Невидимая библиотека

Глава 12 Мрачное предсказание

Сентябрь 1936 года

Мои надежды оказались слишком хрупкими и разлетелись вдребезги после разговора с Луисой Куэстой. С Луисой мы познакомилась в мой первый рабочий день, между нами сразу возникла симпатия. За год до того она написала для одного журнала статью о Марии Лехарраге, давшей мне рекомендации в “Лицеум”, и это стало нашей первой темой для разговоров. Луиса была из тех немногих сотрудников, кто замечал мое присутствие. Обычно, встречаясь взглядом с коллегами, я видела, что они силятся вспомнить, как меня зовут, и меня это устраивало. И только у Луисы был в глазах тот же блеск, что и у моей наставницы Хуаны Капдевьелье, какой я ее помнила. И как странно было услышать именно от Луисы, что глаза Хуаны погасли: ее убили в Галисии.

– Говорят, ее казнили. Ужас!

– Откуда ты знаешь? – пролепетала я.

– Ее должность появилась в списке вакансий, который мятежники опубликовали на занятых территориях. Какой ужас. И они называют это “казнить”, будто приговорили преступника, а не убили беременную женщину.

Я вспомнила запах мандаринов и день, когда Хуана, открыв “Книгу Антихриста”, рассказала о тяготеющем над инкунабулой проклятии. Узнав, что Хуана была беременна, я подумала о Лолите, о ее страстном желании стать матерью, и мне стало дурно.

– Ей не повезло влюбиться в человека, который занимал должность губернатора провинции и был республиканцем. Когда арестовали мужа, Хуана позвонила, чтобы справиться о нем, и доверчиво все о себе рассказала. Мужа к тому моменту уже расстреляли, а потом пришли за ней. Наши хоть женщин не расстреливают.

Хуану похоронили в общей могиле. Годы спустя я узнала, что после войны мать нашла ее тело, чтобы похоронить достойно. Ей повезло. Больше, чем другим.

Луиса познакомилась с Хуаной в те времена, когда Лассо де ла Вега поручил ей упорядочить университетские библиотеки. Я задумалась, знал ли он о произошедшем, ведь он перешел на сторону мятежников.

– Давно это случилось? – выдавила я еле слышно.

– Сразу после мятежа, летом. – Луиса вздохнула. – Ей было тридцать пять.

Горе и ненависть разрушили наш мир за пару месяцев, но было не время предаваться скорби, надо было найти силы, как нашла бы их в себе Хуана. Печальная новость опоздала на месяцы, и пусть боль от того меньше не становилась, нужно отложить ее до тех времен, когда все кончится. Тогда мне казалось, что все закончится скоро. Но ужасы только начинались.

В Королевском монастыре босоножек[100] разместили архив, за который отвечала Бланка Часель, сестра писательницы Росы Часель. Коллеги говорили, что с ее приходом стало лучше. Сначала меня задело, что во главе архива поставили человека без специального образования, но Бланка оказалась очень дельной. От нее я и узнала о смерти Лорки.

Ходил слух, что мятежники убили его и закопали в братской могиле. Бланка рассказала эту историю приятельнице, которая подняла было руку, чтобы перекреститься, но сдержалась. Я думала, у меня сердце остановится, когда услышала:

– Говорят, Лорку схватили в доме семьи Росалес и расстреляли в ту же ночь. О его судьбе спрашивают иностранные писатели, но мятежники прикидываются идиотами, а в Гранаде говорят, что какие-то военные хвастаются, что дали ему кофе – так они называют расстрел. Страшно.

Голос у Бланки был возмущенный, но твердый и напоминал голоса взрослых актрис, которые прикидывались дерзкими девчонками в “Четырех сестрах”. В сумраке монастыря на память мне пришли стихи:

Легким не хватало воздуха, сердце ныло в груди. Мысли о смерти таились меж строк этого стихотворения, которое я прочитала в рукописи, полученной от самого Лорки. Теперь оно стало мрачным предсказанием. На несколько секунд я потеряла сознание. Следующее, что я помню, – пристальный взгляд темных и удивительных глаз Бланки Часель. Я лежала на полу на двух подушках. Придя в себя, я заплакала и не могла остановиться, но эти слезы вымыли тоску из моей груди. Бланка спросила, была ли я с ним знакома.

