Невидимая библиотека

Глава 13 Мечтатели, спасающие книги

Октябрь 1936 года

Национальная библиотека закрылась для читателей и уже не открывалась до окончания войны. Однако правительство поддержало создание передвижных библиотек в прифронтовых районах, и некоторые мои коллеги, рискуя жизнью, доставляли книги в окопы. Формировались целые стеллажи на колесах, которые сопровождал библиотекарь – книги следовало доставить на передовую или закопать в случае наступления врага. Многие годы спустя люди продолжали находить под землей книги – сокровища, спрятанные в городах, где библиотекари не надеялись выжить. Чтение поддерживало в людях надежду, республиканцы стремились сохранить ее, мятежники – уничтожить. В некоторых захоронениях позже найдут книги из списка Лунного Луча. Члены Невидимой библиотеки работали и на фронте. Закапывая книги, обреченные на сожжение, библиотекари спасали их и оставляли послание для будущих поколений, которые найдут книги, когда от их спасителей останутся только кости, воспоминания да, может, россыпь мальв в придорожной канаве.

О работе Невидимой библиотеки на фронте я узнала от Себастьяна, мы с ним увиделись в конце октября. Я хотела зайти к нему, но он сам вышел, прежде чем жена увидела меня.

– Лунный Луч носится по фронтовым зонам, точно заговоренный от пуль. Раскидывает сети, спасает книги из списка. Привлекает всех подряд, мечется туда-сюда через линию фронта. Я не стал его расспрашивать, не уверен, что хочу знать подробности.

– Так ты его видел? – Вопрос прозвучал ревниво.

– Да, он иногда заезжает в Мадрид, чтобы спрятать в хранилище уж не знаю что.

– В подземном хранилище?

– А я-то думал, это все россказни!

– Ты знаешь, где оно?

Себастьян закурил.

– Откуда? Он говорит, чем больше людей будет знать, тем меньше шансов сохранить все в секрете. Я думал, он сказал тебе или твоей подруге.

– Вот и Граф-Герцог так думает. Но мне Лунный Луч даже не дает о себе знать.

– Должно быть, тому есть причины. Невидимая библиотека очень активна на фронтах. Они используют передвижные библиотеки, чтобы прятать книги. Многие погибают, закапывая их. Возможно, их жертвы – наша завтрашняя надежда. Еще прячут книги из монастырей, до которых не добрался Комитет по охране. Наши люди в ополчении спасают книги здесь, а единомышленники среди гражданских прячут запрещенные книги там. Мир рушится, Тина, и только Лунный Луч думает о тех, кто придет после нас. Может, он просто не хочет подвергать тебя опасности.

– Он обещал выяснить, что с тетей и Вевой.

Себастьян рассмеялся.

– Дав слово, он пропадает до тех пор, пока его не сдержит. Он человек старых правил.

Я не сказала, что еще он обещал спасти Федерико. От одной мысли, что Себастьян ответит, что в таком случае надежды нет и я никогда больше не увижу Лунного Луча, к сердцу подступала яростная тоска.

Лунный Луч раскинул сети по всей Испании: одни спасали религиозную литературу от анархистов и коммунистов, другие прятали книги из списка фалангистов. Себастьян говорил и говорил. Слушая его, я думала, что две мои задачи объединились, и хотя Луиса злится, что некоторые экземпляры из частных собраний реквизировали для фронтовых читален, Невидимая библиотека и ее волонтеры вместе с министерскими служащими спасают от забвения нашу историю.

Я представила себе бегущих людей, выжженное поле и две фигуры – библиотекарь и волонтер закапывают тюк с книгами. Их ожидает верная смерть. Я взяла Себастьяна за руку. Он молчал, и я заметила, что он сдерживает дыхание. Больше мы в тот вечер почти не говорили. Я даже не уверена, что мы попрощались.

Пабло Пикассо назначили директором Прадо. Художник согласился при условии, что будет по-прежнему жить во Франции. В то же время Томаса Наварро сделали директором Национальной библиотеки, поскольку Мигель Артигас бросил пост. Получив должность, Наварро Томас предложил вернуть нас к работе, а вооруженные отряды выставить вон. В последнем ему было отказано, но всех сотрудников библиотеки восстановили.

Вскоре мы узнали, что декрет был с подвохом. Пятого ноября правительство решило, что все выдающиеся объекты культурного наследия должны переехать вслед за ним. Библиотекари, подвергшиеся нападению ополченцев у себя дома, а потом изгнанные оттуда, должны были теперь отбирать, паковать и отправлять в Валенсию бесценные книги.

– Как они обеспечат сохранность ветхих памятников? – Первым заговорил один из реставраторов, его поддержали десятки сотрудников.

– Послушайте, – Луиса перекричала гул голосов, – и нашу библиотеку, и музей Прадо могут разбомбить. У нас нет выбора.

– Зачем разрушать Национальную библиотеку или Прадо? – возмутился один медиевист.

“Затем, что искусство и культура дарят надежду, затем, что знание и понимание – лучшее средство от фашизма, затем, что нас объявили врагами, затем, что бессловесными овцами проще управлять”, – подумала я.

– Затем, что, возможно, они захотят уничтожить то, что им неподвластно, – ответила Луиса.

И хотя за ее словами последовало примирительное молчание, первые ящики прибыли в Валенсию без по-настоящему ценных книг, потому что библиотекари были настроены скептически и решили повременить с отправкой ценностей. Меня происходящее пугало. Я не могла забыть слова Графа-Герцога. Что, если правительство использует культурные ценности для обмена? Это казалось мне маловероятным, но пробуждало другое опасение: что, если Граф-Герцог и ему подобные личности воспользуются моментом, чтобы заполучить желанную добычу? Улов во время унификации университетской библиотеки наверняка был немалым, а нынешняя эвакуация – еще более масштабная и куда менее контролируемая. Но мне не с кем было поделиться этими сомнениями.

Словно в ответ на мои мысли, через несколько дней после начала отбора книг я получила телеграмму от Лунного Луча.

Тетя зачитала ее вслух в гостиной.

– Тебе пришло загадочное послание. – Тетя развернула листок. – “Кто властен стереть историю, властен переписать ее”. Тина, милая, какие у тебя странные друзья.

