Невидимая библиотека

Глава 15 Цена жизни

Март 1937 года

Ангустиас ушла стоять в очередях, так что я сама открыла дверь Фернанде Якобсен, снова доставившей письмо. Вручая мне конверт, она пошутила, что, кажется, заделалась почтальоном.

– Это от одного раненого из больницы “Сан-Карлос”, – сказала Фернанда по-английски.

– Что ему нужно?

– Я не знаю. Врач попросил меня как о личном одолжении.

– Карлос?

Фернанда с улыбкой кивнула. Я приоткрыла письмо и узнала изящный почерк Лунного Луча. Карлос и Лунный Луч? Лунный Луч ранен? Мне захотелось узнать немедленно, я с трудом выговорила:

– Выпьете чаю?

С продуктами стало совсем плохо, но запасов ромашки у Ангустиас хватит еще как минимум на год.

– Я сейчас помогаю эвакуировать гражданских в Валенсию, так что не могу задерживаться, – отказалась она.

– Но вы пришли отдать мне письмо?

Я не знала, что и думать. Наверное, дело сверхсрочное, раз Карлос убедил Фернанду потратить время на столь странное поручение. Он ведь и сам мог принести письмо после дежурства.

– Мне в радость, если это даст человеку надежду.

Позже Карлос рассказал, что когда Фернанда спросила, что в этом письме такого важного, он ответил: надежда. Убедить Фернанду Якобсен дать крюк, чтобы доставить мне весточку от Лунного Луча, было проявлением любви, как букет цветов в более галантные времена.

Записка была короткой. Лунный Луч писал, что он в Мадриде, но ранен. Сообщал, что франкисты тоже стали интересоваться произведениями искусства и книжными раритетами, что они вывозят книги из Архитектурной библиотеки, которая теперь на их территории. Бургосское правительство уже создало Передовую художественную комиссию для защиты и реставрации культурного наследия, которую возглавил лояльный Франко архитектор Луис Менендес Пидаль. Лунный Луч добавлял, что не сумел с ним встретиться, но доверяет его профессионализму.

Лунный Луч подозревал, что Граф-Герцог свободно перемещается через линию фронта и сумел завладеть несколькими книгами из Архитектурной библиотеки. Похоже, это объясняло, почему он не сам отправился в Университетский городок на поиски “Книги Антихриста”. Письмо заканчивалось так:

Эти слова ободрили меня. Мне ужасно хотелось увидеться с Лунным Лучом, но предстояла смена в Национальной библиотеке. На работу я шагала, испытывая давно забытую радость. Коллег с каждым днем оставалось меньше, а работы только прибавлялось, но никто не роптал.

Вечером Карлос вернулся в пансион, и я проскользнула в его комнату. Мне не терпелось услышать, что случилось с Лунным Лучом. Так что мы начали с разговоров.

– Я нашел его неделю назад в подземном тоннеле, недалеко от первой линии огня и выхода, через который мы втаскиваем в туннель раненых. Пулевое ранение в ногу, он мог истечь кровью. – Карлос вздохнул. – Он проник в подземелье со стороны франкистов, позже я выяснил, где именно, и замуровал проход.

– Так он шел с той стороны.

– Да, думаю, что да. И ему очень повезло.

Я сглотнула. Себастьян говорил, что Лунный Луч ведет себя так, будто заговорен от пуль. Может, он слишком верит в свое знание подземного лабиринта. Наверное, Лунный Луч чувствовал себя в безопасности там, куда не долетают ни пули, ни бомбы, но иногда все же приходилось выбираться наружу. Я представила, как из последних сил он ползет по тоннелю. Может, он пытался выбраться наружу и не сумел, остался без света, потерял надежду выжить. Я ощутила его страх, ужас, быть может, смирение.

– Как ты наткнулся на него?

– Шел по тоннею, напевая немецкую песенку, которой научил меня дон Херманико, так я практикуюсь в языке. И вдруг из темноты кто-то обратился ко мне по-немецки. Я подумал, что это раненый враг, и по-немецки же спросил его, кто он. Ответом было “Никто” и цитата из “Одиссеи”[114].

Лунный Луч был верен себе. Я представила эту сцену: тусклый фонарь Карлоса, на стенах пляшут тени профилей, двое говорят на ни для кого из них не родном языке…

Карлос сказал, что он врач и готов осмотреть рану, если его собеседник сложит оружие. Незнакомец бросил к его ногам пистолет.