– С кем?

– С Лоркой. Мы говорили о нем, когда ты упала.

– Да, – прошептала я.

Бланка протянула руку и помогла мне встать. Затем сказала, что ей пора работать, и извинилась, что невольно расстроила меня. Она была младше меня, но выглядела как человек, проживший много жизней и не ведающий страха. Позже Луиса рассказала, что Бланка пришла как волонтер, сначала работала медсестрой, а затем стала архивариусом.

– Спасибо. Всегда лучше знать, чем строить домыслы.

До тех пор я была готова поклясться, что лучше наоборот, и верила, что Лунный Луч сумел переправить Лорку за границу. К середине месяца все уже знали, что Лорка убит, хотя появлявшиеся в прессе заметки ссылались на слухи, а версия произошедшего менялась в зависимости от источника. Хуану и Федерико убили в один и тот же день, они составляли части единого и прекрасного целого, которое теперь пытались разрушить. Федерико погиб, и Лунный Луч не мог спасти его, как спас “Перлимплина”. Когда речь шла о людях, Невидимая библиотека оказывалась бесполезной. Я пала духом, не было сил даже плакать. Вечерами я молча садилась на кровать. Когда Карлос спрашивал, что случилось, я отвечала, что жизнь обернулась сплошным разочарованием.

– Я видел такие глаза в больницах у людей, знавших, что им не выкарабкаться. Я боюсь, что не смогу вернуть тебя.

Вернуться мне помог не Карлос, а некто совершенно неожиданный. Однажды утром, когда я принесла в монастырь босоножек часть каталога, Бланка вручила мне листок бумаги, сложенный корабликом.

– Что это?

– Начало рассказа.

Я развернула кораблик и прочла: “Жил-был человек, который умел только ворожить да подкручивать усы…”

Я растерянно пожала плечами:

– И что мне с этим делать?

– Продолжить.

Она с улыбкой взглянула на меня. Раньше я видела такой лучистый взор только у Федерико. Больше Бланка ничего не сказала и вернулась к работе, но она добилась своего: в тот вечер, вместо того чтобы провалиться в пустоту, я пыталась представить себе приключения усатого мага. Перед тем как пойти к Карлосу, когда пожилые сеньоры уже заснули, я написала: “Но он не знал, что он последний праздный человек на земле и что подобно тому, как волки, отбившиеся от стаи, погибают зимой, вся его беззаботная жизнь вот-вот закончится”.

Так начались приключения Праздного Человека, длившиеся всю войну и связанные с попыткой спасти то, что многие считают бесполезным, а именно культуру.

Двадцать шестого сентября служащих лишили всех льгот, пока они не докажут свою верность Республике. Некоторые коллеги не вышли на работу, и в библиотеке стояло такое напряженное молчание, что леденела кровь. Как может человек доказать, что он верен чему-то, о верности чему он никогда не задумывался?

В целом я мало думала о политике. Хотя мы с Вевой радостно пошли голосовать, как только это стало возможно, мы смеялись над теми, кто всерьез воспринимал раздоры между партиями. Теперь, когда все рушилось, я считала, что сбегать со студенческих манифестаций было недальновидно. На вопрос, поддерживаю ли я Республику или убийц Хуаны и Федерико, я ответила бы: Республику. Я всегда была скорее на стороне избранного правительства, чем на стороне мятежников, сеявших ужас, но не из-за политической верности одним, а из-за отвращения к другим. Это был сложный ответ во времена, когда мир стремительно упрощался.

Луиса Куэста являла пример того, как отказ от упрощенного взгляда заводит в такие дебри, где водятся только драконы. Она была членом Коммунистической партии и Ассоциации друзей Советского Союза, но отказалась поддержать увольнение коллег-священников только за то, что они священники.

– Проблема в том, что отныне виновными считаются все и доказывать надо невиновность, – говорила она. – Такое правосудие мне не нравится.

