Невидимая библиотека

Глава 8 Стражи книг

Октябрь 1933 года

В конце октября 1933 года папа снова приехал в Мадрид. Он неожиданно явился в пансион и даже пообедал с нами, но надолго не задержался. Сказал, что приехал в театр, и не соврал: в тот самый день Хосе Антонио Примо де Ривера объявил в Театре комедии на улице Принсипе о создании новой партии, которая еще не называлась Испанской фалангой и даже еще не была партией. Папа стал фалангистом раньше, чем возникла сама Фаланга.

Могу вообразить, как он расхаживал в форме по деревне, гордый, довольный, что нашел наконец политическое пристанище. От тети Лолиты я узнала, что отец Фелипе немедленно последовал его примеру, и это способствовало их новому сближению. Читая письма тети, которая почему-то стала бывать в деревне чаще, я представляла их себе как эдаких дона Габриэля и дона Херманико, только моложе.

Консерваторы выиграли ноябрьские выборы благодаря Испанской конфедерации автономных правых – коалиции, объединившей все католические, монархические и консервативные группы, разрозненные во время предыдущих выборов. Хотя поражение левых сил случилось из-за их раздробленности и неэффективности предыдущего правительства, распространилась идея, что результат выборов определили женщины, которым разрешили голосовать. А я-то думала, что мы живем в новом мире, где женщины постепенно добиваются прав, а феминистская литература давно выбралась из подполья. Но выходило, что даже самые прогрессивные люди не являются нашими союзниками. Мы с Вевой и Эстрельитой задавались вопросом, как это женщины умудряются оказаться виноватыми всегда, когда кто-то не хочет отвечать за неудачи.

– А я уж думала, что феминизм – это вчерашний день, – вздохнула я с грустью.

– Не знаю, вчерашний или еще какой, но для мужчин мы невидимы, пока не понадобится козел отпущения. – Эстрельита разозлилась не на шутку. – Но у невидимок свои преимущества, они могут действовать незаметно.

– Думаешь, сейчас запретят твои песни? – Вева достала мундштук, который стянула у отца, и закурила.

– Нет, конечно. Сейчас с проблемами столкнутся коммунисты, правые считают их главным врагом. На анархистов они предпочитают не обращать внимания, потому что у нас с коммунистами тоже разногласия, но правые думают, что мы с ними заодно, – ну не идиоты ли! Хотя вообще-то анархисты тоже не идеальны. Пусть мы и не верим в брак, но пришлось тут кое-кого заставить жениться, а то понаделали женщинам детей и потом бросили. Даже во время революции нужно соблюдать приличия.

Слова Эстрельиты о правых и анархистах подтвердились, стоило нам выйти из ее гримерки, – в зале было полно “синих рубах”. Кабальеро с подведенными глазами и пьяные интеллектуалы сидели бок о бок с аккуратными мужчинами в форме, смеявшимися шуткам Эстрельиты так, словно они и сами по духу анархисты.

И все-таки в воздухе еще витало легкомыслие. Левые интеллектуалы и новоиспеченные фалангисты сталкивались сначала в кабаре, а затем в кафе “Веселый кит”, и постепенно взаимные колкости переходили в оскорбления.

– Коммунисты! Большевики! – неслось с одной стороны.

– Фашисты! Реакционеры! – отвечали с другой.

Но распри эти никем не воспринимались всерьез. Они больше походили на детские ссоры, и в конце концов одна сторона выставляла другой выпивку.

С наступлением декабря вечеринки в “Веселом ките” стали длиннее. Я была рада, что могу больше времени проводить вне пансиона и не видеться с Карлосом. Я избегала его как могла, потому что все тело начинало гореть, когда он был поблизости, а если мы все же оказывались вместе за ужином, то не поднимала на него глаз, да и не ела почти. В присутствии Карлоса мой желудок ужимался до микроскопических размеров.

Левые завели обычай распевать куплеты Эстрельиты, а та однажды забралась на стол в “Веселом ките”. Ее оппоненты принялись горланить песню, сочиненную тут же. Мы слушали с интересом, пытаясь постичь слова, но так и не смогли обнаружить в них хоть какой-то смысл.

– Подозреваю, – с улыбкой прошептал Лорка, присоединившийся к нам в тот вечер, – что каждый написал по строчке, поэтому они никак и не связаны. Все равно что играть в “Изысканный труп”[73] или сочинять дадаистскую ерунду.