– И сказал, что вынужден довериться мне.

Карлос думал, что имеет дело с вражеским шпионом, пока не обнаружил у него в кармане пальто две книги, так тщательно обернутые, что они даже не запачкались кровью.

– Несмотря на слабость, он запретил прикасаться к ним без перчаток. Этим он напомнил мне тебя.

А мне он напомнил Графа-Герцога. В этом мы все трое были одинаковы.

Карлос наложил жгут и взвалил раненого на спину. Тот почти ничего не весил, словно кости у него полые.

– Как у птиц, чтобы летать, – пробормотала я.

Оказавшись в больнице и поняв, по какую сторону фронта он находится, Лунный Луч перешел на испанский.

– Первым делом он сказал, чтобы я передал книги в надежные руки, чтобы они были в безопасности. Он назвал несколько имен, включая твое, и потерял сознание. Хотя рана сквозная, он потерял много крови, да и воспаление началось. Не знаю, сколько времени он пролежит.

– А где книги?

– Отдал Анхелю Лопесу. Позже раненый пришел в себя, я спросил, откуда он тебя знает, и он ответил, что вас свела жизнь. Его слова прозвучали так обнадеживающе, ведь сам я вижу только смерть.

– Как он сейчас?

– Я перевез его в бывшую больницу, мне помогла сеньорита Якобсен. Я попросил его написать тебе.

– Ты сказал ему, что книги у Анхеля Лопеса?

– А следовало?

– Нет, лучше передай ему мою записку.

– Хорошо. А как вы познакомились? Он участвует в эвакуации книг?

– Можно и так сказать. Он спасает книги, как и я.

– Уж не о нем ли ты говорила, когда рассказывала про Невидимую библиотеку?..

Я промолчала, ответ был очевиден. Вместо этого я поцеловала Карлоса и принялась расстегивать его рубашку.

Уже засыпая, он спросил, известно ли мне, что Национальная библиотека началась с подземелья, с одного из тоннелей, которые он наносил на карты.

У Филиппа V[115] в Алькасаре было столько книг, что часть из них он решил передать в публичную библиотеку, которую и приказал устроить в подземной галерее между королевской сокровищницей и монастырем Энкарнасьон[116]. Этот переход скрадывал подъем от низины у источника Каньос-дель-Пераль к саду настоятельницы. Годы спустя Королевская публичная библиотека обрела право получать один экземпляр каждой напечатанной в королевстве книги, а также особые права на покупку книжных собраний. Так зародилась Национальная библиотека и одновременно появилось множество легенд о мадридских подземельях, которые молва превращала то в скрытые от посторонних глаз королевские картинные галереи, то в заполненные водой подземные каналы, по которым король передвигался на венецианской гондоле, чтобы добиться благосклонности от монахинь соседнего монастыря.

Пока Карлос пересказывал мне эти истории, которые сам явно считал несусветной чепухой, я обдумывала, что напишу Лунному Лучу, и только много позже поняла, что слова Карлоса осели в моей памяти. Лунному Лучу я хотела рассказать о состоянии библиотеки факультета философии и филологии и о деятельности Книжного Ангела. Я встала вместе с Карлосом еще до рассвета, чтобы написать и передать с ним свою записку.

Неделю спустя работникам в Национальной библиотеке сообщили, что университетская библиотека находится в критическом состоянии и ее фонды будут эвакуированы с помощью добровольцев. В глубине души я знала, что решающую роль сыграла моя записка, и немедленно записалась в добровольцы. Я подозревала, что слово Лунного Луча имеет вес и в Альянсе антифашистской интеллигенции, и в Комитете по охране культурного наследия, и с любовью думала о всех людях, которых объединяет мой друг.

Анхелю Лопесу официально поручили заняться тем, чем он и так уже занимался, а мы принялись собирать книги, фотографировать, фиксируя их состояние, и готовить к транспортировке. Четыре года спустя этим книгам предстояло проделать тот же путь в обратном направлении и вернуться на прежнее место.

– Не знаю, как тебе это удалось, но спасибо большое, – сказал Анхель Лопес. – И не говори, что это не ты, потому что я знаю, что ты.

В время войны плохих новостей больше, чем хороших, но к ним все равно невозможно привыкнуть. Поток беженцев в Валенсию не иссякал, словно кровь, вытекающая из открытой раны. Карлос просил меня уехать вместе с другими библиотечными и музейными работниками, но я не соглашалась:

– Мадрид выстоит. А если нет, то ничего страшного, мы не сделали ничего плохого.

