Невидимая библиотека

Глава 14 Испуганные лица и оленьи глаза

Январь 1937 года

Здание Национальной библиотеки давало приют всем государственным учреждениям, пострадавшим от обстрелов и бомбардировок, и дошло до того, что когда была разрушена тюрьма Национальной гвардии, заключенных устроили в главном читальном зале, а охранники заняли служебные помещения Археологического музея. Антонио Родригес-Моньино из Комитета по охране культурного достояния вдумчиво руководил нашей работой, создав команду из лучших специалистов, еще остававшихся в Мадриде, хотя кое-кто припоминал ему историю с изъятием золотых монет из Археологического музея и говорил, что назначить его в библиотеку все равно что пустить козла в огород.

Если бы на библиотеку упала еще одна бомба, вероятно, она застигла бы нас за оформлением каталожных карточек. Убежденность, что мы делаем важное дело, каждое утро поднимала меня из постели и вела в библиотеку – наперекор страху. Я полагала, что без наших усилий будущее страны окажется в опасности, кто бы ни победил, потому что будет утрачено ее прошлое, история, память.

Провизии в городе становилось все меньше, голод ощущался все сильнее. Если прежде мы не интересовались профсоюзами, то теперь вступали в них, потому что членство в профсоюзе давало некоторые привилегии при распределении продовольственных карточек. Из солидарности с Эстрельитой я вступила в Национальную конфедерацию труда. Луиса рассказала, что, помимо анархистов, в этот профсоюз вступают все несогласные с правительством, потому что там никто не интересуется ничьим прошлым.

Американцы наложили эмбарго на поставки оружия Республике. Самым заметным следствием этого было то, что в кинотеатрах перестали показывать голливудские фильмы. Им на смену пришли советские киноленты, поставлявшиеся в Мадрид из Валенсии вместе с апельсинами и лимонами – единственными продуктами, дефицита которых не наблюдалось. Для многих кино стало способом отвлечься от своих бед, но я всегда ходила в кинотеатр одна. На Эстрельиту я не могла рассчитывать, она целыми днями либо патрулировала улицы, либо разбирала завалы после бомбежек. На Карлоса тоже нет – он пропадал в госпитале. Дон Фермин покидал пансион только во время обстрелов – чтобы спуститься в убежище. Ангустиас все свое время посвящала военной экономике нашего хозяйства.

По дороге в кинотеатр я проходила мимо хорошо знакомых мне магазинов, хозяевам запрещали их закрывать, несмотря на то что продавать там было нечего и все полки занимали апельсины да рулоны залежавшихся тканей.

Иногда фильм прерывался звуками сирен, и мы покидали зал, хотя налеты и обстрелы по сравнению с предыдущим годом стали реже. Однажды я столкнулась в дверях с Эстрельитой, указывающей зрителям путь в бомбоубежище. Я помогла ей вывести из соседнего здания многодетную семью – подхватила на руки кудрявую девочку, прижала к груди и побежала туда, куда указала Эстрельита.

Именно тогда я впервые в жизни ощутила желание быть матерью. Матерью малыша с глазами Карлоса.

Станция метро, где мы укрывались, находилась совсем рядом, но по пути я успела подумать: отчего я не беременею? Потому что нездорова или потому что мудрая природа не дает привести в мир ребенка в столь жестокое время?

В убежище я поделилась этой мыслью с Эстрельитой, и больше всего ее удивило то, что я сплю с Карлосом. Выслушав, она прочла мне лекцию о противозачаточных средствах.

– Сейчас не время рожать, – резюмировала подруга. – Что ждет ребенка? Беды и нищета.

– Откуда ты знаешь про такие вещи?

– В моей профессии успеха добиваются только те, кто не может иметь детей, потому что стоит забеременеть – и артистической карьере конец. Многие делают аборт, а в итоге платят за него жизнью, так что в нашей среде весьма популярны все эти маленькие хитрости. Когда я работала в кабаре “Лидо”, то знавала французских, немецких и польских артисток, и каждая чему-нибудь да научила меня.