От этих слов мне стало очень грустно, но я поняла, что Лунный Луч таким образом говорит мне, что я не одна. Моя задача как сотрудницы Национальной библиотеки и моя задача как члена Невидимой библиотеки совпадали: сохранить надежду. Но Лунный Луч не появлялся, не сообщал новостей о Веве и Лолите. Граф-Герцог рассказал гораздо больше, и это притом что я считала его врагом.

Хотя сообщение с районами, оказавшимися в руках мятежников, прервалось, за папу и брата я не волновалась – они теперь среди единомышленников, как и Фелипе. Плохие новости о другом брате, Хуане, в случае чего дошли бы быстро, потому что он сражался на стороне Республики. Что касается Лолиты, меня успокаивало предсказание Вильялона. А вот в отношении Вевы приходилось довольствоваться словами Графа-Герцога.

В ту ночь мы с Карлосом снова искали утешения в нашей тайной любви.

– Мне нужно тебе кое-что сказать, – прошептала я.

Карлос сдул волосы у меня с лица. В его постели я была диким львенком с растрепанной гривой. Наверное, он ожидал услышать “Я люблю тебя”.

– Что? – Он улыбнулся.

– Я принадлежу к тайному обществу, спасающему запрещенные книги. – Несмотря на разочарование, мелькнувшее в глазах Карлоса, я испытала облегчение, как бывает после трудного признания. – Оно называется “Невидимая библиотека”.

Начав, я уже не могла остановиться. Я рассказала ему про поэта Вильялона, про Веву, Себастьяна и Сойлу Аскасибар, про Ретану и Женскую резиденцию, про день, когда я получила ожоги и стала Метафизикой, про “Перлимплина”, Графа-Герцога, Ильдегарт и ее мать, войну и список запрещенных книг. Закончила я событиями прошедшего дня: телеграммой Лунного Луча и своим беспокойством за Веву. Казалось, Карлос был вовсе не удивлен.

– Лунный Луч прав, – спокойно сказал он. – Мы не просто боремся за право писать историю, мы боремся за закон. Законное правительство отправляется сейчас в Валенсию, но если мятежники победят, они представят все так, как захотят, и нам придется прилагать усилия, чтобы не забывать, как было дело.

– А про Невидимую библиотеку ты ничего не хочешь сказать?

– А что про нее сказать? Это прекрасно, однако похоже на сказку. Полагаю, что ты, как всегда, занята чем-то из области литературы: мечтатели спасают книги в разгар войны.

Я не рассказала ему о подземном хранилище, куда так стремился Граф-Герцог. Думаю, оттого что это был самый невероятный элемент всей истории, а Карлос и без того звал меня мечтательницей.

– Как ты думаешь, что с Вевой? – спросила я.

– Я не знаю. А ты как думаешь, на что она способна, чтобы выжить?

Я понятия не имела. Вева казалась мне способной на все. Потому я ею и восхищалась, и ревновала, и любила во всех ее проявлениях, но в ту ночь у меня появилось ощущение, что человек, способный на все, способен также и на нечто ужасное. Способна ли Вева, королева мечтателей, на что-нибудь ужасное? Не потому ли Лунный Луч молчит о ней?

Нелегко быть мечтательницей, ожидая указаний по транспортировке ценных книг из Национальной библиотеки в Валенсию и опасаясь, что их упакуют в ящики вместе с картинами из Прадо. Бюрократы буквально не давали вздохнуть, наши должности несколько раз переименовывали, нас передвигали с места на место. Мы мечтатели, наводящие порядок в картотеке, чтобы ничего не потерялось, говорила я себе. Мечтатели, жаждущие, чтобы правительство принимало верные решения. Так я сказала Луисе, и она рассмеялась:

– Бюрократией, бумажками и переименованиями я сыта по горло и выше.

– Но мы же не можем все бросить.

– Никто и не собирается бросать, Тина. Эта эвакуация – та еще головная боль. Бег наперегонки со временем! Хорошо еще, что мы спецы в нашем деле. Мечтатели, как ты говоришь. И очень продуктивные мечтатели, я бы добавила.

Пожалованный Карлосом титул мечтательницы мне нравился. Я с головой ушла в работу. Временами даже забывала про немецкие самолеты, обратившие в груду развалин дом Эстрельиты и его некогда шумный внутренний двор с галереями. Эту новость сообщила мне сама Эстрельита, заявившаяся ко мне в комбинезоне, болтавшемся на ней как на вешалке. Она тут же принялась разглагольствовать о ценности свободы.

– Но мы же и раньше были свободны, разве нет? Я чувствовала себя совершенно свободной, – возразила я.

– При чем тут ты, – отмахнулась она. – Вот иностранным добровольцам не плевать на свободу, понимаешь? Какое право я имею жаловаться из-за дома, когда у меня могли забрать нечто более важное? Какое право я имею жаловаться, если есть люди, потерявшие гораздо больше?

Я подумала о беженцах в тетином пансионе и готова была признать правоту Эстрельиты, но мне не нравилось, что она стала насквозь политизированной, да еще пришла ко мне вооруженная. Я искала в ней свою прежнюю веселую и легкомысленную подругу, но находила только человека, не способного услышать никого, кроме себя.

Когда мятежники захватили военный аэродром в Хетафе, что недалеко от Мадрида, бомбардировки участились. Я помню, как сидела, сжавшись, в подвале дома на улице Кольменарес вместе с пожилыми сеньорами, беженцами и соседями с верхних этажей, не зная, сможем ли мы выйти или здание над нашими головами уже обрушилось. Когда включались сирены, консьерж помогал обитателям пансиона спуститься. Дона Марсьяля приходилось чуть не на руках выносить, потому что он отказывался покидать свои покои и однажды даже ударил дона Фермина, до крови разбив ему губу. Часто к приходу консьержа тетя Пака уже поднимала всех на ноги и мы были в полной готовности. Кроме Карлоса – каждый раз он пытался поймать Одина, чтобы отнести кота в укрытие, а дон Габриэль в это время сверлил обвиняющим взглядом дона Херманико, упрямого германофила.

Я мечтала о том, чтобы жить в сказке, которую мы продолжали сочинять с Бланкой Часель. Бумажные бабочки и лягушки путешествовали туда и обратно, скрашивая мою жизнь. Праздный Человек боялся самолетов, но в сказке всегда есть место надежде, потому что каждый за что-то борется. Праздный Человек сетовал, что из магии ему доступны только фокусы и потому никак не удается обезопасить произведения искусства и книги, просто щелкнув пальцами. Он хотел бы, чтобы они исчезли по мановению волшебной палочки, а потом так же появились, когда настанет мир. Как и любой хороший волшебник, Праздный Человек знал, что истинное мастерство состоит не в том, чтобы культурное наследие растворилось в воздухе, а в том, чтобы оно потом снова материализовалось, целое и невредимое.

