Невидимая библиотека

Глава 5 Столбы дыма

Апрель 1931 года

Король бежал, и шум его бегства был заглушен ревом толпы. Радость походила на ярость.

Это были счастливые недели, когда даже разговоры революционно настроенных участниц “Лицеума” о правах, которые Вторая республика даст женщинам, не могли напугать дам, настроенных более консервативно и в другое время пришедших бы в ужас от самой возможности разводов или свободы в вопросах веры.

Мы с Вевой забыли и о размолвке, и о занятиях в университете. Вева пребывала в радостном возбуждении от того, что сестра сможет наконец отделаться от мужа, а я заразилась ее воодушевлением. Невидимая библиотека и наше с Вевой отчуждение растворились в царящей искренней радости, мы снова были едины. На другой день после бегства короля мы встретились совсем как в прежние времена, а вскоре к нашим прогулкам присоединилась Ильдегарт. Я прониклась симпатией к этой девушке, а Вева не возражала против ее присутствия, как я раньше не возражала против присутствия Эстрельиты. Которая, кстати, исполнила свою угрозу стать сочинительницей революционных куплетов – по ее словам, мужчин теперь возбуждают не пикантные песенки, а политика, и, наверное, была права. В мае 1931 года о себе заявил кружок монархистов, ответом на его активность стали массовая демонстрация и разгром редакции монархистской газеты “ABC”. Эстрельита принимала во всем активное участие.

– Ужас как он есть, – взволнованно рассказывала она потом. – И не потому что дело могло дойти до смертоубийства, а потому что это казалось нормальным, там хотелось все ломать и крушить. Я ведь такого за собой никогда не знала, а тут… даже не понимаю, что на меня нашло. Если бы стали призывать повесить главного редактора, я бы первая бросилась.

Гражданская гвардия открыла огонь по протестующим – как во времена Беренгера или Примо де Риверы. Мир превратился в хаос, в мешанину из ярости и мельтешения конских копыт. Манифестанты бросились врассыпную, точно перепуганные куры. Эстрельита спряталась в каком-то подъезде. Смертельный ужас пришел на смену возбуждению. Все в ней будто заледенело – она не слышала криков, не ощущала пороховой вони, красная кровь слилась с серой булыжной мостовой.

Какой-то потерявшийся малыш застыл посреди этого хаоса – с залитым слезами лицом и разинутым в крике ртом. Эстрельита ничего не слышала, но решила, что бедняжка зовет мать, как все дети и даже взрослые, когда им страшно. Она хотела броситься к нему, схватить, втащить в подъезд, но не могла шевельнуться, просто смотрела, как ребенок падает, сраженный пулей, – медленно, словно опрокинутый стул. От ужаса Эстрельита пришла в себя, на нее хлынули краски, вопли, железистый запах крови, она снова могла шевелиться, управлять своим телом. Она уже почти кинулась к малышу, чтобы хотя бы закрыть ему глаза, но чья-то рука ее удержала.

– Все может измениться за один день, – проговорила она сдавленно.

Мы молчали. Невозможно было шутить после произошедшего следующей ночью, когда громили католические книжные магазины, разоряли оружейные склады, поджигали киоски газет “ABC” и “Дебаты”, на площади Соль кого-то линчевали. Эстрельита вместе с другими незнакомцами, прятавшимися в подъезде во время уличной перестрелки, провела ту ночь дома у человека, что не позволил ей выйти под пули. Мадрид был в огне, а телефон в пансионе “Кольменарес” трезвонил не переставая.

Тетя Пака наглухо затворила двери и даже повздорила с консьержем, который вздумал перечить, вместо того чтобы выполнять свой долг. Она придвинула к двери стул и уселась на него. Когда звонил телефон, первые три раза тетя даже не сняла трубку. На четвертый раз до меня донесся грозный тетушкин голос:

– Скажи своей подруге, что сегодня ты никуда не пойдешь.

Я не сомневалась, что это Вева, наверняка взбудораженная из-за уличных беспорядков. Тонкий голосок на другом конце провода застал меня врасплох.