Раздался грохот, со стен отвалилось несколько облицовочных плиток. Ходили разговоры, что метро как убежище не слишком надежно и мощная бомба пробьет до самой платформы, но мы старались не обращать на это внимания. Кудрявая девочка заплакала первой, остальные дети вслед за ней. Десятки перепуганных малышей затыкали уши. У меня сердце сжималось от их слез.

Эстрельита состроила жизнерадостную гримаску, вмиг стершую с ее лица усталость, страх и даже несколько прожитых лет, села рядом с девочкой и принялась петь “Цветочницу”.

Даже голос ее зазвучал иначе, куда только подевались резкость и пронзительность? Голос неожиданно обрел бархатность и проникновенность. Дети успокоились, а их матери начали подпевать, отстукивая ладонями ритм. Эстрельита сотворила настоящее волшебство, и с каждым словом, с каждым куплетом испуг в глазах вытеснялся надеждой, голоса звучали тверже, а грохот рушащегося над нашими головами Мадрида превращался в звон бокалов, раскаты хохота и шорох перьев. С потолка сыпалась уже не пыль, а эстрадный туман – иллюминация счастливых времен. Эстрельита пела одну песню за другой, люди подпевали, хлопали, улыбались. Моя подруга перенесла их в иную, прекрасную, жизнь.

Как только грохот стих, а пение смолкло, чары рассеялись. В глазах у людей стояли слезы. Все смотрели на Эстрельиту. Она снова была прежней Эстрельитой – юной красоткой, что гипнотизировала мужчин искрометными куплетами, вот только теперь она использовала свою власть над людьми, чтобы вернуть им надежду. Легкомыслие и беспечность ее песенок оказались сильнее страха. Я хотела сказать Эстрельите, что для искупления грехов ей не надо спасать жизни, потому что ее песни спасают души, что она должна петь и дарить людям радость.

– Когда ты пела, я будто очнулась от долгого и тяжелого сна, – сказала я. – Глупости, да?

– Ничего подобного. По-моему, это самое разумное, что ты сказала за все время нашего знакомства.

Возвращаясь в пансион, я вспомнила, что не сказала Эстрельите о том, что вступила в Национальную конфедерацию труда. Решила, что скажу при следующей встрече и заодно попрошу спеть что-нибудь для меня одной. Какую-нибудь песенку, где не будет ни слова ни о войне, ни о политике, ни о разочарованиях. Что-нибудь сочиненное специально для того, чтобы сохранить мечту в мире, лежащем в руинах.

После отъезда Бланки новые приключения Праздного Человека приходили мне по почте. Время от времени я получала конверт, в котором лежала бумажная зверюшка, иногда такая красивая, что жаль было разворачивать и читать. Так я узнала о происходящем в Валенсии, и хотя многие новости уже обсуждались в коридорах библиотеки, я предпочитала дожидаться, пока их расскажет Бланка устами Праздного Человека.

Ценные книги складировались в левой из парных башен Серранос[110], их выбрали за прочность и дополнительно укрепили бетоном и мешками с песком. Ужас породил изобретательность, и инженеры рассчитали защиту от новых немецких орудий, использовавшихся франкистами. Когда Бланка писала, что Праздный Человек мечтает построить замок внутри своего замка, она имела в виду железобетонный свод, поддерживающий старинные готические своды башен; если она уверяла, что Праздный Человек мешку золота предпочитает мешок песка, она говорила об укреплениях. У этого своеобразного повествовательного метода были свои недостатки, и я долго не могла понять, зачем Праздный Человек копит рисовую шелуху, пока не узнала, что ее используют для амортизации возможных ударов. В ответных письмах, сложенных корабликом и помещенных в голубые конверты, я сообщала, что Праздный Человек курирует волшебную библиотеку, объемлющую все другие, и так Бланка узнавала о моих занятиях и обещала бережно хранить каталожные карточки с символом рассвета. Мой Праздный Человек боялся только одного: что волшебная библиотека поглотит его самого.