По ночам мы с Карлосом тайно сплетались, как мифические животные из средневековых манускриптов, шепот и прикосновения, поцелуи и молчание поддерживали наш мир и помогали погрузиться в целительный сон. Но однажды ночью на той стороне сознания меня поджидал кошмар, выглядевший очень явственным, несмотря на свою сюрреалистичность.

Обезглавленная статуя Лопе де Веги каменной поступью расхаживала по коридорам Национальной библиотеки, откуда под грохот падающих бомб и обломков выбегали библиотекари. Но я спешила в противоположном направлении, в зал Луиса Усоса, чтобы спасти его коллекцию. Луиса попыталась меня удержать:

– Бомбы попадут прямо туда!

– Откуда ты знаешь!

– Я знаю, знаю, я уверена! – И потянула меня в сторону.

Наконец она дернула меня с такой силой, что я упала. И проснулась.

Это было в середине ноября 1936 года. Наутро вражеская артиллерия обстреливала западные окраины города, а мы изучали содержимое коробок, только что прибывших из одной церкви в Гвадалахаре. Некоторые скульптуры, отправленные в Археологический музей, были обезображены и выглядели гротескно, но книги находились в хорошем состоянии. Эта работа изнуряла, но в конце дня я не смогла найти отдохновения в объятиях Карлоса, поскольку из-за воздушной тревоги все жители нашего дома провели ночь в подвале.

Как бывало при ночных налетах, первая эскадрилья обозначила зону бомбардировки, на сей раз в районе посольств. Несколько осветительных снарядов упало рядом с Национальной библиотекой и Прадо, а через полчаса самолеты сбросили три десятка бомб. Я узнала об этом наутро. В тот день я задалась вопросом, а не права ли тетя насчет меня – может, я и в самом деле могу контактировать с параллельным миром? Подтверждая мой ночной кошмар, загорелся мой любимый зал Луиса Усоса. К счастью, действия пожарных и сложенные нами мешки с песком предотвратили катастрофу и бесценное содержимое металлических шкафов не пострадало. Несколько бомб упало во внутренних дворах библиотеки, некоторые не взорвались. Похожая ситуация была и в музее Прадо, хотя один фриз оказался серьезно поврежден.

Мы обошли каждый зал, страшась обнаружить, что какая-нибудь ценная книга обратилась в пепел. Я не понимала, откуда это маниакальное стремление разрушать красоту и знание, бить в самое сердце нашей истории. Звук собственных шагов пугал меня. После обхода мы со слезами обнимались с коллегами. В тот день трагедии не случилось, но это не означало, что она не случится позже. Увидев статую Лопе де Веги с головой на плечах, вместо облегчения я испытала беспокойство. Часть моего сна сбылась, но статуя стояла целой, словно предвещая будущие несчастья.

Музей Прадо и Национальная библиотека отделались царапинами, но дворец Лириа полыхал весь день. Несмотря на усилия пожарных, огонь удалось потушить, лишь когда было уже поздно. Группы волонтеров среди снопов искр помогали располагавшимся во дворце ополченцам вытаскивать мебель, книги и даже кареты. Среди волонтеров была Эстрельита, и позже она показала мне печальную картину: груды книг и гравюр, сложенных в саду на газоне.

– Мы вытащили что смогли. – Она была довольна собой.

Вид книг, мокнущих на траве, привел меня в отчаяние. Позже Франко обвинил в катастрофе ополченцев, хотя они, пусть и неумело, с риском для жизни спасали то, что он пытался уничтожить бомбами.

– Богачи не первый раз страдают от налетов, – сказала Эстрельита. – Некоторые нанимают детей, чтобы они вытаскивали из руин все что можно, и таким образом сами не рискуют получить по голове обвалившейся балкой. Попадись мне такой однажды, не знаю, что я с ним сделаю.

Эстрельита плюнула на землю рядом с гравюрами, которые, разумеется, было уже не спасти.

– Что со всем этим будет? – спросила я.

– Я думала, ты знаешь, ты же работаешь в библиотеке, – пожала плечами Эстрельита.

Всякий раз, когда случались подобные трагедии, все ожидали от нас, что мы разгребем последствия. Я подумала, что Комитет по охране будет слишком занят оценкой разрушений в музее Прадо, чтобы заниматься такими мелочами. Прадо отлично подходил для целей пропаганды, и правительство постаралось, чтобы все узнали, что уникальные памятники мирового художественного наследия были на волосок от гибели. Рафаэль Альберти и Мария Тереса Леон[103] посетили музей, чтобы оценить ущерб и поблагодарить нас за защиту коллекции. Согласно новому распоряжению правительства, Мария Тереса Леон отвечала теперь за эвакуацию собрания Прадо, хотя это не помешало анархистам конфисковать ее собственный дом. Несмотря на потерю собственного имущества, она оставалась такой же твердой и верной коммунистическим убеждениям, как и прежде. Рафаэль Альберти следовал за ней, и глаза его сияли от восхищения. На обоих были рабочие комбинезоны, вроде как у всех, но куда элегантнее. Кто-то из библиотекарей ехидно заметил, что наверняка они пошиты на заказ.

Среди руин дворца Лириа я нашла несколько книг из списка Лунного Луча и решила, что ближайшей ночью сама спасу, что смогу. Большая часть томов, лежавших под открытым небом, была в опасности, а в Комитете по охране не хватало рабочих рук. Я не могла дожидаться официального разрешения и понятия не имела, когда пришлют грузовик. Мне в голову не приходило, что мои действия можно расценить как воровство. Может, от страха и дыма у меня помутилось сознание, но я не думала о последствиях и ничего не боялась.

Тетя покривилась, услышав, что я должна провести ночь в Национальной библиотеке, но не усомнилась в правдивости моих слов. Она не заметила ни того, что я взяла шерстяной плащ и шляпу дона Марсьяля, в которых выглядела выше и массивнее, ни спрятанного под одеждой холщового мешка. Меня переполнял энтузиазм, хотя я и опасалась наткнуться на ночной патруль.