Карлос хмурился, но не настаивал.

Улицы походили на неравномерно прогоревший костер. Одни здания – например, отель “Флорида” – оказались изукрашены выбоинами от пулеметных очередей, другие чудом остались невредимы, а третьи рухнули, точно фишки гигантского домино. На каждой улице были свои погибшие, но это всегда были чужие погибшие.

Однажды утром я снова отправилась в Университетский городок. Волонтеры, помогавшие Анхелю спасать книги, казались мне муравьями, нагруженными огромными стопками книг, словно гигантскими крошками. Я подумала, что в этот момент где-то обязательно должны пробиваться цветы. Может быть, даже под ботинками снующих людей набирают силу ростки, удобренные кровью погибших.

Я шла проверить загрузку одного из фургонов, когда услышала, что ополченцы напевают знакомые куплеты.

– Не помню, как там дальше, – запнулся один.

– Что-то про ослов, – подсказали ему.

Я узнала песенку Эстрельиты про политиков, превратившихся в животных, и остановилась послушать. Песенка согревала мне сердце, как и любое напоминание о лучших временах.

– Однажды я видел ее в кабаре “Сатана”, – сказал тот ополченец, что постарше, – красотка карманного размера. – Он причмокнул губами. – Не будь она такой смелой в своих песнях, добилась бы успеха и война застала бы ее в турне по Аргентине.

– Я всегда хотел сходить, – отозвался другой, – но даже после войны вряд ли получится. Ты знаешь, что происходит в Барселоне? Наши друг друга убивают. Так никакой войны не выиграешь.

Старший ополченец немного помолчал, а потом спросил остальных, видели ли они когда-нибудь Стремительную Эстрельиту.

– Ходила в патрулях по всему городу… Эх, комбинезон – не лучшая одежда для красивой женщины.

– Даже мертвая она была красавица, – вздохнул кто-то.

Не помню, как я подскочила к ним. Все четверо замолчали.

– Мертвая? – воскликнула я. – Где она погибла? Как?

Парень не ответил. Его слова так меня ошеломили, что он явно решил не усугублять ситуацию. Может, и над Эстрельитой уже пробиваются цветы, – мысль эта была невыносима. Я жаждала услышать, что он ошибся, что речь о другом человеке.

– Я тебя спрашиваю – где! – закричала я.

– Ну же, Габино, ответь! Смотри, товарищ волнуется.

И Габино робко начал рассказывать. Он патрулировал с Эстрельитой мадридские улицы, помогая людям выбираться из-под завалов. Любо-дорого было смотреть, как она берет на руки детей и успокаивает их своими песенками, своим веселым голосом. Она души не чаяла в детях и говорила, что, спасая их, спасает то хорошее, что еще будет в жизни. Она была очень умна.

– “Габино, если когда-нибудь тебя спросят, скажи, что Стремительная Эстрельита была святой”, – процитировал он не слишком уверенно, смущенный то ли религиозным подтекстом, то ли кощунственностью этого заявления.

Известные ему святые приняли смерть, и Эстрельита вскоре последовала их примеру. В Мадриде оставалось все меньше детей, поскольку семьи, у которых были средства или просто желание, вывозили их из города. Некоторых отправляли в Советский Союз в уверенности, что там им будет лучше, чем в фашистской Испании. Других увезли во Францию.

И все-таки не все уехали в эвакуацию. Находились родители, которые научили детей рыскать после налетов по разрушенным зданиям в поисках еды или чего-нибудь, что можно обменять на еду. Эстрельита выуживала их из руин, по-матерински браня. Но стоило ей уйти, как те снова устремлялись к развалинам. Голод вынуждал их.

Однажды трое малышей попытались сдвинуть деревянные балки над ванной комнатой, от которой не осталось ничего, даже стен, одна чугунная ванна. Все случилось очень быстро: Эстрельита глянула наверх, увидела, что вся конструкция вот-вот обрушится, и рванулась к детям. И тут же раздался грохот. Эстрельита успела вытолкнуть детей из-под балок.

Когда подбежали люди, малыши сидели в пыли, заходясь от кашля. Старший зажал в грязном кулаке кусок мыла. Эстрельита лежала, придавленная тяжелым карнизом, и Габино понял, что она мертва, еще прежде чем ее достали. Она смотрела в небо красными глазами, превратившимися от удара в горящие вишни, губы тоже окрасились кровью. И все равно она была прекрасна.