В истории о Праздном Человеке неизбежно проникали мои собственные переживания: огромная библиотека, создаваемая из экспроприированных библиотек, и правда грозила поглотить нас. Я черпала силы только в интересе, какой во мне пробуждали иллюстрированные кодексы и сладковатый запах старой бумаги. Я скучала по нашим с Вевой фантазиям первых дней работы в библиотеке и иногда, помогая перетаскивать коробки, возрождала их в одиночестве. Новые условия работы помогали воображению, хотя мы уже не искали сокровища, а пытались их спасти.

До тех пор самые ценные книги из Национальной библиотеки, Ботанического сада или Академии истории лежали практически на одном месте, а мы разбирали коробки с томами из конфискованных собраний – например, из библиотеки монастыря Эскориал[111]. Но с приходом Моньино началась транспортировка таких книг, как первое издание “Дон Кихота” или Библия Гутенберга, хранившихся в сейфе, ключ от которого был только у Наварро Томаса, так что в Валенсию они поехали прямо в нем. Даже те, кто противился эвакуации, участвовали в ней, пусть и жалуясь на бессмысленность этой работы, ведь франкисты вот-вот войдут в столицу. В начале 1937 года уже почти все были уверены, что Мадрид падет. Но все больше книг оказывалось в безопасности.

Мы работали в Мадриде, коллеги – в Валенсии, а самые ценные наши книги путешествовали из одного города в другой опаснейшими путями. Оставалось только надеяться, что ни одна часть механизма не подведет и в конце концов часы покажут правильное время – тот час, когда наша история будет спасена.

– А что, если Испания так и останется поделенной на две части и мы сейчас распределяем культурные ценности между ними? – тихонько сказала однажды Исабель Ниньо.

– Какие глупости, – ответила Луиса Куэста.

И хотя меня несколько успокоил резкий ответ Луисы, но сама идея разделенной истории, где у каждой стороны своя версия прошлого, напугала.

Себастьян встретил меня возле работы. Увидев его у ограды, я улыбнулась, подумав, что он словно мой ухажер. Бывший ученик-полиграфист казался живым напоминанием о другом, беззаботном, времени, когда мужчина поджидал женщину с письмом в руке – любовным, конечно. Но письмо было не любовное и не от него, а от Лунного Луча.

– Я не хотел приезжать, но Лунный Луч сказал, что письмо важное. – Себастьян чуть покраснел. – Заодно решил одеться, как уже тысячу лет не одевался. Похож на жениха, наверное.

– Я тоже так подумала. Ты и в самом деле принарядился.

Болтающийся костюм лишь подчеркивал, насколько его владелец исхудал. Возможно, Себастьян был именно в нем в тот вечер, когда мы с Вевой умоляли его помочь Невидимой библиотеке после пожара в типографии, но теперь пиджак и брюки стали будто на три размера больше.

Я распечатала конверт. Лунный Луч писал, что потратил немало усилий, чтобы выяснить, была ли тетя убита в ходе кровавой расправы, учиненной генералом Кейпо де Льяно[112] после захвата Севильи, или ей удалось бежать. Меня задело, что Лунный Луч мог такое подумать про Лолиту: она не из тех, кто спасается бегством, это-то меня и беспокоило. В то же время она должна была уже родить, а ради детей люди способны на неожиданные поступки.

Не найдя следов Лолиты в Севилье, Лунный Луч принялся искать по всей Андалусии. В Уэльве одна знакомая рассказала ему, что какая-то учительница с младенцем на руках перешла португальскую границу, дав в качестве взятки кольцо с гранатом в модернистской оправе. Лунный Луч вспомнил, что я носила такое же, когда мы познакомились, и попросил знакомую описать учительницу. Смуглая брюнетка с большими выразительными глазами, которую все называли каким-то смешным уменьшительным именем, приехала из Севильи, но говорила без андалусского акцента. Какие еще нужны доказательства! Душа моя успокаивалась, но я читала дальше.

Под конец он посвятил несколько строк Веве, которая, судя по всему, снова отказалась от задания Невидимой библиотеки. Тон письма сделался сухим, будто Лунный Луч испытывал такую неприязнь к моей подруге, что все связанное с ней превратилось в неприятную формальность, от которой просто надо отделаться.