– Тина, это Ильдегарт. Ты должна мне помочь. Библиотеки в опасности, нужно спасать, я одна не справлюсь.

Я покосилась на тетю, которая от дверей наблюдала за мной, будто подкарауливающий жертву хищник, и повернулась к ней спиной.

– Я не понимаю, о чем ты. – Голос мой дрогнул от волнения.

Я и правда не понимала, но догадывалась, и словно облако заволокло мне легкие и поднялось в голову, пробрав до мурашек.

– Прекрасно ты все понимаешь, Тина. Я знаю, как вы с Вевой пытались попасть в Невидимую библиотеку.

Услышав подтверждение своих догадок, я чуть не вскрикнула.

Ильдегарт продолжала:

– С момента основания “Лицеума” мы привозим из-за границы книги и переводим на испанский – книги о политике и о правах женщин, которые при монархии правительство не приветствовало. Поначалу мы никак не назывались и даже не думали о названии. Это Лунный Луч, который много о себе воображал и обожал легенды о некогда существовавшей Невидимой библиотеке с ее тайными складами запрещенных книг и рассказами о тех, кто поплатился жизнью за нарушение закона о печати, придумал весь этот маскарад с Невидимой библиотекой, но вообще-то мы не делали ничего особенного. – Ильдегарт говорила торопливо, быть может полагая, что не убедит меня, если не расскажет всего. – В какой-то момент мы хотели попросить вас помочь нам с переводами, но из-за хлопот с переездом забыли. Потом выборы, бегство короля, и, если честно, мы решили, что теперь наша работа будет уже не так нужна. А сегодня вот что происходит – жгут религиозные учреждения, не думая о том, что там внутри ценнейшие книги, истинные сокровища, которые можно потерять навсегда. Резиденция ордена иезуитов прямо сейчас полыхает, а у них одна из лучших библиотек в Испании. Я осталась дома обзванивать тех, кто может помочь, и вспомнила о тебе. Тина, ты должна попытаться спасти хоть что-то.

Я хотела ответить, что я заперта, что тетя скорее утопит меня в ванне, чем позволит выйти на улицу, где, по ее представлениям, разверзлись врата ада, но промолчала. Я уже согласилась. Не помню, что именно я сказала, что-то банальное, но эта банальность означала согласие. Ильдегарт коротко попрощалась и повесила трубку.

Первоначальное возбуждение уступило место неожиданной ясности сознания, мозг мой отстраненно анализировал ситуацию: стул у двери, сидящая на нем тетя Пака, горящие книги, стычки на улицах. Я не могла позвонить Веве, поскольку тетя была уверена, что я только что с ней разговаривала. Мне предстояло отправиться навстречу приключениям одной. Удивительно, но мною владел не страх, а злость – я злилась, что не знаю, как улизнуть из пансиона. Я продолжала ломать голову над этой проблемой и даже не заметила появившегося в комнате Карлоса.

– Сеньора, врачебный долг велит мне быть там, – уговаривал Карлос тетю. Он был чисто выбрит, с докторским чемоданчиком в руке, от него так и веяло профессионализмом.

– Не говори глупости, ты еще не врач, – возразила тетя, скрещивая руки на груди.

– Я врач-стажер. Собственную практику я иметь пока не могу, но в силах оказать первую помощь и спасти жизнь, и это мой долг.

Он вытянулся во фрунт, словно тетя – офицер, а сам он рядовой, готовый к смотру, и, похоже, это-то и покорило тетю, потому что она вдруг разрешила ему уйти, но велела быть осторожным. На обычно непроницаемом лице Карлоса мелькнула торжествующая улыбка. Я хотела задержать его, но меня опередила Ангустиас. Пока тетя открывала дверь, она выскочила из кухни и схватила его за руку.

– Узнай, что там с Хосе Луисом, – попросила она, и я снова удивилась, услышав это имя из ее уст.