Я соглашалась, но не решалась поддержать ее публично. Луиса состояла во всех “правильных” организациях, в отличие от меня, не состоявшей нигде и потому не имевшей доказательств благонадежности. Луиса была права: все изначально считаются виновными, и мы должны доказывать, что достойны места, которое уже и так заслужили. Правительство всерьез отнеслось к заявлению о пятой колонне, которое мне казалось глупостью, как и мысль, что каждый служащий может оказаться предателем. Луиса имела право спорить с товарищами, а я была чужой, новенькой, меня легко могли заподозрить в чем угодно.

Однажды вечером я заметила, что Луиса направляется в хранилище инкунабул с корзиной, словно вознамерилась устроить пикник по соседству с трудами какого-нибудь святого – автора комментариев к Апокалипсису, и из любопытства пошла за ней, но она заметила меня и прижала к стене:

– Можно узнать, что ты здесь делаешь?

– А можно узнать, что здесь делаешь ты с этой корзиной? – ответила я слегка испуганно.

Луиса смягчилась, увидев, что я не понимаю, насколько опасно мое любопытство. Она оказалась в непростом положении и поступила так, как обычно поступала в подобных случаях, – положилась на интуицию.

– Ты умеешь хранить секреты?

– Думаю, да.

Луиса улыбнулась и открыла дверь хранилища, так я узнала, где прячется отец Флорентино Самора[102]. Сердце у меня сжалось, когда я увидела его. Луиса объяснила, что ему грозит арест. Некоторых библиотекарей-священников уже забрали, некоторым удалось спастись, потому что их вовремя предупредили. Я не сразу поняла, что эта история может быть расценена как предательство в тех же кабинетах, где Луиса щеголяла своим антифашизмом, защищая других товарищей. Она была убежденной коммунисткой, но ей претили методы республиканских ополченцев.

– Вам нельзя здесь долго оставаться, – сказала Луиса Саморе. – Я помогу вам выйти из библиотеки, но дальше не знаю, как помочь. Но если вас найдут здесь, проблемы будут у всех.

Повисло неловкое молчание. Отец Флорентино кивнул с печальным вздохом:

– Спасибо, дочка, ты настоящая христианка.

– Я не христианка, но мне не все равно, что происходит с людьми, – ответила она.

Я была так потрясена, что не могла вымолвить ни слова. Коммунистка прячет священника. Из-за неопрятной бороды и запаха пота отец Флорентино не внушал обычного почтения. В корзине Луиса принесла еду и собиралась унести грязную одежду.

– Зачем ты рискуешь, укрывая священника? – спросила я на обратном пути.

– Я укрываю не священника, а коллегу.

Кроме того, оказалось, что Луиса ездила в Гриньон – это в окрестностях Мадрида – и спасала от уничтожения культурные ценности. В тот день она преподала мне урок: в любой ситуации важно сохранять человечность, каждая жизнь ценна независимо от идеологии. Луиса обладала твердыми политическими убеждениями, но она ценила человеческую жизнь и всегда пыталась спасти тех, кого собирались убить во имя идеи, если это было в ее силах.

Вокруг Луисы множились слухи, однако она не обращала на них внимания. Ей было важно одно – поступать по совести. Думаю, все герои из того же теста, что и Луиса. А еще я думаю, что тетя Пака была права, сказав, что на кладбище полно героев.

Последние месяцы 1936 года тянулись бесконечным кошмаром. Второго октября день начался как обычно, но закончился не в постели Карлоса, как всегда, а в одном из залов Национальной библиотеки, где нас заперли вооруженные люди.

Я не знаю, в котором часу они вошли. Лица читателей исказил испуг: замерший взгляд, капельки пота на лбу. До тех пор Национальная библиотека казалась им надежным убежищем, но при виде винтовок от этих иллюзий не осталось и следа.

Ополченцы, вошедшие в зал, выглядели очень юными – как дети с игрушечными ружьями, и меня скорее напугал шум. Никогда не знаешь, как прекрасна тишина, пока ее не нарушат. Прибывшие объявили, что пришли с обыском, поскольку подозревают, что в библиотеке свили гнездо священники и предатели. Я украдкой глянула на Луису – казалось, она единственная сохраняет присутствие духа. Двери заперли, мы были в ловушке. Я представила себе отца Флорентино в его убежище и похолодела.