Воздушные налеты на Мадрид продолжались третью ночь подряд, в темноте грохотали взрывы. Из домов, попавших под обстрел, выбегали люди, нагруженные разнообразным скарбом. Может, это жители спасали свое добро, а может, и мародеры. В памяти всплыли навязчивые идеи Ангустиас про разгуливающих на свободе насильников, и затея со спасением книг показалась мне вдруг опасной. Я не развернулась лишь потому, что вспомнила каменное изваяние Лопе де Веги – спокойное, невредимое. Опасности подстерегали всегда – бандиты, патрули, бомбы. Но нельзя отказываться из-за этого от своей миссии.

Осел с трудом тянул телегу, подле который шел хмурый человек. Патрульные не обратили на него внимания, словно став милосерднее в этой грохочущей темноте. В другое время они конфисковали бы и осла, и телегу, да что там патрульные, даже мои коллеги отобрали бы у этого бедолаги его осла и телегу – чтобы вывезти чучела из музея естественной истории. Но сегодня телега словно никого не интересовала, а ее хозяин наверняка рассчитывал поживиться в разрушенных зданиях. Я пристроилась за ним.

Дорога показалась мне бесконечной. Когда я дошла до выгоревшего и наполовину разрушенного дворца Лириа, стояла уже кромешная тьма. Как я и подозревала, возле мебели и карет бродили сонные караульные. К счастью, книги, сваленные поодаль, их, кажется, не интересовали. Однако, приблизившись, я увидела, что какой-то человек, сидя на корточках, перебирает их быстрыми и точными движениями.

Не знаю, как я не подумала, что могу встретить Графа-Герцога. Наверное, подкупил ополченцев, чтобы ему разрешили порыться, а потом вернет добытое герцогу Альбе – в обмен на солидное вознаграждение. Действовал он поразительно бесшумно. Я не знала, как от него избавиться, было очевидно, что мы преследуем одну и ту же цель.

Вдруг ко дворцу свернули два автомобиля, вышли четыре человека с серыми лицами – похоже, эти люди давно уже толком не спали. Я узнала чиновника из Комитета, которого как-то раз видела в архиве монастыря босоножек, и нырнула за живую изгородь. Поздняя осень выдалась необычайно холодной, от земли тянуло ледяной промозглостью, я с трудом сдерживалась, чтобы не застучать зубами. Граф-Герцог оставил свое занятие и тоже отступил в темноту. Я заметила, что в руках он что-то держит.

Представившись, чиновник из Комитета именем Республики попросил ополченцев помочь перевезти имущество герцога Альбы в здание Национальной библиотеки и Археологического музея. Я обрадовалась. Если мои товарищи спасут книги, мне не придется этого делать. Один ополченец сказал, что у них есть небольшой грузовик, а второй так пихнул своего напарника локтем, что тот окурок выронил.

– Нам нужно спросить у командира, – проворчал второй ополченец.

От этих слов, столь обычных при столкновениях интересов Комитета и ополчения, во рту у меня появился неприятный привкус. Напрасно чиновник спорил – ополченцы не собирались ничего отдавать без приказа своего командира. Скорчившись за кустами, я наблюдала за их стычкой.

– Я хочу видеть вашего командира, если он у вас, конечно, есть, товарищ, – надменно бросил чиновник.

– Ты что, товарищ, думаешь, что мы тут неизвестно кто? – огрызнулся ополченец.

Оба раза “товарищ” прозвучало как оскорбление, но через пару минут спорящие вдруг успокоились и мирно двинулись куда-то вместе, передавая друг другу зажженную сигарету. Было ясно, что они просто разыгрывают разные роли. Остальные потянулись следом.

Моя радость при виде уходящих ополченцев и чиновников плохо соотносилась с тем, что коллеги провалили свою миссию. Теперь я могла выйти из укрытия. Но когда я поняла, сколько раз мне понадобится сходить туда и сюда, чтобы унести все, радость моя улетучилась. По крайней мере, они не оставили караульных, потому надо действовать.

Я сразу заметила несколько экземпляров из списка запрещенных книг и несколько довольно дорогих томов, лежащих чуть в стороне, – наверняка их отложил Граф-Герцог. Чиркая спичками, я осмотрела остальные книги и с сожалением отметила, что до некоторых уже добралась влага. Уходя, я удостоверилась, что на земле остались лежать не слишком ценные издания.

Идти с тяжелыми книгами было трудно, скоро они стали казаться отлитыми из свинца. Приходилось останавливаться, чтобы передохнуть, я боялась наткнуться на патруль. Согбенная под тяжестью мешка за спиной, увенчанная огромной шляпой, я, должно быть походила на старика. Уставшая, замерзшая, сама не своя от страха, я волочила ноги, опасаясь, что не дойду, рухну где-нибудь.

На моих глазах снаряд разрушил часть здания, улица впереди оказалась под завалом. Пришлось обходить, и долго еще в ушах стоял звон. И все же я добрела до пансиона.

У себя в комнате я запихнула мешок с книгами поглубже под кровать, рухнула на постель и уткнулась лицом в теплого кота. Тело ныло, я наполовину оглохла, но чувствовала себя живой как никогда.

Я совсем не спала, не могла. А если бы заснула, меня разбудила бы Ангустиас:

– Тебя к телефону.

Я удивленно приподнялась на кровати. Телефонная связь постоянно обрывалась. Похоже, Лунный Луч снова пустил в ход свою магию. Ангустиас сообщила, что, судя по голосу, мужчина на том конце провода – писаный красавец, и расхохоталась, оглянувшись на Карлоса, который возник у нее за спиной.

– Я знаю про твои ночные приключения. Я следил за Графом-Герцогом и наткнулся на тебя. Неожиданность, хотя очень приятная, тем более что чиновнику из Комитета не удалось получить разрешение на вывоз чего бы то ни было. Когда ты ушла, я прихватил еще пару книг.

– Что делать с теми, которые я забрала? Вы придете за ними?

– Пока не смогу. – Голос звучал устало. – Думаю, лучше всего спрятать их среди конфискованных книг в Национальной библиотеке.

– Я могу отнести их в тайник, если вы скажете, где он…

– Я не могу сказать, Тина. Пойми меня.

– Нет, я не понимаю. Вева-то, наверное, знает?

– Вева… – Он замолчал и молчал, казалось, вечность. – Я нашел ее в Севилье, забыл тебе сказать. Столько всего произошло…

– Вы говорили с ней? Как она? Можно передать ей письмо?