– Если это и вправду авангардистское произведение, то получилось у них случайно, – рассмеялась Вева.

Лорка, не оставлявший без внимания ничего необычного, встал и зааплодировал куплетистам. И никто не заметил в его глазах насмешки.

– Как оригинально! Вы сами сочинили?

Поэты-фалангисты растерянно признали, что написали слова именно так, как и предположил Лорка.

– Быть может, стоит использовать ваши таланты для создания гимна, а то не дело распевать одни итальянские и немецкие марши! – добавил Лорка.

Приближались рождественские праздники, и мы решили задержаться в “Веселом ките” еще немного. Вскоре к нам подошел высокий и полный, аристократичный на вид фалангист и с улыбкой спросил, не найдется ли у нас спичек.

– От меня не укрылось, что наша песня показалась вам чепухой, – сказал он лукаво.

– Она показалась нам изысканно модернистской, – ответила Вева не моргнув глазом.

– По сути, мы с вами ближе, чем вы думаете. – Фалангист держался вполне дружелюбно. – И вам, и нам не наплевать на народ. Нас тоже волнует рабочий вопрос. – Слово “рабочий” он произнес с той же интонацией, с какой мог бы сказать “барочный” или “рококо”.

– Однако то, что нас объединяет, может нас и разъединить, – заметила Эстрельита.

Казалось, что высоченный фалангист с трудом нашел взглядом крохотную артистку.

– Сеньора, вы великолепны. – Он поцеловал ей руку. – Очень верное замечание, но, надеюсь, ваше предсказание не сбудется.

Аристократичный господин удалился, а Лорка пробормотал, что он славный малый.

После спасения “Перлимплина” время будто ускорилось. Шел 1934 год. Окончание весеннего семестра означало окончание университета и наступление взрослой жизни с ее обязательствами. У меня голова шла кругом. Всё и вся двигалось куда быстрее, чем я. Даже тетя Пака вдруг забеспокоилась, что я останусь в девицах. Подозреваю, ее пугало, что меня окружают женщины, а от мужчин, что рядом со мной, толку ждать не приходится. Доверяя пророчествам духов, которые давно уже сообщили ей, что я не выйду замуж за Фелипе, тетя не придавала ни малейшего значения ни гранату на моем пальце, ни матримониальным замыслам своего брата. Даже при мне она не стеснялась обсуждать это с доном Фермином.

– Оставь ее в покое, Пака. Я так и не женился, но всегда жил полной жизнью, – говорил он.

– Хочется верить, что она всегда сможет выйти замуж за вдовца, как сделала я, – театрально вздыхала тетя.

Все считали меня взрослой, но себе я казалась слишком маленькой. Часто я замирала, глядя на кольцо, не в силах собраться с мыслями. Будущее меня пугало. Я мечтала, чтобы жизнь всегда была такой, как сейчас: спектакли в кабаре, лекции в университете, учебные практики, вечера в “Веселом ките”, болтовня с Лоркой, прогулки с Вевой. Будущее виделось мне клеткой.

В те дни, когда все требовали от меня взрослеть, лишь однажды мир немного притормозил. Было начало марта. В подъезде меня окликнул консьерж. Я думала, он примется выговаривать, что велосипед Вевы занимает слишком много места, но он протянул мне газету:

– Какой-то кабальеро просил вам передать. Сказал, это важно.

Заинтригованная, я взлетела по лестнице. Это был старый номер “Мадридского геральда”, в котором я не обнаружила ничего особенного. В коридоре мне повстречался вышедший из гостиной Карлос. Он улыбнулся, проходя мимо, и слегка задел меня. Я отреагировала так же, как всегда в таких случаях: мурашки по коже, отяжелевшее, как кусок металла, сердце, расфокусированный взгляд. На этот раз мне показалось, что прикосновение было намеренным, словно Карлос дал крен в мою сторону ровно настолько, чтобы его плечо коснулось моих волос, а его рука задела мою юбку. Когда я удивленно обернулась, он уже стоял на пороге своей комнаты. Будто зная, что я наблюдаю за ним, он тоже обернулся. Я почувствовала, как стены коридора надвинулись на меня. Мир замер.

Газета выскользнула из рук, и я наклонилась за ней. Когда же выпрямилась, Карлоса и след простыл. Он правда смотрел мне в глаза? Как долго? Мне казалось, что очень долго, но, возможно, это лишь моя фантазия.