Те малыши стали искуплением Эстрельиты. Лучше думать так, а не что она погибла из-за куска мыла. Я стиснула кулаки, содрогаясь от беспомощности. Ополченцы не стали ни о чем расспрашивать. К тому времени каждый уже успел потерять кого-то, кого любил. Я еле слышно шепнула “Спасибо”, и трещины в стенах впитали мой шепот.

До чего же мне не хватало Вевы! Заморосил дождь – мир скорбел вместе со мной. От мысли, что я обещала Веве позаботиться об Эстрельите, разрывалось сердце. Я вспоминала наши вечера, шутки, вино, запахи пудровых духов, табака и пота, пропитавшие тесную квартирку на площади Куатро-Каминос. Эстрельита не узнает, что это из-за нее я вступила в Национальную конфедерацию труда. Я рассердилась на Веву – за то, что она так далеко, и за то, что она отказывается помочь Невидимой библиотеке, через которую мы могли бы обмениваться весточками. Почему Вева нас покинула? Такая сильная, такая яркая… Но она исчезла. А теперь в Мадриде осталась только я, да и город непоправимо изменился.

Мы погрузили оставшиеся книги, я поздравила Анхеля с окончанием работы и вернулась в пансион. На плаву меня держала только ярость. Когда Карлос спросил, что случилось, я не смогла вымолвить ни слова и несколько часов проплакала, прижавшись к нему. Мне так хотелось увидеть Эстрельиту, пусть даже придавленную балкой, чтобы проститься с ней. Никто уже не прощался с мертвыми, слишком их было много. В ту ночь я выплакала все свои слезы и все свои воспоминания. Лицо Эстрельиты, ее смех изгладились из моей памяти, и, попытавшись через несколько дней представить ее себе, я увидела лишь смутное пятно, вновь обретшее ясные очертания спустя годы, когда я безуспешно искала ее могилу. Я защищалась от воспоминаний об Эстрельите, пока не решила, что она заслуживает памятной доски, – и тогда, может быть, в будущем, кто-нибудь вспомнит ее песни.

Когда Один принес крысу, мы поняли, что у его хозяев закончились запасы. Однако тетя Пака по-прежнему добывала провиант относительно легко, и мы питались не так плохо, как иные соседи, чьи лица уже приобретали зеленовато-желтый оттенок церковных свечей. Так что щедро поднесенную котом крысу мы выкинули.

Весной 1937 года люди начали падать духом. Правительственные силы казались все более разобщенными, а мятежники все более сплоченными, хотя Франко добивался единства, сажая в тюрьмы и казня непокорных, среди которых было много старинных друзей моего отца. От лозунга “Один народ, одна страна, один вождь” отец постарел на десять лет и почти полностью поседел.

В Париже под девизом Arts et Techniques dans la Vie moderne[117] открылась Всемирная выставка, и в ней приняло участие республиканское правительство. В испанском павильоне разместили произведения искусства, критикующие войну, а настоящей сенсацией стал черно-белый гигант свободного от обязанностей директора музея Прадо, посвященный бомбардировке Герники. Я смотрела в газете на репродукцию лошади, вывалившей язык в предсмертном крике. Я знала, как чувствует себя эта лошадь. Мы все это знали. Это была не лошадь, а Стремительная Эстрельита с затуманенными кровью глазами. Теперь, когда я не могла вспомнить лица подруги, ее единственным образом для меня стала эта лошадь.

– По-моему, ужасно, – восклицала тетя Пака. – Разве нельзя было нарисовать один глаз рядом с другим? Кажется, не очень сложно изобразить все так, как есть! Если ребенок в детском саду так нарисует, воспитательница просто порвет рисунок.

– Можно подумать, красные никого не бомбят, – сказал дон Херманико. – А когда бомбят их, сразу жаловаться.

– Ну-ну, дорогой мой Херманико, давай не будем преувеличивать, – отозвался дон Фермин. – Художник критикует войну в целом.

– Никакой войны не было бы, если бы переворот сразу увенчался успехом, – фыркнул дон Херманико. – Но теперешние военные ни на что не годятся.