– Я с ней не говорил, с ней встречался один соратник по Невидимой библиотеке, я сказал ему, что Веве можно доверять, можно на нее рассчитывать.

– И?

– И ничего. Она отказалась помочь ему. Это все, что я знаю.

Пол качнулся у меня под ногами. Вева отказала в помощи? Но почему?

– Это непохоже на Веву.

– Ну, война всех меняет, милая.

Лунный Луч явно торопился повесить трубку, но я не могла его отпустить, не задав последнего вопроса:

– А Лолита? Она с ней?

И снова металлическое молчание. А после паузы:

– Я ничего не знаю наверняка.

– Что случилось в Севилье?

– Республиканцы убили человек десять. Фалангисты в ответ убили несколько тысяч.

Телефонная трубка выскользнул у меня из рук, я словно оглохла. Добредя до кухни, опустилась на стул. Я не чувствовала собственного тела. Ангустиас спросила, все ли хорошо, не получила ли я плохих вестей. Я покачала головой. Это были даже не новости. Страх парализовал меня.

Я натянула рабочий комбинезон, засунула пару книг из библиотеки герцога Альбы за специально прорезанную под мышкой подкладку пальто. В библиотеке направилась прямиком в зал с изъятыми собраниями. Никто не обратил на меня внимания. Никто не обращает внимания на библиотекаря с книгами в руке. Я завела для книг карточки, поставив в уголке отличительную метку – линия и дуга над ней, символ рассвета.

Неизвестность опустошала, слова “несколько тысяч” засели внутри тупой болью. Я представляла себе трупы, лежащие на улицах, глаза удивленно распахнуты, потому что смерть всегда изумляет, даже когда ее ждешь. Но Вева была не такая. Завернув за угол, где ее поджидает смерть в военной форме, она погрозит ей пальцем и спросит: “И что ты о себе возомнила, с какой стати явилась?” Я не знала, что думать, и совсем лишилась покоя.

Бланка заметила линию с аркой, когда я отдала ей карточки. Провела по метке пальцем, но ничего не сказала.

– Праздный Человек совершил нечто особенное?

– Нет, просто работал в архиве.

– Точно?

В ее голосе я уловила иронию. Я улыбнулась и сделала нечто, что Лунный Луч и даже Вева могли счесть предательством: я все ей рассказала. Отведя Бланку в укромный уголок, я поведала не только о событиях прошедшей ночи и о том, кому на самом деле принадлежат эти книги, но и рассказала о Невидимой библиотеке и о том, как я с ней связана. Вева была далеко, а мне так был нужен единомышленник.

– Теперь я понимаю, почему тебя так потрясла смерть Лорки, вы не просто были друзьями, ты спасла часть его наследия.

Бланка вовсе не казалась удивленной. Она слушала спокойно, как человек, знающий, что каждый день вокруг происходят удивительные вещи. Спросила, сколько книг я спасла, я ответила.

– Ты ведь не донесешь на меня?

– Нет, конечно. – Она выглядела задетой. – И я хочу помочь. Отдавай карточки мне, а я буду складывать их отдельно, чтобы ничего не потерялось.

Я растерянно кивнула. Бланка мгновенно уловила правила Невидимой библиотеки и приняла их – она хотела стать ее частью. На душе стало легче – так, должно быть, чувствует себя Лунный Луч, когда привлекает к работе подходящего человека.

– Тогда тебе нужно имя, – прошептала я.

Бланка взглянула на карточку, которую держала в руках, и подмигнула.

– Длинновато, но годится. Как тебе “Краснорукий вождь”?[104]

Мне понравилось, что она выбрала книгу из списка запрещенных, хотя могла выбрать другую, более ценную. Это было издание 1917 года, слегка пострадавшее от сырости, тоненькая книжица, которую я сунула в большой том и вспомнила о ней, только начав заполнять карточки, – безбилетный пассажир, давшей Бланке новое имя.

Местный комитет Компартии так и не передал Комитету по охране ценности из дворца Лириа, предпочтя самостоятельно перевезти их в Валенсию. Значительная часть собрания то ли потерялась в пути, то ли попала в руки Графа-Герцога.

Вернувшись в пансион, я подумала, что мне понадобится тайник для остальных спасенных книг, пока Ангустиас не нашла их под кроватью.

Я надеялась, что Национальную библиотеку и музей Прадо больше не будут бомбить после того, как мировая общественность осудила действия мятежников. Генерал Франко принес извинения и заверил, что произошедшее было трагической случайностью. Конечно, это было неправдой.

Республиканцы тоже смотрели на нас косо, говорили, что от нас несет елеем, считали пятой колонной, устраивали обыски, лишили нас должностей и закрыли библиотеку для публики.

Франкисты считали нас красными, потому что мы были охранителями культуры, а нет ничего более опасного и более красного, чем культура.

При этом и франкисты, и республиканцы хотели заручиться международной поддержкой, отчего порой возникали парадоксальные ситуации.

Однажды утром консьерж вручил дону Херманико конверт, который оставила некая сеньорита, говорившая с иностранным акцентом. По описанию – рыжеволосая, несколько грубоватая и жизнерадостная – я поняла, что речь идет о Фернанде Якобсен, известной тем, что привезла в Мадрид шотландские машины “скорой помощи”. Колонна машин прибыла на корабле в Барселону и стала продвигаться к столице, которой и достигла практически одновременно с началом осады. По пути сотрудники миссии раздавали людям провизию и лекарства. Карлос часто говорил о Фернанде, он восхищался ею.

– Каждое утро она в прекрасном расположении духа, – рассказывал Карлос. – Однажды я спросил, отчего она всегда такая веселая, а она ответила, что от дурного настроения никакого проку.

Из-за рассказов Карлоса и ходивших по Мадриду историй об эвакуации детей в машинах “скорой помощи” мне казалось, что мы знакомы с Фернандой, и потому я решила, что это именно она оставила конверт.

Дон Херманико сразу узнал почерк своего сына Гильермо. Тот писал, что летом прибыл в Мадрид, чтобы присоединиться к мятежникам, но когда его задержали республиканцы, то укрылся в посольстве Германии. Там он прожил несколько месяцев, наблюдая за манифестантами, которые каждый день устраивали митинги у посольства, обвиняя Германию в симпатиях к Франко.