– Я выведу его, – шепнула Луиса. – То есть на самом деле его выведешь ты.

– Как? Когда? – Я с трудом сдерживалась, чтобы не повысить голос.

– Узнаешь, – ответила она и подмигнула.

Мы мечтали уменьшиться, раствориться среди томов и картотечных шкафов, заползти под ножку бюро или в карандашницу. Снова установилась тишина, но теперь она была напоена тревогой, вспорота лязганием оружия, топотом грубых ботинок, смачными плевками. Луиса дождалась, пока большая часть ополченцев разбредется по залам с обыском, после чего обратилась к самому старшему из оставшихся сторожить нас. Назвала его товарищем и сообщила, что она член Комитета по охране и Управляющей комиссии, а также большой друг Советского Союза. Говорила она спокойно, властно, и ополченец, выше ее на целую голову, заколебался. Сомнение так явственно выразилось у него на лице, что многие из бывших в зале тоже поторопились сообщить, что они члены такого-то и такого-то профсоюза, близки к Коммунистической партии и что их отец, кузен или брат – важная птица.

В читальном зале воцарился такой хаос, что улизнуть было бы легко, если бы не вооруженные люди у дверей – они забавлялись замешательством командира, но от двери не отходили. Луиса, сообразив, что суматоху нужно усилить, воззвала к тем нашим коллегам, что придерживались республиканских взглядов:

– А вы! Почему вы позволяете с собой так обходиться!

Ее голос звенел от возмущения, которое тут же передалось другим, и караульщики кинулись оттеснять толпу, окружившую их командира. Я выскользнула на лестницу, а Луиса за дверью метала громы и молнии, обвиняя библиотекарей в том, что страх застит им глаза. Я вжалась в стену и выдохнула. Мне предстояло обогнуть учебный зал, пересечь три двора и читальный зал редких книг. Я надеялась, что сумею раствориться среди теней во дворе.

Навстречу мне попадались ополченцы – одни вели арестованных, другие спешили на шум, поднятый Луисой. Я могла бы пробраться через зал отдела эстампов, но если наткнусь там на ополченца, меня задержат, в коридорах же и дворах всегда найдется спасительная тень или поворот. Похоже, я и правда стала невидимой. Иногда ополченцы проходили так близко, что меня обдавало запахом пота и табака, и я успокаивала себя мыслью, что все они направляются в главный читальный зал. Если повезет, я смогу указать беглецу путь.

Только один человек заметил меня. Мой коллега шел за ополченцем. Я спряталась на лестнице за углом, и у меня предательски скрипнул каблук. Звук был еле различим, но для меня прозвучал ударом колокола. Мой товарищ явно услышал, потому что, проходя мимо, взглянул на меня. Это длилось целую бесконечную секунду, а потом он слегка улыбнулся и задал ополченцу какой-то вопрос, чтобы отвлечь. Я не дышала, пока они не скрылись.

Самым опасным местом был зал редких книг, но он оказался пуст. До хранилища инкунабул тоже еще никто не добрался. Отец Флорентино сидел, испуганно нахохлившись, за полками с первопечатными книгами.

– Луиса? – спросил он, услышав мои шаги.

– Это Тина.

Он глянул недоверчиво, но тут же смирился.

– Что происходит снаружи?

– Пришли нас арестовывать за то, что мы члены пятой колонны.

Отец Флорентино скривился.

– А Луиса устроила скандал, чтобы вы могли сбежать.

На самом деле я не знала ни намерений Луисы, ни сумеет ли отец Флорентино добраться до выхода, но я не могла оставить его там, а Луиса не могла отвлекать ополченцев вечно. Если он выйдет, пока все заняты скандалом и обыском, у него будет шанс. Отцу Флорентино нужно обойти главный читальный зал. Здание Национальной библиотеки и Археологического музея огромно, а ополченцев не так много, заверила его я.

