь стояли, вскинув ладонь, и пели “Лицом к солнцу”. Никаких надежд на перемены к лучшему не оставалось: список запрещенных книг, зачитанный бывшим другом Лорки; книги, пылающие на костре, который позже назовут очистительным; лица, которые я помнила еще по тем временам, когда Мадрид был полон радости, и выражавшие теперь почти религиозный фанатизм при исполнении нового гимна. И Вева, особенно Вева.

Я не ожидала ее встретить. Меня как громом поразило, такой боли я не испытывала ни прежде, ни потом. Наконец-то до меня дошел смысл намеков Лунного Луча и Графа-Герцога: “она при деле”. Вот она. Здесь, в Мадриде, и даже не подумала найти меня. Вот она, в форме Женского подразделения Фаланги, сжигает то, что раньше защищала. Перешла на сторону врага, с которым я сражалась, перебежала в армию разрушителей культуры. Бросила свой пост стража книг. Превратилась в наемницу, огнем переписывающую историю на свой вкус. В руке у нее был факел. Та, кем я восхищалась и кому завидовала, кого любила и оплакивала, поджигала книги. Дьявол с гравюры из “Книги Антихриста”, всю войну пролежавшей у меня под полом, теперь неожиданно воплотился в моей подруге.

Глаза резало от дыма и ярости. Я вспомнила Эстрельиту. Вспомнила время, когда мы с Вевой в этом самом дворе мечтали работать в библиотеке. Вспомнила Хуану, Луису, Бланку и всех тех, кто жертвовал собой ради спасения истории. От потрясения я онемела, только слезы ползли по лицу. И война, и казнь Лунного Луча потускнели по сравнению с тем, что я видела сейчас, но в тот день я переродилась.

Когда я собралась уходить, очертания двора уже терялись в темноте и происходящее стало напоминать скорее блуждания грешных душ, чем официальный акт истребления. Собравшиеся походили на персонажей какой-нибудь романтической новеллы из тех, что только что сожгли. Я застыла, глядя на остывающий пепел, и говорила себе, что должна что-то предпринять. Только что?

И тут раздался голос из прошлого:

– Красное платье? Ты сошла с ума? Красный сейчас не в чести.

Голос Вевы, звучавший когда-то утешительно, теперь причинял боль. Она улыбалась, втиснутая в дурацкую юбку, какую раньше ни за что бы не надела, и эта непринужденная улыбка добила нашу дружбу. У меня на лице выразилась такая ненависть, что улыбка сползла с лица Вевы.

– Тебе какое дело? – равнодушно ответила я.

Даже в сумерках я увидела, как она вздрогнула. Я поняла, что сейчас она подойдет ближе, тронет меня за руку, и тогда моя ненависть может рассеяться. Я не хотела этого допустить. Я хотела ненавидеть ее всей душой, как можно ненавидеть только того, кого ты когда-то любил. Уходя, я слышала, что меня зовет по имени кто-то похожий на Веву, но не Вева. Вева никогда не поступила бы так. Вева, которую я решила сохранить в памяти, любила книги так же, как я. А эту женщину я не знаю, это не моя подруга, а бред искаженного голодом сознания, ожившая картинка из проклятой книги, пугавшая когда-то нас обеих.

На обратном пути я не чувствовала холода, не замечала горевших на щеках слез, пока Карлос не спросил, что со мной и почему от меня пахнет дымом. И прямо посреди коридора я рассказала ему все – громче, чем следует, судя по лицам пожилых сеньоров, Ангустиас и тети, высунувшихся из своих комнат. Карлос обнял меня, и мне стало еще хуже. Неужели он не может уехать и скрыться от всей этой мерзости? Почему он не хочет бежать и спастись хотя бы сам? Ведь, кроме него, в моей жизни не осталось ничего подлинного!

На следующий день я собиралась на работу, когда тетя позвала меня на кухню. Она спросила, не опоздаю ли я, а я ответила, что теперь никто не обращает внимания, когда приходят другие. Ангустиас взяла карточки и ушла за продуктами.

– Я давно уже знала, кто победит. Духи открыли мне это, и, глядя на грабежи и убийства, я думала, что это неплохой исход, – с горечью сказала тетя. – Но теперь я вижу, что эти такие же убийцы. И идиоты, раз жгут христианские книги.

Тут она достала из стенного шкафчика стопку книг и водрузила на стол передо мной. Труды спиритистов. Я вопросительно взглянула на тетю.

– Это, деточка, то, что мне удалось вынести из спиритистского “Атенея”. Ты должна спасти эти книги. Спрячь их, ты же всю войну этим занималась.

– Но, тетя… Нашу работу организовывало правительство. Был Комитет… В одиночку я ничего не смогла бы.

– Я в тебя верю. Я знаю, что у тебя есть свои способы.

По ее глазам я поняла, что спорить бесполезно, и молча кивнула. Тетя угадала, у меня имелись свои способы. Может, она думала, что меня подталкивают к действию Невидимая библиотека или Комитет, но нет. Мне никто не был нужен, чтобы спасать книги.

Карлос наблюдал за нами, стоя в дверях. Я подняла стопку книг и понесла в тайник, где лежали “Книга Антихриста”, письма тети Лолиты и томик “Четырех сестер”. С Карлосом мы не обменялись ни словом. Мы вообще мало разговаривали в те дни. Мы были словно канатоходцы, которым молчание помогает удерживать равновесие.

В Прадо прибыли первые ящики из Женевы, о чем радостно сообщили по радио. Военные и члены бургосского правительства, уже переехавшего в Мадрид, отправились фотографироваться на их фоне и произносить речи о красных мародерах и героизме спасителей национального достояния. В те же дни проходила массовая ревизия библиотечных фондов, книжных магазинов и частных коллекций, обязательным элементом которой была сверка со списком запрещенных книг, которые следовало сжечь. Работа эта шла быстро и эффективно. Разумеется, чистки подавались как забота о нравственных ценностях. Это был неприкрытый фарс.

Однажды я неожиданно для себя достала жемчужное кольцо тети Лолиты. Почему-то захотелось надеть его. Но оказалось, что кольцо мне велико. Я чуть не расплакалась, глядя на свои истончившиеся пальцы. Но тут меня осенило, и я поспешила к Карлосу.

– Надень, пожалуйста, – попросила я.

Карлос накрыл мою ладонь:

– Что за фантазии.

– Пожалуйста, надень, – взмолилась я. – Оно защитит нас, я чувствую, но мне оно теперь велико. Это талисман, я смотрю на него, и становится легче.

Карлос закусил губу и выставил мизинец. Надев кольцо, я прижалась к любимому. Слова рвались наружу, и я сбивчиво принялась объяснять, что отныне это кольцо всегда должно быть у одного из нас.

– Я всегда любил тебя, – чуть слышно произнес Карлос, ответив на мой незаданный вопрос.