Карлос кивнул. Проследив, как он спускается по лестнице, тетя принялась ворчать: что за крест выпал ей в лице этого неразумного юноши! А затем грозно уставилась на меня:

– Даже не пытайся выйти за порог. Если с тобой что-то случится, я сначала умру от горя, а потом твой отец меня убьет. А на этого неразумного внимания не обращай, ты не такая.

Тетя принялась вспоминать, как за год до того Карлос вернулся с занятий весь в крови.

– Бедную Ангустиас чуть кондрашка не хватил, когда она его увидела, он словно с бойни заявился. А чтобы ее успокоить, заявил, что кровь не его, будто от этого кому-то легче.

Тогда произошла потасовка между студентами-республиканцами и студентами-монархистами, перешедшая в настоящее побоище, которое гражданская гвардия разогнала выстрелами. Карлос пытался отнести одного из раненых в университетскую больницу, но тот умер у него на руках.

У погибшего был при себе пистолет, как и у многих других участников стычки. Тетя заставила Карлоса поклясться самым дорогим – если такое, конечно, имеется у атеиста, – что он никогда не будет держать при себе оружие, и Карлос пообещал, хотя тетя до конца не поверила, она не слишком полагалась на мужские клятвы, ведь мужчин власть манит как сахар – мух.

– А знаешь, что бывает с человеком, у которого при себе пистолет? – спросила тетя, подбоченившись. – То, что гвардейцы его попросту пристрелят!

Я ушла к себе в комнату, перед глазами у меня стояли двери университетской клиники “Сан-Карлос”, испачканные кровью; растоптанные сапогами картонные скелеты, что продавались вблизи факультета; разорванные учебники анатомии, страницы которых яростно трепал ветер. Образ Карлоса в крови привел меня в такое смятение, что я прекратила думать о побеге. Но этот же образ помешал мне заснуть.

Незадолго до рассвета я услышала, как тетя нетвердо прошаркала наконец в свою комнату. Я быстро оделась и выскочила за дверь, даже не завязав шнурки. Висящий в холодном воздухе запах гари обжег ноздри. Впервые в жизни я чувствовала себя полезной.

На углу улиц Исабель и Флор еще стояли столбы дыма от сгоревшей резиденции иезуитов. Какие-то люди мародерствовали на пожарище, ломали мебель и швыряли в огонь, вопя, что католицизму в Испании настал конец. С ужасом разглядела я обгоревшие книги. Жители окрестных домов подзадоривали мародеров, а у меня внутри все так и тряслось. Дрожали руки и губы, судорожно колотилось сердце. В раздававшихся криках звучала ненависть – застарелая ненависть, наследовавшаяся от поколения к поколению, это она мостила себе дорогу из разбитых окон, булыжников и пепла. Я огляделась в надежде, что вот-вот появятся хоть какие-то представители закона и порядка, но нет, ничего подобного. Здание иезуитов давно уже мешало планам по расширению проспекта Гран-Виа, и, возможно, кто-то решил, что лучше дать ему сгореть. Все вокруг меня были явно на стороне варваров.

Взгляд мой снова устремился на тлеющие старинные книги. Когда я вновь осознала себя, то обнаружила, что стою на пепелище и пытаюсь отыскать более-менее уцелевшие экземпляры. К счастью, книги в кожаных переплетах горят плохо, я нашла два почти нетронутых тома, быстро сунула под плащ и прижала к себе, словно величайшее в мире сокровище. Я даже не посмотрела на названия – главное, что удалось спасти их.

Спрятав книги, я немного пришла в себя, и меня снова охватил ужас. Что со мной сделают эти вандалы, если заметят, что я пытаюсь что-то найти среди дымящихся останков? От страха я словно оглохла, мир затих, но неожиданно совсем рядом раздался голос, резкий, точно лезвие ножа:

– Что ты здесь делаешь, да еще одна? В такой час барышне не пристало ходить без сопровождения.