– Спасибо, дочка. Немного сейчас найдется таких людей, как ты, кто не похож на буйно помешанных.

Здравый смысл – редкость в кровавые времена. Со сжавшимся сердцем я смотрела, как отец Флорентино исчезает за дверью, а потом дрожащими руками принялась убирать следы его пребывания в хранилище, решив завернуть посуду в одеяло.

Я задавалась вопросом, скоро ли меня хватятся, когда услышала за спиной шорох и следом змеиное шипение. Тарелка заплясала у меня в руках. Невероятно, как за секунду во рту пересыхает от ужаса. Я стала соображать, что скажу застигшему меня врасплох ополченцу. Десятки мыслей пронеслись в голове. Не успев ничего придумать, я услышала свое имя.

– Сеньорита Вальехо, вы меня слышите?

Это точно был не ополченец.

– Кто тут?

– Если бы тут.

Я узнала голос. Граф-Герцог. Но совершенно не испугалась. В такой момент Граф-Герцог был чудесной компанией.

– Можно узнать, что вы тут делаете?

– Я застрял. Если бы вы оказали мне любезность и помогли…

– Вы сидели в зале, когда ворвались ополченцы?

– Будь так, меня бы уже не было в живых, вероятно.

Он рассказал, что хотел взять кое-что в Археологическом музее, но не имеет в виду предмет из коллекции, нет, – в музее ожидало каталогизации одно из конфискованных частных книжных собраний, а поскольку музей и библиотека находятся в одном здании, их соединяет переход. Но тут выход из здания закрыли. Я поразилась откровенности Графа-Герцога. Впервые с момента нашего знакомства в его словах не было подвоха.

– Это собрание давно уж там лежит, и я начинаю сомневаться в квалификации госслужащих, у которых до него не доходят руки. – Граф-Герцог улыбнулся, будто это прекрасное оправдание воровству. – Так что я подумал, что некоторым экземплярам будет лучше в другом месте, и вознамерился позаимствовать парочку. Тут-то и ворвались эти варвары, пришлось убегать, и вот я здесь. Думал, что смогу выйти, но складывается ощущение, что я угодил в западню.

– Вам нельзя здесь оставаться.

– Судя по тому, что я видел, я здесь не первый прячусь.

– Но в чем они могут обвинить вас? Вы можете притвориться обычным читателем.

– А кого сейчас нельзя в чем-нибудь обвинить? Если в прошлом у нас с вами были разногласия, это не значит, что мы не сможем договориться. Я уверен, что и вам не понравится, если ценнейшие памятники культуры затребуют в качестве военных репараций.

– Я не понимаю, о чем вы.

– О том, что правительство одной рукой дает вам полномочия спасать культурное наследие, – произнося последние слова, он так скривился, что я не знаю, как у него не выпал стеклянный глаз, – а другой дает Министерству финансов право изымать все, что оно посчитает нужным, в качестве платы государству с учетом чрезвычайных обстоятельств.

– Это ложь!

– Спросите у своих коллег из музея, куда делись золотые монеты.

– Спрошу, не сомневайтесь.

– Сеньорита Вильяр гордилась бы вами.

– Вева! – При звуке дорогого имени по телу разлилось тепло. – Вы что-нибудь знаете о ней?

– У нее все хорошо, она в Севилье, при деле… – Он скорчил двусмысленную гримасу, но я не поняла, что она значит. – У меня тоже глаза повсюду, как и у нашего общего друга.

Он еще не договорил, когда послышались шаги, и я приняла самое необъяснимое решение в своей жизни: сунула одеяло с тарелками Графу-Герцогу, выскользнула из хранилища, заперла за собой дверь и кинулась в зал редких книг. Там на стуле висел халат, оставленный кем-то из библиотекарей, можно обрядить в него Графа-Герцога и потом вывести с толпой сотрудников, когда все закончится. Я скомкала халат и сунула под комбинезон. Если меня задержат при попытке спасти Графа-Герцога, это будет печальная шутка судьбы. Я схватила первые попавшиеся каталожные карточки, когда в зал вошел ополченец, но тут же выпустила, поняв, что у меня дрожат руки. Парень был высокий, смуглый и такой же молодой, как и все остальные.