Когда я вошла в комнату, щеки у меня пылали. Мятую газету я бросила на кровать и принялась стягивать перчатки. И тут заметила между страниц газеты небольшой листок кремовой бумаги. Я схватила газету, не сняв второй перчатки. Записка была приклеена, я осторожно оторвала ее от газетной страницы. Хотя подписи не было, я узнала изящный почерк Лунного Луча.

Снова короткая записка меняла мою жизнь. Но на этот раз у меня была цель. В одно мгновение мир наполнился смыслом.

Хуана Капдевьелье приняла решение не каталогизировать издания до XVIII века из-за нехватки рабочих рук. Несомненно, похожий на крота молодой человек или другой волонтер сообщил это Графу-Герцогу, обладавшему бесспорным талантом использовать любое обстоятельство себе на пользу. Когда фанатики жгли церкви и монастыри, он находил людей, готовых спасти что-нибудь из огня, несмотря на запрет. Когда предпринимались усилия по модернизации университетских библиотек, он вычислял самых нуждающихся волонтеров и предлагал им полный пансион в обмен на предательство.

От Вевы не укрылось, что одежда у того робкого парня в очках с толстыми стеклами была штопаная, а ботинки старые. Когда она сказала это мне, я сразу вспомнила Карлоса, нашу первую встречу на вокзале и свое тогдашнее впечатление о нем. Но я была уверена, что подкупить Карлоса никому бы не удалось. Возможно, я его идеализировала.

– Ты меня слушаешь? – Вева помахала рукой у меня перед носом, я растерянно заморгала. – Ты покраснела.

– Я думала о том, что ты сказала про бедняцкий вид того парня.

– Это было полчаса назад! – фыркнула Вева. – Потом я принялась ругать Графа-Герцога, и довольно остроумно.

Граф-Герцог виделся ей этаким змеем, способным проникать в лазейки чужих несчастий ради своей выгоды.

– Что же нам делать?

Вева уловила в моем вопросе отчаяние и помедлила с ответом.

– Что сможем, – заявила она наконец.

В свободное от занятий в университете время мы караулили библиотеку. Мы решили, что хранилище наиболее уязвимо, и старались держаться поблизости. Однако Граф-Герцог наверняка играючи обходил нашу слежку, потому что за все время, пока мы сторожили, мы ни разу не видели его, но из очередной вклеенной в газету записки от Лунного Луча узнали, что на черном рынке появилась еще пара ценных инкунабул. Новость привела нас в отчаяние.

– Граф-Герцог волшебник, он даже не подходит к предмету, который потом исчезает, – вздохнула Вева.

– Именно! Он не подходит. – Все было так очевидно, что я сама поражалась, как не догадалась раньше. – Потому что это делает другой, тот, кого он подкупил, – волонтер, библиотекарь, преподаватель, – а потом передает ему книгу и каталожные карточки, если такие есть.

– Ты хочешь сказать, что мы видели тех, кто передает ему книги, и ничего не заподозрили?

– Лунный Луч предупреждал меня, что Графу-Герцогу трудно отказать. – Я вспомнила ночь пожаров. – Девушки находят его очаровательным, а парни боятся.

– Очаровательным? Мне он кажется…

– Зловещим?

– Именно.

Граф-Герцог был, без сомнения, красив, но это была красота опасного зверя – волчья красота. Бесшумные, точные движения, ледяной, завораживающий голос. Вскоре нам с Вевой предстояло испытать это на себе.

Точно сыщики, мы следили за каждым студентом, работавшим в университетской библиотеке, выискивая тех, на ком одежда с чужого плеча и видавшие виды ботинки, поскольку на эти же детали обращал внимание и Граф-Герцог. С похожим на крота парнем нам не повезло – видимо, Граф-Герцог часто менял сообщников. Следующие трое бедных студентов тоже ни к чему нас не привели. Однако в процессе слежки за девушкой, работавшей с нами несколько месяцев назад, мы наткнулись на самого Графа-Герцога.

Карменсита Вильяканьяс – отличница, собиравшая светлые волосы в пучок и защищавшая культуру с твердостью генерала, запертого в теле невысокой полненькой девушки, – заливалась кокетливым смехом у входа в университетскую библиотеку. Перед ней стоял Граф-Герцог и рассыпался в беззастенчивых комплиментах:

– Сеньорита, вы так очаровательны. Наверняка вы помолвлены?

– Что вы! Кто посмотрит на девушку, которая ходит, уткнувшись носом в книгу? (Карменсита Вильяканьяс любила похвастаться, что много читает.)