Граф-Герцог тоже употребил это странное выражение, “при деле”, – удивительно, но два столь непохожих человека в этом сошлись. К этому времени я уже знала, что никакое счастье не бывает ни полным, ни долгим, и радость за Лолиту скоро сменилась беспокойством за Веву.

Я поблагодарила Себастьяна и направилась в пансион.

Меня мучил голод, и я знала, что скромный ужин не утолит его, но хотя бы я смогу утолить свой голод по Карлосу. Иногда я весь день думала только о нем, о его теле: регистрирую конфискованную коллекцию и вижу Карлоса, принимаю частное собрание и вижу Карлоса, погружаюсь в документы на транспортировку, заполняю формуляры в трех экземплярах, сверяю карточки – перед глазами Карлос. Я ощущала запах его тела, гладкость смуглой кожи, даже солоноватый привкус во рту.

Тело Карлоса, его поцелуи возвращали меня к жизни. А мне необходимо было чувствовать себя живой, желанной, красивой, видимой. Мне необходимо было знать, что я – это не только руки, заполняющие карточки, туфли без каблука и все заметнее обвисавший комбинезон. Мне необходимо было ощущать свое тело, которое теперь даже пахло иначе, – сознавать, что я жива. Думаю, Карлос ощущал нечто похожее, только глаза ему застили не буквы, а кровь.

Обычно Карлос не закрывал свою дверь, чтобы Ангустиас не слышала, как я стучу. Стоило мне появиться на пороге, он устремлял на меня столь пристальный взгляд, что мне становилось не по себе, он видел меня насквозь. Мы никогда не начинали с разговоров, дела плоти были более срочными. Однако в ту ночь, прежде чем поцеловать меня, он произнес мое имя голосом, какого я раньше не слышала.

– Тина…

Я не дала ему говорить. Не хотела ничего слышать, не сейчас, потому что я чувствовала то же самое, что и он, и это чувство пугало так же, как бомбы, как осада Мадрида, как беспросветное будущее, как незнание, что с подругой. Я закрыла Карлосу рот поцелуем, чтобы после звука моего имени было только молчание, сдавленные стоны, утешение опустошения.

Наконец Карлос положил голову мне на грудь и заговорил:

– Некоторые подземные тоннели в Мадриде тянутся аж за Университетский городок, хотя сам я так далеко не забирался. Ополченцы понимают, что противник тоже может использовать эти ходы, и частично перекрыли их. В них хотят заложить взрывчатку. Однако все же я не думаю, что закрыты все ходы и выходы, это ведь огромный лабиринт. Я сейчас рисую план этих подземелий, – мрачная интонация сменилась оживлением, с каким ребенок показывает новую игрушку, – но только урывками, так что не знаю, закончу ли. Хочу понять, какие есть пути для эвакуации раненых, это ты навела меня на мысль.

Я уже и не помнила, что говорила что-то подобное.

Обычно голос Карлоса убаюкивал, но в ту ночь я, наоборот, так разволновалась, что потом не могла заснуть.

– Разве не удивительно, что самые интересные идеи рождаются в самые отчаянные моменты? Например, когда солдаты закрывают бреши книгами, – сказал вдруг Карлос, словно вспомнив нечто забавное. – Первыми интербригадовцы догадались: они пробили слишком большие бойницы в стенах факультета философии и филологии и решили закрыть их книгами. По их подсчетам, трехсот страниц достаточно, чтобы спасти человеку жизнь.

– Где они их берут? – спросила я.

– В библиотеке факультета. Ты разве не там училась?

Моя любимая библиотека, которую мы спасли от Графа-Герцога, пошла на стройматериалы.

– Что с тобой? – Карлос обеспокоенно нащупал мой пульс. – У тебя сердце прямо колотится.

– И никто ничего не делает? – наконец выдавила я.

– Ты о чем?

– Чтобы спасти книги!

– Так это же книги спасают жизни! – воскликнул он, ничего не понимая.

– Мне надо идти.