До самой смерти мне не забыть этого голоса. У меня в буквальном смысле волосы встали дыбом. Наслаждаясь свободой, которую тетя предоставляла мне скорее из безразличия, чем почему-либо еще, я часто забывала, что мало кто из моих ровесниц гуляет без присмотра. В университете только мы с Вевой приходили и уходили сами по себе, остальных девушек поджидал у ворот шофер или кто-то из прислуги. Впервые за долгое время я ощутила свою беззащитность, мной овладело предчувствие чего-то ужасного.

Я обернулась, чтобы посмотреть на незнакомца, и увидела высокого, хорошо одетого мужчину с улыбкой хищной и соблазнительной – того самого, с улицы Мойяно, со стеклянным глазом, кого Вева назвала зловещим. Я обмерла. От агрессии можно было попытаться сбежать, но этот кабальеро олицетворял собой порядок. В ночь, когда Мадрид полыхал, я была словно одинокая овечка в лесу, полном волков, и прямо передо мной стоял вожак стаи, явно считавший себя в полном праве сожрать меня за легкомыслие.

– Я… я уже ухожу, – пробормотала я.

По спине у меня стекал холодный пот. Сколько же раз такая сцена встречалась мне в сказках! Только теперь глупой девочкой, которая отправилась куда не надо, глупой принцессой, что не слушала советов, смотрела куда не следует или открыла запретную дверь, была я. Никогда я не понимала, что заставляет героинь упорно приближать катастрофу, и вот сама оказалась на их месте, один на один с человеком, со всей очевидностью способным на что угодно.

– Не покажешь, что ты там прячешь? – Он протянул руку, и я не могла не обратить внимания на поразительно длинные пальцы.

– Ничего я не прячу, – ответила я с такой внезапной решительностью, что он отступил.

Никогда не знаешь, как человек поведет себя в минуту опасности. Если бы незнакомец сказал что-то другое, я бы убежала или упала в обморок, но он захотел увидеть книги. И это привело меня в чувство. Я не собиралась отдавать спасенные из огня сокровища. Чутье подсказывало, что намерения у незнакомца недобрые, что передо мной безжалостный зверь. Тете сказали, что нельзя доверять человеку со стеклянным глазом, и вот он стоит передо мной, и на лице его хищная улыбка соблазнителя из сказки.

По его напряженной позе мне чудилось, что он вот-вот набросится на меня, страх снова сковал все мое тело. В это бесконечное мгновение я вцепилась в книги как в свою последнюю защиту. “Ему придется вырвать их у меня”, – подумала я и представила свои пальцы, впившиеся в два тома. И тут раздался какой-то грохот, краем глаза я увидела, что по мостовой громыхает тачка, двигаясь в нашу сторону, и незнакомец вмиг переменился. Облик его сделался каким-то безобидным, он почти рассмеялся:

– Ну что ж, забирай что приглянулось. Но мы еще увидимся. – От его гипнотической улыбки я чуть не растаяла. – А покамест – приятно было познакомиться, сеньорита… как бы вас ни звали. Всё при вас.

На этот раз он обратился на “вы” и даже слегка поклонился, чем окончательно сбил меня с толку. После чего развернулся, легко и изящно, точно танцовщик, и двинулся к оборванцу, катившему полную тачку книг. Я быстро устремилась прочь, в сторону площади Кальяо, но, оглянувшись, заметила, как он достал пачку банкнот. Я быстро отвернулась и, чувствуя затылком взгляд его странных глаз, ускорила шаг.

Мадрид пропах дымом, посерел от пепла, со всех сторон неслись песни, призывающие к беспощадности. Жуткая встреча помогла мне осознать, что одинокая женщина среди руин неизбежно привлечет к себе внимание. Мне хотелось зажмуриться и бежать, бежать, пока солнце не изгонит последние всплески ночной ярости. Я пыталась преодолеть страх, но тщетно. Я прошла не больше пары десятков метров, как меня снова окликнули. Я съежилась, решив, что этот человек все-таки последовал за мной, и едва не рванула со всех ног. Однако голос звучал мягко, чуть хрипловато, напоминая шорох ветра:

– Я впечатлен вашим поступком, сеньорита…

– …Вальехо де Мена, – ответила я машинально.