– Товарищ, что ты здесь делаешь?

В это мгновение на память мне пришла Вева и ее талант идти в наступление в минуты паники.

– Я могла бы спросить тебя о том же, приятель. – У меня так здорово вышло изобразить Веву, что я сама себя не узнала. – Да еще с оружием! Ты знаешь, что здесь хранятся бесценные сокровища родины? Если бы в министерстве узнали, что ты вошел сюда с патронами, тебе бы не поздоровилось. Выкладывай, почему ты мешаешь тем, кто трудится на благо Республики!

Парень растерялся. Он смотрел на ком под моим комбинезоном. Я побледнела. К моему удивлению, он вдруг улыбнулся и подал мне руку. Я глянула на свой живот сверху и поняла, что скомканный халат под комбинезоном, стянутый ремнем дона Фермина, вылитый живот беременной. Одной рукой я ухватилась за ополченца, а другой уперлась в поясницу.

– А там что? – Он указал на дверь в хранилище.

– Старинные книги. Очень старые и очень ценные. Очень хрупкие. – Чем больше я боялась, тем лучше притворялась. – Эту дверь лучше не открывать, если не хочешь проблем.

– Нет, конечно. А там может быть кто-то внутри?

Не знаю, как я не онемела от страха.

– Никого, доступ только у меня.

Наверное, он подумал, что беременной незачем врать, и улыбнулся. Пока мы шли во двор, он рассказал, что их отправили искать фашистов, а я ответила: какой кошмар – фашисты в Национальной библиотеке!

– Хотя люди, уткнувшиеся носом в книгу, таким не занимаются, – добавила я, повторяя про себя: “Ребенок с винтовкой, просто безобидный ребенок”.

Вдруг он снова мне улыбнулся, и я улыбнулась в ответ. Или это мои губы улыбнулись в ответ, пока я пыталась сдержать тревогу, тошноту, обморок.

– Ты в порядке, товарищ? Неважно выглядишь.

– Малыш беспокойный. – Ложь рождалась безо всяких усилий с моей стороны.

– Беременной нельзя столько работать.

– Ради Республики я готова на любые жертвы. – Я подумала, что похожа на Луису, потрясающую партбилетом. – Здесь как на фронте. Мадрид станет могилой фашизма.

Парень одобрительно вскинул кулак, а затем мы без приключений добрались до главного читального зала, где всё, казалось, уже успокоилось. Я поискала взглядом отца Флорентино и не нашла. Встретилась глазами с Луисой – она торжествовала. Я заключила, что священнику удалось бежать и она это знает. Я смахнула украдкой несколько предательских слезинок. Ополченцы не заметили, что живот мой вдруг раздулся, – собственно, они не заметили даже моего отсутствия, одна Луиса взглянула на меня вопросительно, и я незаметно кивнула. Сил не осталось, я думала только о том, чтобы сесть, пока ноги не подкосились.

Нас оставили в библиотеке на ночь. Из головы у меня не шел Граф-Герцог. Я заперла его в комнате с книгами, которые он жаждет украсть. Но и без того его последние слова и страх не дали бы мне уснуть. Луиса тоже не спала. Повертевшись с боку на бок, она встала и указала мне на укромный уголок, ополченцы проводили нас подозрительными взглядами, но и только. В зале было холодно. У меня в кармане лежали митенки Ангустиас, одну я отдала Луисе. Пригнувшись, она рассказала, что довольно долго морочила ополченцам голову, но не сумела их переубедить. Больше того, они вывели из зала нескольких читателей и не привели назад – плохой знак. Кроме того, ей пришлось защищать некоторых коллег, обвиненных в причастности к Фаланге.

– Самору не поймали.

– Откуда ты знаешь?

– Его привели бы сюда, чтобы выяснить, откуда он взялся. Он вышел или спрятался в другом месте?

– Я не знаю.

– Неважно. Я думаю, обыск закончен.