Я встала и натянула ночную рубашку. Карлос что-то говорил, но я уже не слышала. В то мгновение мне казалось, что я делю постель с представителем другого вида. Дон Херманико и дон Фермин высунулись из своих комнат, вместо приветствия я фыркнула, влетела в свою комнату и заперлась. Мне было плевать, что они подумают. В ярости я разом перечеркнула все предосторожности, которые мы с Карлосом предпринимали долгие месяцы, дабы сохранить наши отношения в тайне. В комнате меня дожидался Один. Едва я рухнула на кровать, как он тут же пристроился рядом.

Потом Карлос рассказывал, что стучался ко мне, но не получил ответа. От расстройства я словно оглохла.

Жалобами ничего не изменишь. Библиотека, в создании которой я когда-то участвовала, была в опасности, и нужно было ее спасать. Следующая смена у меня была после обеда, так что я решила как угодно, хоть пешком, добраться до Университетского городка, несмотря на сообщения, что в окрестностях Монклоа снаряды падают каждые две минуты. Мне повезло, меня подобрал грузовик с солдатами, направлявшийся туда же. Ополченцы распевали песни, словно ехали на праздник. За рулем сидела белокурая девушка, предложившая мне пистолет. Я отказалась.

Образ конца света, запечатленный в одном вечном мгновении: холод и запахи. Холодными были людские взгляды, холод пробирал тела под грязной одеждой, холод проникал во рты, издававшие злобные или испуганные крики. Люди врут, называя битвы жаркими. Битвы – ледяные, они порождения того ада из льда, каким я представляла его себе в юности. Смерть – белая. Я ехала в грузовике, а мир вокруг дрожал, распадался, песни ополченцев смолкли. Во рту у меня пересохло, я стиснула руки так, что свело пальцы. Я старалась не поддаваться страху, но ничего не могла поделать с холодом, бежавшим по спине, точно мерзкое насекомое. Я съежилась, чтобы прогнать его, но безуспешно.

От витража в факультетском вестибюле остались одни осколки. Фасад здания местами словно оплавился, стены усеяли выбоины от пуль. Картина напоминала мой давний ночной кошмар. Голова у меня закружилась. Тот сон предвещал даже не войну, а день, когда я приеду в Университетский городок, чтобы спасти книги из библиотеки.

Внутри факультет выглядел как казарма. Солдаты-республиканцы ходили по коридорам с угрюмыми лицами, дремали или читали в аудиториях, наиболее безопасных во время обстрела. Парты пустили на дрова. Имелся импровизированный госпиталь, где лежали нетранспортабельные раненые. Там я впервые увидела Фернанду Якобсен – высокую женщину в длинной юбке в шотландскую клетку, с волосами невообразимого цвета. Она легонько похлопала меня по плечу, и я поняла, что она ко мне обращается.

– Ты кого-то ищешь?

Вся моя решимость испарилась. Сумрачный холод окутал все вокруг, обрывки видений из давнего сна окончательно парализовали меня. Фернанда повторила вопрос.

– Карлоса… – пробормотала я. – Врача.

– Он на операции.

Не знаю, почему я назвала имя Карлоса. Я искала не его, а библиотеку, но ноги увели меня в противоположном направлении.

– Этот все.

Я услышала голос Карлоса, прежде чем он вошел в двери, стягивая окровавленный халат. Мой взгляд провалился в пустоту, из которой он вынырнул. Там лежал человек голубого цвета. Медсестра закрыла ему глаза, но я успела их увидеть – белые, словно уходящие на дно скованного льдом озера. Тот же холод стоял в глазах Карлоса, и я отступила на шаг. Но он тут же узнал меня, и все вокруг потеплело. Я снова смотрела в его оленьи глаза, видела его ясный, почти детский взгляд.

– Что ты здесь делаешь?

Вопрос был риторический, он прекрасно знал, что я тут делаю.

– Пришла узнать, могу ли чем-то помочь, но заблудилась. Тут все очень изменилось.

– Ты в библиотеку?

– Да.

– Я провожу.

Я попрощалась с Фернандой, и мы с Карлосом молча зашагали рядом. Я взяла его за руку.

– Я жалею о том, что наговорил тебе вчера, – сказал он. – Я должен был сообразить, что я спасаю людей, а ты книги, и это правильно. Кто-то должен заниматься людьми, а кто-то книгами.