– Вы интересная особа, сеньорита Вальехо.

Человек, прислонившийся к черному “бьюику”, был воплощением прямых линий: идеальные стрелки на брюках, двубортный пиджак в узкую полоску, симметричные вертикальные морщины на лице. Большие глаза, обрамленные длинными светлыми ресницами, придавали лицу то ли детское, то ли старческое выражение. В памяти всплыли слова тети Лолиты про туманные глаза. Меня поразил цвет его радужки – серый, отливавший то голубым, то зеленым, в самом деле туманный.

– Что вас так впечатлило, сеньор… – запнулась я, хотя уже знала, каково будет продолжение.

– Зовите меня Лунный Луч. Знаю, имя странное, но имена, как и названия книг, не выбирают. Скорее, они выбирают нас.

– Лунный Луч? – повторила я.

– Как у Альваро Ретаны, разумеется. Как я и говорил, вы меня поразили: девушка, если судить по одежде, из хорошей семьи, отважилась выйти ночью в город, чтобы спасти нечто из огня.

Я посмотрела на свои ноги – чулки порваны, край юбки в саже, ботинки не разглядеть под слоем пепла и грязи. Но меня это не заботило.

– Есть вещи поважнее чистой одежды, – ответила я.

– А еще вы сумели противостоять Графу-Герцогу. Так именует себя кабальеро, напугавший вас.

– Вы все видели и не вмешались?

– Не стоит из-за него волноваться, – сказал человек с туманными глазами. – Он доживает свой век. И вреда бы вам не причинил. Он хотел узнать, что за книги вы спрятали под плащом, и отказался от этого намерения, как только его подручный доставил то, за чем он сюда и пришел, хотя, вполне возможно, его ждет разочарование. – Туманные глаза насмешливо блеснули. – Он безобиден, но верить ему нельзя, он преследует только собственные цели. И обычно добивается своего, мало кто противится его обаянию. Но вам это удалось, и это поразительно. Вы позволите мне взглянуть, что удалось вытащить из-под обломков?

Я посмотрела на его честное, улыбающееся лицо, перевела взгляд на автомобиль: на заднем сиденье лежало несколько томов в кожаных переплетах, на вид старинных. Я вдруг догадалась, что именно эти книги интересовали Графа-Герцога, что за ними он охотился на пожарище. И пусть я опоздала, но Лунный Луч – нет.

– А что он делает с книгами? – спросила я.

– Продает. Пользуется чужим несчастьем и продает книги иностранным коллекционерам. И он всегда первым узнаёт, где можно разжиться. Но сегодня Невидимой библиотеке повезло.

– Невидимой библиотеке? – Я порывисто подалась вперед, плащ распахнулся, открыв две спрятанные книги.

– Отныне вас зовут Метафизика, – улыбнулся Лунный Луч, – по книге Аристотеля.

Ильдегарт попросила меня спасти хоть что-нибудь, но она не уточнила, что делать со спасенным. Если бы мне не явился создатель Невидимой библиотеки, я не знала бы, что делать с книгами. Но теперь вопрос решился, я протянула ему оба тома:

– Вот.

– Вы мудрый человек, сеньорита Метафизика, хотя сами того не сознаете пока.

Лунный Луч поднес руку к шляпе и сел в “бьюик”. По дороге домой я думала обо всем том, что не сказала ему и что теперь меня мучило. Но я не сомневалась, что книги в безопасности, и оттого чувствовала себя неуязвимой. На обратном пути мне ни секунды не было страшно.

Представители закона и порядка так и не появились. Пассивность правительства, не желавшего принимать никаких решений, привела к тому, что в то же утро запылали новые церкви и религиозные учреждения. Потом огонь перекинулся на другие города, пожирая на своем пути скульптуры, древнейшие холсты, целые библиотеки… Пытавшихся спасти что-нибудь из огня обвиняли в воровстве: было запрещено красть то, что подлежало уничтожению. Как и сказала Ильдегарт, библиотека иезуитов считалась одной из лучших в стране, и в пожаре погибли уникальные инкунабулы[52]. Безымянная толпа на несколько дней захватила Испанию. А потом – как будто ничего не было. Или так казалось, по крайней мере.