– Кабальеро с утонченным вкусом.

Девушка захихикала как школьница и потупила взгляд за стеклами круглых очков:

– Что вы такое говорите, сеньор.

– Вы достойны гораздо большего, сеньорита Вильяканьяс.

Вева глянула на меня:

– Надо их остановить. Если он и дальше так будет на нее пялиться, она забеременеет.

Мы занимали выгодную позицию в читальном зале за столом, на котором громоздились стопки справочников и словарей, мы видели всех, а нас никто. Вева цапнула пару словарей и устремилась прямо на Графа-Герцога. Толстенный тезаурус греческого языка упал ему на ногу. Скорчившись от боли, он забыл про Карменситу, и та, словно мышонок, очнувшийся от змеиного гипноза, мгновенно пришла в себя.

– Хеновева Вильяр! Куда вы только смотрите! – Лицо Карменситы снова выражало абсолютную уверенность в собственной правоте. – Сильно ушиблись? – обратилась она к Графу-Герцогу.

– Нет-нет. Не ругайте сеньориту Вильяр, это я виноват, стоял у нее на пути, – пробормотал он сдавленно.

– И конечно, Агустина Вальехо де Мена тут как тут! Неразлучная парочка, – фыркнула Карменсита.

Мы так никогда и не узнали, чего хотел от Карменситы Граф-Герцог, но вечером отметили успешное разрушение его коварного плана. Мы пили вино с Эстрельитой, воткнув в волосы цветы, сорванные в чьем-то саду. В пансион я вернулась в столь неустойчивом состоянии, что при одной мысли о встрече с тетей меня окатывал ужас. На лестнице я столкнулась с Карлосом, он возвращался от пациента, потерявшего сознание после чересчур обильного ужина.

– Не говори тете, – с трудом пробормотала я и пьяно рассмеялась.

– Не скажу. – Карлос попытался направить меня к двери в мою комнату.

– Мы немного выпили, чтобы отметить победу над Графом-Герцогом, мы… стражи книг!

– Не кричи, твоя тетя услышит.

– Неважно, наверняка она уже все знает, ты разве не заметил, что у нее способности?

Карлос не выдержал и тоже рассмеялся:

– Давай же, заходи.

– А ты милый, когда смеешься. Почему ты никогда не смеешься? – Я вынула из волос цветок и воткнула его Карлосу за ухо.

– Мало что в этой жизни может меня рассмешить.

– Но что-то может, да?

Карлос придержал меня за талию. Мы стояли очень близко, улыбка не сходила с его губ. Я смотрела на его зубы, которые видела словно впервые, но особенно меня пьянил – если я могла опьянеть еще больше – его запах: свежий, лесной, древесный, по-особому сладковатый, не дававший мне уйти, заставлявший забыть обо всем на свете.

– Например, Агустина Вальехо, – ответил он.

– О, как это мило!

А потом я уткнулась Карлосу в плечо и прямо там, в коридоре, стоя, уснула, убаюканная его запахом, лишившим меня последних сил. Карлосу пришлось отнести меня в мою комнату и в одежде уложить на кровать.

В ту ночь я спала блаженно, не мучимая кошмарами. Граф-Герцог знал теперь, как зовут нас обеих, но если он так осторожен, как я думала, то понимает, что мы враги и лучше ему держаться подальше от университетской библиотеки, хотя бы какое-то время. А после встречи с Карлосом напряжение, снедавшее меня, постепенно ослабело, а потом и вовсе исчезло.

Ни на следующий день, ни потом Карлос не упоминал о нашей встрече на лестнице. Сама я не чувствовала в себе сил заговорить о ней и втайне надеялась на него. Что он имел в виду, сказав, что я его смешу? И как я могла повести себя столь развязно? К счастью, мы почти не виделись, поскольку Карлос начал работать в больнице и до глубокой ночи пропадал там.

А спустя месяц я получила третью записку от Лунного Луча.

Мы с Вевой знали, что это временное затишье, и тем не менее успех окрылил нас. Даже появилось время подумать о будущем. На следующий год должен был состояться конкурс на должность библиотекаря, и мы решили посвятить остаток учебного года подготовке. Я сообщила об этом родителям телеграммой, боясь, как бы по окончании учебы меня не утащили в деревню, чтобы выдать замуж, но они даже не ответили. Мы поговорили с Хуаной Капдевьелье, чтобы узнать подробности конкурса, и она пришла в восторг, узнав, что мы хотим в нем поучаствовать.