Она похвалила мою выдумку с беременностью, я не стала спорить. Я же, в свою очередь, рассказала то, что узнала от Графа-Герцога, и сообщила, что заперла его внизу. После слов Луисы, что обыск закончен, я немного успокоилась. Мне пришлось объяснить, но без подробностей, что Граф-Герцог занимается контрабандой книг и что я встречалась с ним раньше.

– В целом этот пройдоха прав, – ответила Луиса, – но он представил все так, будто правительство хочет продать изъятые ценности и купить оружие.

– Если честно, меня уже никто и ничто не удивит. Посмотри, что здесь происходит.

– Это не так. Правительство пытается спасти культурное достояние. Конечно, Министерство финансов иногда вставляет нам палки в колеса, но обычно удается избежать проблем, потому что мы в приоритете.

– А монеты?

– Детка, где ты была до сих пор? Ты не слышала про скандал, когда к нам пришли требовать монеты из Археологического? Такой скандал, что до сих пор аукается. Думаю, в итоге они ушли не солоно хлебавши, хотя не уверена. Нельзя перечеркивать всю нашу работу из-за сплетни спекулянта. Подумать страшно, сколько книг и произведений искусства находятся сейчас под пулями и бомбами.

– Мы тоже под пулями и бомбами.

– Под бомбами? Думаешь, они осмелятся бомбить нас?

– Если одни считают нас врагами, то что помешает другим?

Луиса молчала. Слышались только шаги ополченцев. Читальный зал, казавшийся мне безопасным местом, превратился в мишень и в то же время в приют для десятков людей. Никто не спал, хотя многие притворялись, большинство смотрели в пустоту широко открытыми глазами. Тишина, полнившаяся вздохами и скрипом ботинок, была тягостной.

– Нужно придумать, как вывести Графа-Герцога из хранилища, когда нам разрешат уйти, – сказала Луиса.

На следующий день я убедилась, что нас меньше, чем накануне. В рассветных лучах это стало заметнее. Луиса ничего не сказала, но я увидела тень в ее глазах, когда она намекнула, что пора за дело.

Чтобы добраться до Графа-Герцога, Луиса попросила ополченца, который привел меня в зал, сопроводить меня в туалет. Голос ее звучал мирно, почти по-домашнему. Мужчины обычно смущаются того, что считают женскими делами, – например, беременности, и это могло сыграть нам на руку. Как и предполагалось, парень занервничал и сам сказал товарищам, что должен сопроводить меня.

Он по-прежнему был любезен и даже снова подал мне руку, заметив мою слабость. Я и правда так нервничала, что с трудом держалась на ногах. Он остался снаружи, а я принялась изображать, что меня тошнит. Если бы он решил войти в туалет со мной, возникла бы серьезная проблема, но Луиса отвергла такую возможность и оказалась права. Он только спросил из-за двери:

– Тебе плохо? Мне зайти?

В его голосе сквозило волнение, я даже растрогалась.

– Ничего страшного, это все нервы и голод, я же ничего не ела.

– Как тебе помочь?

– Мне бы хотя бы яблоко. И спроси у моей подруги, не может ли она прийти…

Парень колебался. Потом, видимо, решил, что едва передвигающая ноги беременная не представляет опасности, и сказал, что скоро вернется. Я прикинула, что у меня есть минут десять, не больше.

Едва затихли шаги, я осторожно вышла из туалета и проделала тот же путь, что и накануне вечером, только быстрее и с меньшими предосторожностями, но все так же трясясь от страха. Если парень вернется, если зайдет в туалет, если… Я спешила к укрытию Графа-Герцога. Он был на месте.

Я убедилась, что он не спрятал на себе парочку книг, но его этот обыск только позабавил.

– Какая разница, если бы я прихватил какой-нибудь маленький требничек?

Я едва могла смотреть на него. Граф-Герцог по-прежнему казался мне презренным человеком, хотя я и спасала его, и потому нужно было сосредоточиться на своей задаче – это единственный способ совладать со страхом.

– Теперь самое сложное. Вы запретесь со мной в туалете и будете сидеть не пикнув, иначе мы пропали, все трое.

– Трое?

– Нам помогает моя подруга.