В то утро я долго бродила по улицам и вернулась в пансион поздно. Войдя, я подумала, что тетя Пака надает мне пощечин. Но после секундного замешательства она стиснула меня в объятиях:

– Мы так волновались. Карлос принес ужасные вести, ужасные! Монахов и монахинь выбрасывают из монастырей и жгут церкви. Ад разверзся в Мадриде! – Тетя перекрестилась. – А мы не знали, где ты! Что с тобой случилось, милая? Ты ранена!

– Нет-нет, со мной все хорошо.

– У тебя все платье обгорело!

Я проследила за тетиным взглядом, и действительно – одежда была в подпалинах. Кое-где виднелись даже дыры, но я не замечала ожогов, пока тетя не сказала.

– Все хорошо, – повторила я.

Тетя за руку отвела меня в комнату, решительно раздела и запихнула в ванну.

– Не знаю, что ты видела на улице, да и знать не хочу, – твердила она.

Тетя уложила меня в постель, подвернув ночную рубашку так, чтобы ткань не касалась ожогов на ногах. Затем она позвала Карлоса, который, наверное, все это время ждал за дверью. Карлос обработал начавшие вздуваться волдыри какой-то прохладной мазью, пальцы у него подрагивали. Я взяла его за руку и расплакалась. Карлос уткнул взгляд в склянку с мазью, чтобы не видеть моих слез, моего тела, моего смущения. Пережитое ночью рвалось наружу, и я ухватилась за человека, который мне даже не нравился. Карлос, однако, был крайне сдержан, чего я от него не ожидала. Когда я успокоилась, он все так же молча закончил свою работу.

Выходя, он заверил тетю, что шрамов не останется. Тетя поблагодарила и не стала задавать вопросов. Потом она сказала, что пришло письмо от мамы, конверт у меня на тумбочке. В конверте была только фотография: оба моих брата, мама и папа. На обороте надпись: “Семья Вальехо. 1 апреля 1931 г.”. Возможно, так она давала мне понять, что не скучает. Я прислонила фотографию к лампе и подумала, что тоже в них не нуждаюсь: теперь у меня другая семья.

От ожогов у меня поднялась температура, и я смогла встретиться с Вевой только несколько дней спустя, когда мы вместе пошли проведать Эстрельиту. По пути я рассказала Веве о своих приключениях и увидела в ее глазах нескрываемую ревность.

– Мне Ильдегарт не звонила. – Вева медлила с ответом на секунду дольше, чем требовалось. – Может, я была с ней недостаточно любезна.

Но мы простили друг другу все, что требовало прощения, потому что к Веве вернулись веселость и любопытство, и весь оставшийся путь она засыпаґла меня вопросами.

Вопреки нашим опасениям и подстрекательствам в прессе, призыв властей к порядку оказался ненапрасным, и воинственные настроения перед приближающимися выборами поутихли. Предстояло определить депутатов, которые займутся разработкой новой конституции Республики[53], женщины не могли голосовать, но могли избираться, так что за всех троих избранных депутаток отдали голоса мужчины.

Получив мамино письмо, я решила не ехать домой на каникулы и посвятила остаток лета 1931 года Национальной библиотеке, которая заменила для меня не нуждавшихся во мне родных. Мы с Вевой влюбились в дворец Национальной библиотеки и Археологического музея на бульваре Реколетос в тот самый день, когда впервые переступили его порог с подачи подруг из “Лицеума”, заметивших нашу страсть к библиотекам. После ночи пожаров Лунный Луч не давал о себе знать, но мы с Вевой заставили Ильдегарт ввести нас в курс дел Невидимой библиотеки. Через несколько дней ее мать дала нам на перевод несколько феминистских статей, от которых покраснела бы даже Эстрельита. Вева наслаждалась этой работой, меня она смущала, но обе мы трудились усердно, и вскоре сама Мария де Маэсту похвалила наше владение языками.