– Просто тебе нужно было это понять, – ответила я.

– Позволь тебя кое с кем познакомить. Ты пока осмотрись в библиотеке, а я мигом.

Он удалился пружинистым шагом, и казалось невероятным, что несколько минут назад под его руками умер человек. В это мгновение я впервые осознала, что именно Карлос – мое будущее, и это так же очевидно, как и то, что он – мое настоящее. Он был ошеломляюще живым посреди хаоса.

Войдя я библиотеку, я словно перенеслась во времени, на дворе снова был 1933 год, единственная угроза – Граф-Герцог, похищающий книги. Очнувшись, я поняла, что гляжу на разоренные полки, не видя их. Перед моим внутренним взором их заполняли книги, как во времена Вевы и Хуаны. Во времена молодого человека, похожего на крота, и Карменситы Вильяканьяс. Во времена “Книги Антихриста”.

С тех пор как начался кошмар, я часто вспоминала связанную с этой книгой мрачную легенду, вспоминала, как Хуана раскрыла том и предупредила, что всякий раз, как кто-то читает его, происходит несчастье, вспоминала гравюру с дьяволом, жгущим книги. Замирая от страха, я направилась в хранилище. Я мечтала, чтобы проклятая книга исчезла навсегда вместе со своей ужасной легендой, и в то же время при одной мысли о том, что ее нет на месте, мне становилось дурно. Лучше бы ее вообще никогда не было, но уж если она существует, ее нужно сохранить.

Хранилище тоже разорили, но “Книгу Антихриста” я нашла сразу, потому что знала, где искать. Она уцелела. Я вздохнула с облегчением. И только тут поняла, что, доставая утром корзину и собирая газеты, чтобы обернуть самые ветхие тома, я готовилась прежде всего к встрече именно с этой книгой, которую так ненавидела. Обвинять в войне книгу глупо, но утешительно. Я с горечью вспоминала, что изначально ее спасли члены Невидимой библиотеки и поместили в потайную комнату за фальшивой стеной, устроенную, быть может, самим Луисом Канделасом, потом мы случайно нашли ее. Наверняка у Луиса Канделаса были причины беречь эту книгу. А значит, и я должна сделать это. Бросив ее на произвол судьбы, я уподобилась бы тем, кто запрещает, сжигает и уничтожает книги и памятники культуры, желая представить историю в выгодном для себя свете.

Я завернула “Книгу Антихриста” в газету, положила в корзину и принялась обследовать полки – не уцелело ли еще что-нибудь ценное. За спиной раздались шаги. Я обернулась, уверенная, что это Карлос. Не знаю, кто удивился больше, я или вошедший, – кажется, он все же больше. Мы молча смотрели друг на друга. Я пыталась понять, узнал ли он меня. Его я, разумеется, узнала – блондин, заходивший в бар Чикоте вместе с Графом-Герцогом. Сейчас он был с фотоаппаратом, в толстом пальто и смотрел так, будто я застигла его на месте преступления. Увидев у него в руках две книги, я забыла страх.

– Воруешь?

– Да, – признал он и отступил.

Несмотря на высокий рост и крепкое сложение, он выглядел очень юным, почти мальчишкой. Светлые, едва ли не белые волосы, ресницы словно кристаллики льда, стального цвета глаза, нежная кожа – сын снежного короля.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать пять.

Ровесник. Вряд ли он врет. Но чем больше я всматривалась в его лицо, тем больше видела детского. Он безропотно протянул мне книги, когда я захотела взглянуть на них. Первые издания, но не особо ценные. Я думала только о том, как увести его из хранилища, так что вернула ему книги. Он улыбнулся. “Ты еще поймешь, во что ввязался, – подумала я, – особенно если за тобой стоит Граф-Герцог”.

Чтобы выяснить это, я решила притвориться, что тоже пришла по его поручению.

– Из всех, кто с ним работает, я его любимица, – весело сказала я.

– Я думал, он ни с кем не работает, просто дает заказы время от времени.

Испанский у парня был неплохой, хотя и с акцентом.