Одному из дипломатов удалось связать его с Эдвином Лэнсом по прозвищу Пимпинела, этот человек помогал беженцам, придерживающимся правых политических убеждений. Его изобретательность не знала границ. Так, здание, куда недавно перебрался Гильермо, было объявлено британской собственностью лишь на основании того, что Лэнс обнаружил внутри двадцать один том Британской энциклопедии (издания 1801 года), после чего вывесил с балкона флаг Соединенного Королевства, а на стене повесил табличку, сообщавшую, что здание находится под защитой Его Королевского Величества. Тем самым он оградил обитателей дома от грабежей со стороны ополченцев и “прогулок к стенке”.

Я не сразу поняла, что означает последнее выражение, и имела глупость спросить.

– Вывести кого-нибудь “прогуляться к стенке” значит расстрелять, – спокойно пояснил дон Херманико. – Хорошо, что сын в безопасности в этом посольстве или где там еще…

– В этом нет никакого смысла, – возмущенно заявила тетя Пака. – Чего они хотят? Еще больше напугать людей?

– Покончить с пятой колонной, – сказала я, – а заодно и со всеми, кто вызывает хоть малейшее подозрение.

– Никто не убивает из-за простых подозрений!

Тетушка словно не замечала, что пропадают люди, что на улицах небезопасно, – правда, она уже не крестилась при чужих и сняла наконец свое модернистское распятие. Но слова дона Херманико все же вывели ее из равновесия, и она удалилась в свою комнату, чтобы спросить духов. Тетя вышла через полчаса, растрепанная и будто постаревшая на несколько лет.

– Какой ужас! – вскричала она. – Ужас!

– Сеньора, я налью вам ромашки, – перепугалась Ангустиас.

Тетя покорно выпила отвар. После чего сообщила, что установила контакт с духами людей, которых отправили “прогуляться к стенке”, и те рассказали, как их вытащили из постели и увезли неизвестно куда из-за доноса соседа, заподозрившего их в симпатиях к врагу. Истинные причины неприязни, конечно, крылись в другом: кто-то хотел занять чужую должность, кто-то – избавиться от кредитора.

Духи наверняка имели в виду не только Мадрид, но и области, где правили франкисты. Беременная Хуана Капдевьелье, одинокий Лорка, тысячи расстрелянных севильцев. Однако тетя объявила, что ужас творится исключительно в Мадриде.

Спорить с тетей было глупо, ведь она могла просто послушать своих постояльцев, беженцев из других областей страны. Их лица были печальны, как печально было и лицо моей подруги Эстрельиты, с каждым днем все больше съеживавшейся внутри своего комбинезона, который и всегда-то на ней болтался. Она частенько заходила к нам, всегда с винтовкой за спиной. Однажды Эстрельита повела себя неожиданно: увидев меня, расплакалась и обняла. Так мы и стояли, пока я не увела ее в свою комнату. Под глазами у нее залегли темные круги, она походила на героиню грустного фильма.

– Когда началась война, я была готова убивать, ты ведь знаешь.

– Нет, не знаю, – растерянно пробормотала я.

– Если нужно что-то сделать, просто берешь и делаешь. На кону стояла свобода. Ради свободы и ради справедливости сделаешь что угодно, и если нужно убивать – ну, значит, убиваешь. Но одно дело – убить врага, у которого нет лица, и совсем другое – того, кто стоит перед тобой и смотрит в глаза. Понимаешь?

– Более или менее.

– Вчера вечером меня отвели в таверну, где собирались члены пятой колонны.

– А ты уверена, что пятая колонна существует? – Мне по-прежнему казалось, что это россказни, которыми франкисты пытаются посеять раздор между сторонниками республиканцев.

Сын хозяина таверны донес на посетителей, подслушав сомнительные разговоры. В день облавы во дворике, где подавали контрабандное спиртное, собралось семеро. Всех задержали, надели мешки на голову и вывели. Заодно изъяли бутылку ликера. Эстрельита ждала снаружи, сидела за рулем фургона. Пленные не сопротивлялись, всю дорогу они молчали. Конвоиры пустили по кругу экспроприированную бутылку, ликером было впору тараканов морить, но у него был вкус победы. Фургон остановился за пределами города, на берегу реки, задержанных вывели и велели опуститься на колени. Решили расстрелять одного на глазах у остальных, чтобы те, оказавшись в тюрьме, во всем признались. Эстрельите дали оружие и сказали, что сегодня ее очередь. Она хлебнула из бутылки, взяла пистолет, выбрала самого толстого и стала ждать, пока со всех снимут мешки. Когда Эстрельита увидела лицо толстяка, улыбка сошла с ее лица.

– Это был Манерная Толстуха, ты его помнишь, наш приятель из “Веселого кита”, сочинивший ту ахинею, что рассмешила Лорку.

Я вспомнила изящные жесты, столь неожиданные для толстяка, его обходительность. У этого ужаса было знакомое лицо.

– И что ты сделала?

– Парень, давший мне пистолет, сказал, что если я не хочу смотреть ему в глаза, то могу выстрелить в затылок, но я уже ничего не слышала. Мы узнали друг друга. Толстяк вздохнул и улыбнулся мне. Понимаешь? Ему как будто было все равно, что я его убью.

– И ты выстрелила?

– Да.

Мы молчали. Враг перестал быть абстракцией. Может, толстяк решил, что даже лучше, если его убьет знакомая рука, и потому улыбнулся. Сама эта идея показалась мне жуткой.

Остальных шестерых заставили вырыть яму и закопать убитого, а потом увезли в “чека”[105]. Наверняка позже их тоже расстреляли. Эстрельита притворилась, что ликер не пошел ей впрок, и попросила ее отпустить – мол, нужно отоспаться. Весь день шаталась по Мадриду, пока ноги не привели ее ко мне.

– С тобой все хорошо?

Было очевидно, что нет.

– Я ничего не чувствовала, в голове был туман. А когда тебя увидела, не выдержала.

– Что ты собираешься делать?

– Не знаю. Теперь у всех врагов есть лица.

Потом я часто вспоминала эти слова. Ненавидеть конкретного человека куда сложнее, чем безликого врага. Эстрельита перевелась в патруль, ходила по улицам во время обстрелов. Она не хотела больше участвовать в задержаниях. Вопросов ей никто задавать не стал.

Вражеская артиллерия обстреливала город со стороны парка Каса-де-Кампо, снаряды взрывались на проспекте Гран-Виа, не хватало рук, чтобы разбирать завалы.