– Если вы хотите стать хорошими библиотекарями, то даже не знаю, почему вы до сих пор не побывали в Национальной библиотеке, – добавила она.

А нам и в голову не приходило, что нас туда пустят. Разве женщины не лишены права голоса? В таком случае наверняка нам запрещен и доступ в научные учреждения. Хотя занятия в университете уже закончились, мы не устояли. Уже на входе в библиотеку мы были подавлены ее великолепием: величественная лестница, фриз с аллегориями, молчаливые стражи – изваяния святого Исидора Севильского и Альфонса X Мудрого. Фигуры Антонио де Небрихи, Луиса Вивеса[54], Лопе де Веги и Сервантеса словно обещали, что под их отеческим взглядом мы обретем великие знания. В просторных помещениях под изукрашенными сводами, в плотной, сосредоточенной атмосфере читального зала мое сердце исполнилось восторга. У каждой книги было там свое место, но только библиотекари могли отыскать ее. Национальная библиотека оказалась тем раем, который мы себе намечтали, дверью к неохватным, будоражащим воображение знаниям.

Долгий августовский день уже клонился к закату, когда я вдруг призналась:

– Здесь даже лучше, чем мы ожидали, потому что Невидимая библиотека, если честно, меня полностью разочаровала.

Вева рассмеялась:

– А чего ты ждала?

– Не знаю… Каких-нибудь приключений? А мы просто переводим на испанский.

– Возмутительные тексты.

– Ну да, но я ждала чего-то другого после тетиных рассказов. Единственное приключение – когда пришлось спасать книги из огня.

Я вдруг вспомнила, как ухватилась тогда за руку Карлоса, вспомнила его подрагивающие пальцы и свои слезы. Во рту пересохло, но я ничего не сказала Веве.

– Может, Невидимая библиотека становится интересной только в интересное время, – сказала моя подруга. – Но жить в интересное время никому не пожелаешь. – Она вздохнула.

Возможно, Вева была права, возможно, этот клуб избранных нужен, лишь когда мир рушится. Но лучше бы он не рушился. Я предпочитала покой и скуку.

Незадолго до начала учебного года Вева поехала к родителям. На факультет она вернулась смуглой от сельского солнца, что очень шло к ее мальчишеским чертам, хотя никто тогда не загорал специально, потому что загар был уделом простолюдинов. Впервые после замужества с ней поехала и сестра, которую Вева наконец-то назвала по имени.

– Хуста ужасно боялась, что муж, пока ее не будет, спалит дом, его совершенно нельзя оставлять одного, он ни на что не годен, и в то же время ей хотелось сбежать от него хотя бы на пару недель. Бедный папа ничего не понимал. – И Вева расхохоталась.

С тех пор как я прочитала роман Луизы Мэй Олкотт, я мечтала о сестрах и не понимала, как Вева может относиться к своим так пренебрежительно. Она считала, что все их амбиции сводятся к одному – удачно выйти замуж. Однако после истории с мужем Хусты она поняла, что не все так просто и что даже брак с человеком, который выглядел вполне подходящим, может оказаться совсем не безоблачным. В тот день Вева торопилась домой после занятий, чтобы убедиться, что все спокойно, и я вернулась в пансион раньше обыкновения.

Едва повернув ключ и открыв дверь, я услышала какое-то бормотание. Я узнала голос Ангустиас, а бормотала она строки Лорки, его “Романс о луне, луне”, который я прочитала год назад в “Цыганском романсеро”. Я стояла и слушала, пока кто-то не поправил Ангустиас. Я осторожно заглянула в кухню и увидела, что Карлос и Ангустиас сидят за столом над книгой. Ангустиас склонилась к странице и водила пальцем по строчкам. Карлос время от времени ободряюще касался ее плеча и просил повторить слово. Я смотрела на них – две сосредоточенные фигуры, склонившиеся над одним из самых удивительных произведений, какие мне встречались в последние годы, сценка эта была достойна памятной открытки.