– Вы интересный человек, умудряетесь вовлечь друзей в помощь тому, кого презираете.

Я поднесла палец к губам и велела следовать за мной. Я не знала, сколько времени прошло, но надеялась, что совсем немного. Никем не замеченные, мы добрались до туалета.

– Что вы вчера говорили про Веву? – спросила я шепотом.

– Что, по моим сведениям, она здорова, как всегда, хороша собой и в безопасности.

Похоже, он и в самом деле пытался успокоить меня, так что я не стала расспрашивать. Да и не успела бы – из коридора донесся громкий голос Луисы, и я снова принялась изображать тошноту. Луиса вошла в туалет, ободряюще щебеча, прижимая к груди какие-то свертки. Увидев Графа-Герцога, она округлила глаза и прошипела:

– Ох, и правда высоченный. Мой халат не налезет. Милая, доставай свой живот, только не забывай – тебя очень громко рвет.

Я вытянула из-под комбинезона халат, сунула его Графу-Герцогу и продолжала свое представление.

Луиса развернула один из свертков, достала другой халат и запихнула мне в комбинезон.

– Все в порядке? – спросил ополченец из-за двери.

– Уж получше, сейчас мы умоемся, приведем себя в порядок и выйдем, – громко отозвалась Луиса и снова зашипела: – Вы сидите здесь, пока нас не выпустят, думаю, где-то через час.

– Откуда вы знаете? – Граф-Герцог недоверчиво смотрел на Луису.

– Знаю, потому что подслушала. Они думают, что нашли то, что искали. Но сами уходить пока не собираются, так что вам нужно улизнуть вместе со всеми, в суматохе. Не привлекайте к себе внимания, ясно?

Мы с Луисой вышли в коридор, я тут же вцепилась в ополченца, и мы поковыляли обратно. Луиса шла позади. Вскоре нас и правда решили отпустить, и читатели с библиотекарями потянулись на залитую солнцем улицу, словно из тюрьмы. Граф-Герцог, ссутулившись, смешался с толпой. Ополченцы после бессонной ночи были не слишком внимательны и не приглядывались. Выходя, Граф-Герцог звучно сообщил, ни к кому конкретно не обращаясь, что после такой ночки халат нужно постирать, но ни одна голова не повернулась в нашу сторону.

– Просили же не привлекать к себе внимания, – шепотом упрекнула я.

– Милая, это невозможно, – ответил он.

Библиотеку мы покинули без происшествий. Было ясно, что мы вряд ли туда вернемся. Та ночь многое изменила. Старая дружба треснула, но возникли неожиданные союзы. Ревностная католичка Исабель Ниньо прониклась симпатией к левачке Луисе, защитившей ее от нападок ополченцев. Луиса попросила Исабель помочь вынести вещи отца Флорентино, которые я не смогла забрать.

Тетя Пака места себе не находила от волнения. Карлос показал статью, в которой Долорес Ибаррури оправдывала обыск в библиотеке, и тетя обозвала ее дьяволом во плоти. Я посоветовала не говорить этого вслух.

– Милая, мы же здесь свои. – Она оглянулась, чтобы убедиться, что в гостиной больше никого.

– Я уже не знаю, кто свой, а кто чужой, – грустно ответила я.

Пансион походил на лагерь беженцев. Место первых семей из окрестностей Толедо заняли другие, пришедшие невесть откуда пешком по пыльным дорогам с увязанными в узлы нехитрыми пожитками. Некоторые даже гнали с собой скот, который отбирали ополченцы. Иногда приходили дети без родителей в сопровождении подобравших их незнакомцев или молчаливые женщины с застывшим в глазах ужасом, похожие на птичек в клетке. Никто не задерживался, так что мы даже не успевали запомнить их имена. В тот день я легла спать не раздеваясь. Уже начался исход в Валенсию, но я узнала об этом только через несколько часов, когда проснулась и Карлос мне рассказал.

Мне хотелось спать и не просыпаться до тех пор, пока мир не успокоится. Мне снилась Вева, а когда я проснулась, в голове стучала мысль: Граф-Герцог что-то знает о ней и о Лунном Луче.