– Я всегда знала, что запах книг вас не отпустит. – Хуана довольно улыбнулась и, видя недоумение на наших лицах, добавила: – В бумаге со временем образуются те же ароматические соединения, что и в ванили, поэтому старые книги так приятно пахнут.

С тех пор Вева повторяла одну и ту же присказку, когда мы пили шоколад в кафе за церковью Сан-Хинес или покупали конфеты в кондитерской “Ла дукесита”: “Ванильный шоколад для будущих библиотекарей!” Однако я сомневалась, что наша преданность профессии возникла вследствие химической реакции. После того как мы открыли для себя Национальную библиотеку, я грезила ею. Собрание, складывавшееся на протяжении веков, представлялось мне истинным островом сокровищ, сулило настоящие приключения. Я думала только о том, чтобы проникнуть в его тайны. Независимо от того, повезет ли мне на конкурсе, я мечтала работать там до конца жизни, хотя и за целую жизнь нельзя узнать все ее тайны.

Я была амбициознее своей подруги и удивлялась этому, потому что Вева казалась мне недостижимым идеалом. После развода ее сестре (с согласия бывшего мужа) досталась квартира, это означало большое облегчение, которого я тогда не могла понять. Если бы Веве пришлось подыскивать себе жилье во время итоговых экзаменов и конкурса на должность библиотекаря, она металась бы как угорелая, а мне пришлось бы умолять тетю сдать ей комнату в пансионе по особой цене.

Мы окончили университет в июне 1934 года, впереди нас ждал библиотечный конкурс. Мы решили, что весь год будем готовиться вместе, а летом уедем из Мадрида самое большее на месяц. Этот план слегка успокоил мою тревогу, связанную с Карлосом. Я не подозревала, что пытаюсь вышибить клин клином. В деревне я думала только о том, как вернусь в Мадрид и буду трудиться во имя будущего, которое, я не сомневалась, сблизит нас с Вевой еще больше. Я не принимала в расчет вероятность, что нас могут распределить по разным уголкам Испании, такое попросту не входило в мои планы.

Август я провела с семьей. Удивительно, но ни папа, ни братья даже не обмолвились о том, чтобы поехать летом на север страны. Мама днями не покидала своей комнаты, но ее отсутствие мало меня заботило. Тетя Лолита приехала к нам на неделю и все время жаловалась, что педагогические программы лишились финансирования. Думаю, именно тогда я поняла, насколько мы с ней похожи. В ее экспрессивных жестах я узнавала свои собственные движения, ее глаза горели той же страстью, какую во мне пробуждала библиотека Святого Исидора. Однажды вечером я увидела, как тетя Лолита вышла из маминой комнаты, аккуратно притворив дверь. Лицо у нее раскраснелось и блестело от слез, мокрые ресницы склеились, в руке был платок. Заметив меня в коридоре, она на секунду задержала взгляд, словно эта встреча не сулила ничего хорошего, но тут же как будто обмякла и сообщила, что назавтра уезжает, потому что не хочет мешать.

“Мешать”. Это слово засело у меня в голове и не давало покоя. С каких это пор тетя стала нам мешать? Ночью я не могла отделаться ни от комаров, ни от этого горького слова, а на следующий день простилась с Лолитой теплее, чем обычно, чтобы она поняла, что, на мой взгляд, это слово к ней точно не относится.

Фелипе пораньше вернулся с летнего отдыха с семьей, чтобы застать меня. Я очень удивилась, увидев его в фалангистской форме. Теперь он тоже носил синюю рубаху, как наши отцы. Умиротворенности последних наших встреч как не бывало, между нами была холодная напряженность.

– Конкурс на должность библиотекаря? Зачем тебе это?

– Чтобы получить должность, очевидно. – Я ответила шутливо, надеясь разглядеть прежнего Фелипе за этой ужасной рубахой.

– А зачем барышне вроде тебя должность в библиотеке?

– Чтобы жить.

– Мы еще поговорим позже.