– Еще раз с начала. – Я никогда не слышала, чтобы Карлос говорил так мягко. – Постарайся не сбиваться, ты должна уже знать его наизусть.

– Какие красивые слова! Как, ты говоришь, его зовут?

– Лорка. Я взял книгу в библиотеке, подумал, что тебе понравится.

Карлос учит Ангустиас читать. Я прижалась к стене, сердце билось так сильно, что мне не хватало воздуха, они могли услышать мое дыхание. Несколько секунд я прижималась лбом к обоям, пытаясь успокоиться. Но это не помогло, так что я устремилась в свою комнату, пульс стучал у меня в висках. Краем глаза я заметила, что эти двое, на мгновение прервавшись, оглянулись на меня. И тут же снова погрузились в свое занятие, так поразившее меня.

– Луна в цыганскую кузню в-п-л…

– Вплыла. Ну же, это совсем не сложно.

– Луна в цыганскую кузню вплыла жасмином воланов…[55]

Я вошла в комнату, затворила дверь и села на кровать. Почему я так разволновалась, глядя, как Карлос учит Ангустиас читать? Я сняла перчатки и закрыла лицо руками. Меня бил озноб. И одновременно мне было жарко, я истекала потом. Что со мной? Я сняла шляпку и жакет, даже расстегнула блузку. Распахнула ставни, впуская пепельный осенний свет. Я взглянула на крышу Дома с семью трубами и осознала, что причина в том, что Карлос прав: мы с Фелипе просто избалованные богатые дети, мы читали вечера напролет, не замечая, что можем помочь другим, можем поделиться нашими знаниями. Мы не научили читать Аделу, а Карлос учил читать Ангустиас, причем по книге стихов – как и мы могли бы. Карлос, обучая тетину горничную, вызвал перед моими глазами образ другой горничной, от которой мы отвернулись.

Карлос следил, чтобы Ангустиас правильно прочитывала каждое слово, он относился к ней всерьез. Для Карлоса человек, обслуживающий других, был не раб, и открыть ему окно в мир не значило для него дать инструмент, которым тот не сможет воспользоваться. Карлос хотел, чтобы Ангустиас умела читать, он хотел поделиться с ней стихами Лорки. А Фелипе, напротив, лицемер, ну или звезды для него важнее людей. В тот день я не на шутку разозлилась на Фелипе. Я представила, как он, студент второго курса юридического факультета, общается с такими же богатенькими сынками, далекими от жизни прочих смертных, и меня захлестнуло возмущение. Но я не сознавала, что сама я была такой же.

За ужином я не могла заставить себя взглянуть на Карлоса. Мне было больно встретиться со взглядом его серьезных глаз. Я заметила, как тепло он поблагодарил Ангустиас за еду, и сердце у меня сжалось. Я почти не ела. Меня задело, что он ласков с ней, а не со мной.

– Милая, ты хорошо себя чувствуешь? – спросила тетя. – Ты вся красная.

– Если честно, нет, тетя. Разрешите мне выйти из-за стола?

– Разрешаю. У тебя такой вид, будто тебя сейчас стошнит, хотя ты ничего не ела, только вилкой по тарелке возила.

Выйдя в коридор, я услышала, как Карлос спросил, не нужно ли меня осмотреть, и сердце чуть не выскочило из груди.

– Оставь ее, – ответил дон Фермин. – Неужели врачи не отличают симптомов любви?

Надо вернуться в столовую и возразить. Но силы оставили меня, и я упала на постель. Никакой любви я не чувствовала, только стыд. Хотя откуда мне было знать, я же никогда ни в кого не влюблялась. Я чувствовала себя голой, так, может, это и есть любовь? Карлос поднес мне зеркало, в котором я увидела эгоистичную девчонку. И все же при одной мысли о Карлосе я задыхалась.