– Я хочу искупить вину, спасая жизни, только вот сколько жизней перевесят одну смерть? Компенсирует ли каждый год, прожитый спасенным тобой человеком, каждый непрожитый год убитого? Или это зависит от того, как спасенный распорядится своей жизнью?

Эстрельита все глубже погружалась в тоску. Мои попытки напомнить ей, что она утратила дом, профессию, всю свою жизнь, какой она ее любила, ни к чему не привели. Я хотела показать, что она уже заплатила некоторую цену, но выходило неубедительно, я ведь никого не убивала. Я даже не могла представить себе обстоятельств, при которых могла бы убить, и это не позволяло помочь подруге, порой казавшейся мне совершенной незнакомкой – ненакрашенная, в грубом комбинезоне, с винтовкой.

На той же неделе погибли Буэнавентура Дуррути[106] и Хосе Антонио Примо де Ривера, и мне показалось, что это знак, хотя я и не понимала его смысл. Также я узнала, что Бланка Часель едет в Валенсию с очередным транспортом. По счастью, я уже упаковала в ящики все книги из дворца Лириа и отдала карточки Краснорукому Вождю.

– Лучше зови меня просто Краснорукой, слово “вождь” мне не очень нравится[107], – пошутила Бланка, увидев, что я изменилась в лице при вести о ее отъезде.

Я совсем пала духом, но она обещала писать. Она не допустит, чтобы наш Праздный Человек заскучал.

– Тебя увозят в Валенсию, словно произведение искусства.

– Мало кому можно доверить нашу работу, ты же знаешь.

Она была права. Ответственных за первые отправленные партии ценностей обвинили в некомпетентности. Одни контейнеры были плохо закрыты, другие из-за размеров не могли проехать по мостам и в тоннелях, и на некоторых участках приходилось снимать их и нести на руках. Многие произведения оказались повреждены, часть можно было вообще не перевозить, поскольку они не представляли большой ценности. Марию Тересу Леон освободили от должности, сформировали новые подразделения. В Валенсии требовались эффективные работники вроде Бланки.

Мы знали, что коробки с книгами доставлены благополучно, но не знали точно, какие именно. Часть груза присоединилась к партии, не пройдя через наши руки. Произошло это после изъятия коллекции у Банка Испании, которым руководил элегантный человек с серыми глазами и отчетливым каталонским акцентом, никаких документов он не предъявил. Так его описала Бланка, и я сразу узнала Лунного Луча и задумалась, почему он не отправил книги в свое таинственное хранилище.

– Буду присылать тебе письма с бумажными гиацинтами и соловьями, найдешь в них все ответы, – пообещала Краснорукая.

Ожидалась долгая и тягостная осада, и университетский Ботанический сад, а также новую арену для боя быков засадили овощами и картошкой. По нашему рождественскому обеду – были даже яйца! – я могла заподозрить, что тетя Пака не так уж проста. Могла, но я была слишком занята другими мыслями.

– И что ты вечно сидишь дома, да еще с кислой миной? – говорила тетя. – Тебе следует развлекаться. Раньше ты где-то носилась, а теперь плетешься из библиотеки прямо в пансион, как грешная душа.

Разве мы с тетей жили не в одном и том же городе? Разве она не боялась обстрелов? Я не обратила внимания ни на ее бодрое настроение, ни на рождественское меню, ни на частые визиты дам в черном, запиравшихся с ней в гадательной гостиной. Я даже не заметила, что дам на самом деле было всего две, что ни день одни и те же. Стоило одной из них появиться (они никогда не приходили вместе), как тетя начинала суетиться. Иногда она куда-то уходила с гостьей, не застегнув пальто, словно забыв о холоде, и вскоре возвращалась – с вязанкой дров или с дефицитными продуктами, иногда она приносила даже мясо, от которого не отказывался и наш домашний вегетарианец дон Фермин.

Кот Один тоже вносил свой вклад в домашнее хозяйство. На самом деле кот принадлежал хозяевам ближайшей таверны, которым еще удавалось добывать продукты и которые почти не кормили кота, чтобы он ловил мышей, – и все знали, где эти мыши потом оказывались. Когда я проходила мимо таверны, оттуда неслись умопомрачительные запахи жаркого. Как-то раз Один выскочил из таверны мне навстречу и стал тереться о ноги.

– Мамбру[108], отстань от сеньориты! – закричала хозяйка, выглянув на улицу.

Я улыбнулась, услышав кличку, погладила нашего общего кота и шепнула:

– Так вот кто вешает тебе на шею противный колокольчик.

Кот согласно замурлыкал. В ту же ночь у меня на кровати появилась морсилья[109]. Кот стащил ее в таверне и принес туда, где его не обижали. Ангустиас приготовила с морсильей рагу и отложила мисочку для Одина. С тех пор каждую неделю он приносил нам дары. До сих пор меня охватывает нежность, стоит представить, как этот удивительный кот тащит по улице две последние сосиски в связке. Да, рождественский обед в тот год удался на славу, хотя мы и жили в атмосфере надвигающейся катастрофы.

Вечером того дня, когда последние постояльцы-беженцы уехали в Валенсию, а Ангустиас несколько часов простояла в очередях за продуктами по карточкам, пожилые сеньоры были странно тихи. Я крикнула тете, что пришла, но ответа не последовало. Дон Фермин рассказал, что днем к нам заходили республиканские солдаты, после чего тетя заперлась у себя и уже невесть сколько совещается с духами.

Беспокойство передалось и мне. Карлоса не было, а кто еще мог заинтересовать ополченцев? Карлос. Его губы. Смех с легкой хрипотцой. Неожиданно нежная кожа. Ясные карие глаза. Руки, скользящие ночью по моему телу. День, когда мы вместе читали Лорку. День, когда он учил читать Ангустиас. И я поняла, что весь мой мир теперь сосредоточен вокруг Карлоса. Меня пронзила боль от невысказанных слов: “Я спасаюсь только твоей чистотой и твоей любовью и своей любовью к тебе”. Стиснув руки, я впервые за шесть лет решила нарушить тетушкино уединение.

Я постучала, затем повернула ручку двери. Было не заперто, и я вошла.