Кажется, он хотел что-то добавить, но сдержался. Я не знала, о чем он намерен поговорить, но с удовольствием спросила бы, зачем он нацепил эту дурацкую форму – кроме того, чтобы угодить отцу, разумеется. Как же я радовалась, что он вернулся всего за три дня до моего отъезда. Временами Фелипе словно в рассеянности устремлял взгляд за горизонт и принимался насвистывать, как делают не привыкшие лгать люди. Мои родители ни разу не обмолвились о необходимости начинать свадебные приготовления. Мне же и в голову не приходило, что Фелипе умалчивает о том, что мне придется последовать за ним, даже если я получу должность в мадридской библиотеке. Фелипе не говорил, что это ему решать, где жить, а я буду просто следовать за ним как хорошая жена. Позже я поняла, что Фелипе попросту не хотел стать вестником уготованной мне судьбы – отказаться от своих стремлений и, по сути, от самой себя.

Гильермо, сын дона Херманико, завершил обучение на врача и вернулся в Мадрид приблизительно в те же даты, что и я, но зашел в пансион всего пару раз, причем и отец, и сын чувствовали себя неловко и не знали, о чем говорить. Непривычно было видеть дона Херманико столь молчаливым. Он оживлялся, лишь когда сын собирался уходить, словно мог испытывать отцовскую любовь только на расстоянии.

Гильермо чем-то походил на Карлоса, но был субтильнее, с более аристократичным носом и без пронзительности во взгляде. Он демонстрировал врожденную холодноватую сдержанность германца, носил пышные усы, напоминавшие формой отцовские и выглядевшие на его лице несколько чужеродными. Тетя заметила, что Гильермо был бы для меня подходящим мужем.

– Он совсем как Карлос, только с деньгами, – без стеснения заявила она.

– Что ты такое говоришь, тетя.

– Духи уверены, что ты не выйдешь за этого пижона, которого подсовывает тебе отец. А за Гильермо – вполне возможно. Мы все так думаем.

Однако Гильермо был мне неприятен. Карлос, если приодеть, и правда мог сойти за его брата, но, глядя на Гильермо, я обнаруживала одни различия, а вовсе не сходство, хотя сходство, кажется, подмечал даже сам Карлос. Однажды он встретился с Гильермо в гостиной и стал изучать с тем выражением, с каким люди по утрам смотрят на себя в зеркало. По блестящим глазам Карлоса я поняла, что он, как и я, ищет отличия между собой и отпрыском богатой семьи. В конце концов, придя, видимо, к нелестному для себя выводу, он посмотрел на меня так, будто попал под трамвай и только я могу спасти его.

Тетя Пака, со своей стороны, сыпала прозрачными намеками, что хорошо бы нам с Гильермо обратить друг на друга внимание:

– Мы так рады, что в доме появился мужчина, которому как раз пора жениться!

Услышав это однажды, Карлос поднял бровь и вышел из комнаты под каким-то предлогом. Неужели он ревновал?

Но что бы там ни пророчили духи, Гильермо не пробыл в Мадриде и месяца: из Лейпцига пришло письмо с приглашением в больницу Святого Георгия, которое он принял, почти не раздумывая. Дон Херманико даже не хвастался. Но дон Габриэль не смолчал.

– Херманико стал чужим для сына, – вздохнул он. – Уезжая, Гильермо был робким юношей и во всем слушался отца. Тот говорил ему жить правильно, изучать медицину, делать то, не делать другое. А сейчас, я думаю, Гильермо хочет сам принимать решения. Весь последний месяц он явно задавался вопросом, кто этот сеньор, доживающий свой век в пансионе, как забытый в чулане хлам, и глядящий на него влажными глазами с другого края разделяющей их пропасти лет и расстояний.

Дон Габриэль добавил, что старики похожи на ветеранов проигранных войн, которых никто не хочет видеть, поскольку они напоминают о том, что все хотят забыть. При этих словах я едва не расплакалась. Моего плеча коснулась чья-то рука, и я увидела перед собой носовой платок с вышитой фиалкой. Я взяла его, словно признавая поражение. Слова дона Габриэля меня расстроили, а кроме того, грудь стеснило от близости Карлоса, в его присутствии у меня всегда перехватывало дыхание. Я вернула ему платок и поблагодарила, не поднимая глаз. Я снова пряталась от того, что зарождалось у меня в сердце, хотя спрятаться было невозможно.

В ту ночь я вышла на балкон и ясно увидела, как призрак Елены указывает куда-то вдаль. Я не могла заснуть, все думала о фиалке, вышитой на платке Карлоса наверняка женской рукой. Похожий цветок украшал бумагу, на которой писала тетя Лолита. Однако на следующий день я уже уверилась, что и видение призрака, и происхождение вышивки были плодом моего воображения – похоже, я приписываю Карлосу то, чего нет и в помине. Действительно, что я знаю о нем, кроме имени, профессии, данного тете Паке обещания никогда не носить оружия и дружбы с Ангустиас? Ангустиас… Ну конечно, служанка – бесценный источник информации, которая поможет мне разочароваться в Карлосе, и я перестану его идеализировать. Надо наконец избавиться от этого ощущения недосказанности.