– Но эти заказы он поручает одним и тем же людям.

Я сказала это так, словно с детства ворую книги для Графа-Герцога. Парень поверил. До тех пор я думала, что подражаю Веве, когда вру, но оказалось, что нет, в определенных обстоятельствах вранье давалось безо всяких усилий. Пятясь, книжный вор объяснял: с Графом-Герцогом они обычно говорят по-польски, сам он фоторепортер, решил поехать в Испанию, увидев снимки Роберта Капы.

Он производил приятное впечатление и, казалось, был даже рад встрече. Может, Граф-Герцог запретил ему распространяться о делах и фотограф расслабился, поверив моей лжи, что мы с ним коллеги. Я спросила, публикует ли он свои фотографии в Польше, он рассмеялся. Его снимки продаются по всему миру через парижское агентство. Заодно он помогает Графу-Герцогу.

– Он узнал, что я собираюсь сюда, чтобы сделать фоторепортаж, и поручил прихватить кое-что.

В мятом и грязном списке, который он достал из кармана пальто, значилась, кроме прочего, “Книга Антихриста”. Испытывая приступ абсурдного самодовольства, я сказала, что ее можно вычеркнуть.

– Скажи, что ее забрала сеньорита Вальехо.

Парень кивнул и убрал список. Потом рассказал, что вывозит книги в коробках с пленкой. Граф-Герцог платит сотруднику новостного агентства, который достает книги из посылок и пересылает по нужным адресам, новым владельцам или в аукционные дома.

– И как ему удалось соблазнить тебя?

– Он приятный человек, – пожал плечами блондин.

Граф-Герцог умел очаровывать. К обаянию прилагались деньги, хороший ужин – кто тут устоит. Многие помогли бы ему и бесплатно. Польский фотограф работал с ним за комиссионные. В Испанию он приехал вместе с соотечественниками-добровольцами, вступившими в интербригады. Он достал из сумки фото – компания красивых светловолосых парней.

– Многих уже нет. Так странно, что тут они улыбаются.

Мне стало жаль этого северного великана, такого живого среди всех этих смертей, слишком тепло одетого, чтобы холод войны не добрался до него.

Послышались шаги, а затем и голос Карлоса, звавшего меня.

– Спрячь книги и уходи, – велела я поляку. – И хватит воровать для этого мошенника, у тебя плохо получается.

Он растерянно уставился на меня, но не успел ничего ответить, потому что в хранилище вошел Карлос с каким-то человеком.

– Я пошел. Да здравствует Республика! – сказал фотограф.

– Да здравствует Республика, – удивленно отозвался Карлос.

Мне стало смешно. Спутник Карлоса объяснил, что это иностранный фотограф. Карлос пожал плечами и представил незнакомца:

– Луис Анхель Лопес Кастро, но все называют его Книжным Ангелом.

Тот энергично пожал мне руку и улыбнулся:

– Люди обожают преувеличивать.

– Он многое мне разъяснил, – добавил Карлос загадочно.

Карлосу пора было возвращаться в госпиталь, и я осталась наедине с Анхелем, который мне понравился с первого взгляда. С удивлением я смотрела, как он зажигает старую масляную лампу, принесенную, по его словам, из дома, где она много лет стояла без дела.

– Постоянно отключают электричество. Наверное, как и везде, но в городе есть электрогенераторы в метро. Сюда не всегда доходит.

Он рассказал, что пятнадцать лет проработал университетским смотрителем. Я наверняка встречала его в коридорах, но запомнила таким, каким увидела в тот день, – запыленная одежда и жест, приглашающий осмотреть потаенные уголки разрушенного факультета. Я подхватила свою корзину с “Книгой Антихриста” и последовала за этим человеком и исходящим от него сиянием.

– Я всегда любил книги. Доктор говорит, ты их обожаешь. (Карлос говорил обо мне, вот это да.) Я сотрудничаю с народными библиотеками, ну, ты знаешь. (Да, я знала, это было такое место, куда направлялись некоторые экземпляры из конфискованных собраний.) На самом деле я всегда хотел быть библиотекарем.