Удивительно, но за все эти годы я ни разу не бывала в тетушкиных покоях. Я оказалась в отдельной квартирке с гостиной, спальней и ванной комнатой. На полках стояли книги спиритистов, изображение святой Агаты и деревянная скульптура младенца Христа. На мраморном столике – бакелитовый телефон, записная книжка и парные пепельница и табакерка, которыми никто не пользовался. Над камином висел написанный маслом портрет дона Фортунато, он сидел в зеленом кресле. Было ясно, что тетя собрала тут все, чем дорожила, создав своеобразный мавзолей своему супружеству. Когда я открыла дверь, она вышла из спальни, отряхивая безупречно чистую юбку.

– Милая, я тебя не ждала. Хочешь рюмочку аниса?

Я села, чтобы скрыть дрожь в коленях при мысли, что, возможно, она хочет отвлечь меня, прежде чем сообщить печальную новость о Карлосе. Тетя достала бутылку и две рюмки из бара в форме звездного глобуса. Когда я пригубила анисовку, она наконец сказала:

– Мой сын погиб в Университетском городке, и я тут… грущу, что ли.

Она словно извинялась. А я испытала облегчение, что речь не о Карлосе, и сразу почувствовала себя виноватой.

– Конечно, тебе грустно. – Прозвучало так, будто я ее упрекаю.

– Наверное, надо все тебе рассказать, да? Что тут поделаешь. – Тетя печально вздохнула.

В браке со вдовым военным врачом у тети родился единственный сын, тот самый, которого она изредка упоминала в разговорах. Детей было двое, но вокруг шеи второго ребенка обвилась пуповина, и он появился на свет уже мертвый. С годами тетя уверила себя, что один ее сын удавил в утробе второго, чтобы избавиться от соперника.

– Так все и началось, – сказала она еле слышно. – Один румяный и живой, а второй бледный и мертвый.

Я спросила, не пыталась ли она установить контакт со вторым сыном, мертворожденным, и тетя, на мгновение оживившись, сказала, что я дурочка, ведь духи навсегда остаются теми же, что в момент смерти, поэтому младенец, не успевший издать ни звука, не мог ничего рассказать. Затем она снова сникла и будто рассыпалась, точно сигаретный пепел.

Малыш рос капризным и привередливым, тетя с мужем баловали его как могли. Давали все, что бы ни попросил, не устанавливая правил. Овдовев, тетя осталась один на один с маленьким чудовищем. Когда диктатору исполнилось шесть лет, в их дом, держась за руку матери, вошла Ангустиас.

Обе были бедно, но опрятно одеты, а все их пожитки умещались в корзине. Слуги – в то время в доме служило несколько человек – хотели их прогнать, но тетя решила проявить милосердие и велела пустить. Увидев Ангустиас, которой было лет восемь, она отправила ее играть со своим сыном, хотя сразу догадалась, отчего мать девочки пришла в этот дом. До женитьбы у дона Фортунато была любовница, которая забеременела как раз перед их свадьбой.

– На лицо малышка была точной копией моего покойного Фортунато, бедняжка.

Я внимательнее взглянула на портрет над камином и узнала грубоватые черты Ангустиас, твердую линию челюсти и кустистые брови. Сходство и правда было несомненным.

Тетя Пака выслушала историю гостьи. Та постучалась в ее дверь, лишь когда лишилась всех надежд. Она не знала, что Фортунато уже год как умер. Тетя решила нанять ее, а взамен потребовала хранить всю историю в тайне. Вскоре Ангустиас тоже стала прислуживать в доме. Глядя на девочку, тетя Пака поначалу испытывала смесь ревности и грусти, но постепенно привязалась к ней.

Годы шли, мой кузен взрослел, а состояние тети Паки таяло, поскольку он сорил деньгами без счету. Тетя была вынуждена отказаться от прислуги, в доме остались только Ангустиас и ее мать. Вскоре пришлось продать особняк в Барселоне и задуматься, что дальше. В ту же зиму мать Ангустиас умерла, а девушка переехала с тетей Пакой в Мадрид и стала работать в пансионе.

– Однажды я проснулась от грохота. Дом тогда уже опустел, и малейший звук разносился эхом повсюду. Вооружившись на кухне сковородкой, я стала обходить комнаты. Сына в его спальне не было, и я с ужасом поняла, что шум доносится из комнаты слуг.

Тетя всегда боялась, что ее сын и Ангустиас, не зная о своем родстве, заведут интрижку, но ее взору открылось зрелище пострашнее: ее сын душил Ангустиас. Та отбивалась, роняя все подряд. Мой кузен твердил: “Ничего не получишь, все мое”.

Тетушка глотнула анисовки, и я испугалась, что больше она ничего не расскажет.

– И что ты сделала?

– А что я могла сделать? – Она покривилась и пожала плечами. – Перекрестилась, вошла и охаживала сына сковородкой, пока он не отпустил Ангустиас.

Когда тетя сказала, что они переезжают в Мадрид, сын объявил, что остается в Барселоне, и потребовал денег – чтобы творить всякие бесчинства, как предполагала тетя, и не без оснований, поскольку его уже пару раз арестовывали. Тетя больше не желала его видеть.

– Когда я умру, все достанется Ангустиас. Она дочь Фортунато, тем более что второго наследника теперь нет.

Недавно кузена выпустили из тюрьмы и отправили защищать Мадрид. Подробности тетушке поведал дух покойного мужа, который упрекал ее за чрезмерную строгость к сыну.

– Я ответила, что женщины привыкли помогать друг другу. Пусть мы сплетницы, и критиканши, и все что хочешь, но если мы видим, что одна из нас в беде, даже если минуту назад мы о ней сплетничали, мы тотчас бросимся помогать. Если бы мужчин связывали схожие отношения, то все войны давно бы закончились. В ту ночь я чуть не убила собственного сына из-за Ангустиас. Ну или отчасти из-за Ангустиас, а отчасти от злости, что я породила такое чудовище, какая разница.

Я взяла тетю за руку:

– Тебе очень плохо?

Она пожала плечами, закатила глаза, чтобы не расплакаться, и ответила:

– Все бесчинства, что он творил, словно и на моей совести.

Карлос вернулся за полночь. В постели я рассказала ему тайну Ангустиас. Он выслушал, но никак эту историю не прокомментировал.

– Женщины – создания невероятные, – только и сказал он.

– Наверное, в нас тот же инстинкт защитника, что и у кошек, – ответила я.

Карлос улыбнулся. В его глазах еще не отражалась война.