Дон Херманико оправился от отъезда сына, а вместе с ним и все мы. Мне это не стоило особого труда, поскольку все мои мысли занимали подготовка к конкурсу и необходимость поговорить с Ангустиас.

Расспросить Ангустиас о Карлосе оказалось неожиданно легко, я дольше готовилась. Я взяла за правило завтракать на кухне перед нашими встречами с Вевой и старалась завести какой-нибудь банальный разговор, который мог бы привести к Карлосу. При этом я всякий раз что-нибудь роняла от волнения.

– Сеньорита, вы витаете в облаках, когда-нибудь это добром не кончится, – посетовала однажды Ангустиас.

– Хорошо, что в доме есть врач, – откликнулась я с деланой непринужденностью.

– Что бы с нами было без Карлоса, без его доброго сердца!

– Когда-нибудь он женится и уедет, должна же быть у него подружка…

– У такого-то парня! Целая дюжина! – Ангустиас хихикала, а у меня сердце рвалось надвое.

– Дюжина… – пробормотала я наконец.

– Я говорю, должна быть дюжина, чтобы было из кого выбрать. Многие за ним бегают, что есть, то есть, но сдается мне, что он ни на кого из них и не смотрит. Или ничем себя не выдает.

– Но кто-то наверняка у него есть, потому что недавно он дал мне женский носовой платок.

– Уж сколько я тот платок стирала! Носит его, пока тот не почернеет от грязи. Платок его покойной матери. Ее звали Виолета, что значит “фиалка”, поэтому такая вышивка. Давно уж она умерла, бедняжка, от гриппа, во время эпидемии. Он был совсем дитя, не помнит ее, но платок всегда носит с собой, будто фотокарточку.

История платка меня успокоила, но я тут же вообразила, что суровость Карлоса объясняется его сиротством, и мне стало жаль одинокого ребенка, каким он был когда-то. А Ангустиас все болтала – дескать, потому-то у него нет ни братьев, ни сестер, и с отцом он не очень ладит. Мне пришлось прервать ее, чтобы не опоздать на встречу с Вевой.

Обычно мы садились на трамвай и ехали в учебный центр “Реус”, где готовились к конкурсу. Но пятого октября тетя Пака попыталась запретить мне выходить из дома, потому что объявили всеобщую революционную забастовку в знак протеста против назначения трех министров из Испанской конфедерации правых.

– Какая ты паникерша! – посмеялась я и убедила тетю отпустить меня.

По правде говоря, спокойствие, которое мы наблюдали по пути, было кажущимся. В других районах города происходили перестрелки, были даже погибшие.

И хотя в Мадриде волнения улеглись в то же утро, председатель правительства Каталонии воспользовался ситуацией и объявил о создании каталонского государства, что спровоцировало волну репрессий со стороны правительства, и даже Асанью[74] обвинили в сообщничестве и отправили в тюрьму. В Астурии[75] восстание имело успех и закончилось казнями хозяев предприятий, правых политиков и священников. Газеты трубили о начале гражданской войны, а тетя Пака уверилась, что она и ее подруги из Платоновского общества будут следующими.

Мы с Вевой, две наивные дурехи, оставались далеки от этих событий, а если бы не военное положение, объявленное в Мадриде, то и вовсе ничего бы не заметили. Меня даже забавляли ахи и охи, которыми тетя встречала известия о сожженных в Астурии церквях. Однако Невидимая библиотека была и там, потому что в Астурии пылали древнейшие архивы и обращались в пепел шестьдесят тысяч томов университетской библиотеки в Овьедо. Мы узнали об этом от Себастьяна, встретив его в кафе с приятелями.

– Лунный Луч с друзьями в Астурии, спасает что может. Но скоро он приедет, чтобы спрятать книги в своем знаменитом тайнике.

– Что за друзья? – спросила Вева, опередив меня.

– Местные уроженцы. Он их околдовал вашей придумкой, – ответил Себастьян.

– Ты хотел сказать, своей придумкой. – Вева выгнула брови.