Он рассказал, что когда защитники Университетского городка стали закрывать бойницы книгами, у него сердце разрывалось. На его глазах растаскивали нашу прекрасную библиотеку, забирали самые толстые книги, не обращая внимания на их ценность.

– Мне сказали, что я могу заменить книги на мешки с песком, если их подвезут, но сколько я ни прошу, присылают слишком мало.

Я представила, как Анхель закрывает окна мешками с песком, а снаружи грохочут выстрелы, и даже позавидовала. Вот кто настоящий страж книг! Его мечта исполнилась, он уже стал библиотекарем.

Затем он переключился на мародеров. Граф-Герцог был не единственным, кто воровал книги, таких хватало, украденные книги продавали на улице, как яблоки или каштаны до войны. Я не сразу поняла, что Анхель просит меня о помощи. Вероятно, Карлос говорил, что я работаю в Национальной библиотеке, и, наверное, Анхель подумал, что я могу помочь. Но как именно?

Все прояснилось, когда он открыл дверь в один из дальних залов и поднял лампу, чтобы лучше было видно. На расстеленных на полу шторах он аккуратно разложил по темам десятки книг. Многие были сильно повреждены огнем или водой. Но стоило мне увидеть такие сокровища, как Библия на иврите XIII века или “Fasciculus temporum”[113], как меня захлестнул энтузиазм.

– Ума не приложу, что с ними делать, – признался Анхель. – Многим изданиям нужна профессиональная помощь, в некоторых засели пули.

Он сказал это так, словно речь шла о раненых и умирающих, которые ждут хирурга, а не реставратора, словно это не книги, а люди, беженцы – женщины с детьми, которые прячутся от ужасов войны в темном подвале и надеются на чудо.

Книжный Ангел сумел донести до Карлоса мысль о важности сохранения книг, потому что, в отличие от меня, мог показать это наглядно. В Национальной библиотеке или в Археологическом музее Карлос видел, наверное, высоченные башни из неразобранных книг, чучела животных с блестящими глазами в ожидании упаковки и транспортировки, средневековые доспехи, расписные деревянные скульптуры Девы Марии, бесценные живописные холсты, сложенные в пуленепробиваемые ящики. Мои руки спасали памятники культуры от войны подобно тому, как его руки лечили солдат на фронте, но понял он это, только увидев, что простой смотритель готов ради книг рисковать жизнью. Анхель не был абстракцией. Глядя на него, Карлос понял и меня.

Франкисты распространяли слухи, что Комитет по охране похищает картины и книги и обменивает их на оружие, а те, кто с ним сотрудничает, – предатели и разорители родины. В качестве доказательства бессчетное количество раз пересказывалась история с рукописью “Песни о моем Сиде” и золотыми монетами из Археологического музея. Даже наш бывший директор Мигель Артигас нападал на нас, не стесняясь самых цветистых оборотов, и когда это дошло до некоторых коллег, они стали выступать против Луисы, в свое время отказавшейся разделить личную библиотеку нашего директора после изъятия.

– Тебя это не беспокоит? – спросила я.

– Милая, неужели ты еще не поняла, что никто нам не будет признателен за нашу работу? Если победят те, мы попадем в мародеры. Если наши – мы просто выполняли свой долг, не за что и благодарить. Если мы все сделали хорошо – так и должно быть, если плохо – нас обвинят в некомпетентности. Мы в ловушке, детка.

– Я имела в виду, не беспокоят ли тебя обвинения Артигаса в наш адрес и осуждение товарищей за то, что ты сохранила его библиотеку.

Луиса похлопала меня по руке:

– Боюсь, мы живем в эпоху огульного осуждения. – Она вздохнула. – Когда люди ни в чем не уверены, здравый смысл уступает место лозунгам. Меня критикуют за верность принципам, но нельзя разделять коллекции, пусть даже их владелец – фашист. Мне кажется, единственное, что мы можем сделать, – просто слушать свое сердце. Я в ладу со своей совестью. А вот некоторые из тех, кто меня публично обвиняет, на самом деле ничем не отличаются от того же Артигаса, потому и кричат так громко.