– Вашей. Он постоянно твердит о том, какую роль вы сыграли во всей затее, он, мол, понял, как это важно, лишь когда увидел, как одна из вас копается в кострище, чтобы спасти хоть пару томов. – Казалось, Себастьян ревнует. – Теперь он носится с новой идеей, задумал создать какой-то альянс интеллектуалов-антифашистов. Не знаю, как он себе представляет развитие событий.

Себастьян упомянул, что правительство направило в Астурию марокканский легион, и если Лунный Луч жив, то скоро даст о себе знать. В ходе восстания погибло две тысячи человек, но в тот момент мы беспокоились только о том, чтобы Лунный Луч не оказался среди них.

Как-то раз мы с Вевой решили сделать перерыв в занятиях и сходить на представление Эстрельиты, а потом на танцы. Во время военного положения все ночные заведения были закрыты, и теперь, после его отмены, не было ничего соблазнительнее, чем броситься в омут удовольствий. К нашему удивлению, спектакль нашей подруги в “Красной сове” пропал с афиш, и никто толком ничего не знал. Мы пошли к Эстрельите домой, дверь открыла ее соседка-танцовщица.

– Как хорошо, что вы пришли. Она не хочет вставать с кровати и отказывается идти к врачу.

В комнате пахло тальком и духами, обстановка была тягостная. Эстрельита страдала не от физической боли. Она словно стала еще миниатюрнее, просто хрупкая птичка, покрасневшие глаза смотрели тускло.

– Все они мертвы, – бормотала она.

Мы стояли рядом, не зная, что делать. Эстрельита то плакала, то вдруг засыпала. Мы и не подозревали, что она может впасть в такое уныние. Я уже потеряла счет времени, когда Веве надоело ждать.

– Хватит! – распорядилась она. – Вставай, умывайся и рассказывай, что стряслось.

Тон был до того повелительным, что глаза у Эстрельиты на секунду оживились. Казалось, она сейчас ответит шуткой, но этого не произошло. Тем не менее Эстрельита встала и ополоснула лицо водой из стоявшего у окна кувшина. Потом села на постель и молча скрутила папиросу. Ненакрашенная, унылая, она походила на маленькую девочку.

– Все мертвы, – повторила Эстрельита, на этот раз совершенно равнодушно. – Сначала убили младшего брата, он учился в семинарии в Овьедо.

Эстрельита никогда не рассказывала, что у нее есть брат-семинарист. Она заметила наше удивление и вымученно улыбнулась:

– В моей семье белые вороны носят колоратку. – И продолжила: – Потом марокканцы убили старших братьев, шахтеров. Мама звонила спросить, приеду ли я на похороны, но я в Астурию больше не вернусь. И раньше-то не хотела, а теперь уж точно.

Мы даже не знали, что Эстрельита астурийка. Мы никогда не расспрашивали ее о прошлом, предполагая, что оно сильно отличается от нашего. Думали, что скромное происхождение унижает, вот такие мы были легкомысленные дурочки. Пару секунд, не более, мы поволновались за Лунного Луча, хотя в глубине души верили в его неуязвимость для пуль и прочих земных пустяков, которые сам он наверняка считал оскорбительно вульгарными, но Эстрельита вернула нас с небес на землю, напомнила о том, что льется кровь, о том, что все люди смертны.

– Не волнуйтесь за меня, – сказала наша подруга. – Я справлюсь. Надо прорыдаться, чтобы выскочила заноза из сердца. Если не выскочит, она меня отравит, но если выскочит, все пройдет. Дайте мне поплакать, и прежняя Эстрельита вернется.

Она сказала это так убежденно, что мы поверили. Через неделю Эстрельита вернулась на сцену в кабаре “Сатана” с новым номером, восторженно принятым публикой. К нашему удивлению, из текстов ее песен исчезло анархистское бунтарство, вместо него появилась безжалостная сатира, не щадившая никого. Правительство в ее куплетах представало сборищем ослов, озабоченных только сохранением собственных привилегий, социалисты – без толку носящимися по двору курами с отрубленными головами, анархисты выглядели не разумнее стаи саранчи. Оттого ли, что никто не понял до конца двойного смысла песни, оттого ли, что Эстрельита никого не забыла и всех разнесла в пух и прах, но “Куплеты про животных” приняли на ура. Эстрельита вернулась, и ни Вева, ни я не поняли, что заноза по-прежнему торчит у нее в сердце, – мы встретили нашу подругу с искренним облегчением.