Вскоре тетя куда-то ушла. Вернулась она с хлебом, сыром и жалобами, что ополченцы припрятывают лучшие куски для себя. Однажды я видела, как ворона пытается отнять еду у кота, и теперь эта сцена вспомнилась: моя тетушка – та самая ворона, способная на такое, чего я и представить себе не могла.

Из-за газетной репродукции “Герники” я снова почувствовала себя виноватой. Не могла отделаться от мысли, что это я накликала беду, во второй раз найдя “Книгу Антихриста”, которая так и лежала в нише под кроватью. Дом едва ли не каждый день сотрясали близкие взрывы, и одна из половиц под кроватью отскочила. Пытаясь водворить ее на место, я обнаружила под ней пустоту. Туда я и спрятала, тщательно обернув, “Книгу Антихриста”, пачку писем тети Лолиты, свое старое издание “Четырех сестер” и завязанное в полотняный платок жемчужное кольцо.

После я не отваживалась доставать “Книгу Антихриста”, опасаясь навлечь на нас новые несчастья. Я чуть не уничтожила проклятую книгу, узнав о смерти Эстрельиты. Утешительно думать, что знаешь виновника всех бед. Сколько раз мне хотелось признаться Хосе Альваресу де Луне, временному директору университетской библиотеки, что том, при инвентаризации признанный утраченным, находится у меня. Но, едва открыв рот, я немела – наверное, проклятая инкунабула меня околдовала. Все думали, что она погибла при взрыве. Я никому не признавалась, что я прятала книгу, надеясь так спасти мир от ударов, которые обрушатся на него, попади “Книга Антихриста” не в те руки. Стоило мне вспомнить о тайнике, как перед глазами вставал кусок мыла, из-за которого погибла моя подруга, и тошнота подступала к горлу.

В тот день я снова онемела в присутствии Альвареса де Луны. Думаю, директор не понимал, почему при встрече с ним меня охватывает такой трепет, и скривился словно в недоумении. Вечером, усталая, я возвращалась в пансион. К тому времени я почти перестала есть, и не только из-за дефицита продовольствия – после смерти Эстрельиты желудок у меня словно стянуло. Но тут, уловив запахи, доносившиеся из таверны хозяев Одина, я ощутила страшный голод. Лишь увидев в окне кривую рекламную надпись “Сегодня кролик”, я все поняла. Кот, приносивший еду в наш дом и покой в мои сны, и был этим кроликом. В следующие месяцы в Мадриде не осталось котов.

Я чуть не проговорилась, что “Книга Антихриста” у меня, – и тут же убили моего любимого кота. В тот момент мне казалось, что эта связь очевидна. Я провела рукой по покрывалу, на котором любил нежиться Один, и испугалась, что слезы смоют память о нем так же, как смыли память об Эстрельите.

То было не единственное несчастье: Национальная библиотека снова попала под обстрел. Один снаряд упал в зал Рыцарских орденов, но не разорвался. Другой снес голову статуе Лопе де Веги, как в моем сне, отчего во мне опять поселилась тревога, не покидавшая меня до тех пор, пока – много времени спустя – я не отомстила сразу за все, что чуть не забрала у нас война.

Многие оплакивали надругательство над Лопе де Вегой, словно речь шла не о статуе, а о самом драматурге. Я приняла это событие с несвойственным мне смирением, поскольку уже видела его во сне. Реставрация привезенных с фронта книг и живописных полотен, оказавшихся после изъятия в музее Прадо, продвигалась, так что я решила сосредоточиться на этом. Непросто было получить пятьдесят килограммов мыла и двадцать килограммов соды, затребованных для этой работы, но зато теперь некоторые реставраторы снова улыбались. Порой я ловила себя на том, что подпитываюсь их эфемерным энтузиазмом. Тогда я не обратила внимания, что причиной моей скромной радости было мыло – то самое мыло, что стоило жизни Эстрельите.

Тем летом состоялся Второй международный конгресс писателей в защиту культуры, организованный Альянсом антифашистской интеллигенции. В разгар войны сотня делегатов из разных стран собралась, чтобы обсудить будущее культуры и помочь писателям, оказавшимся в трудной ситуации. Конгресс проходил в Валенсии, Мадриде и Барселоне. Краснорукая позже писала мне, что познакомилась с Пабло Нерудой и Октавио Пасом. Мероприятие открылось представлением драмы Лорки “Мариана Пинеда”, посвященным памяти поэта. “Спектакль получился плохой, – писала Бланка, – но работали над ним добросовестно, с любовью и уважением”. Постановка драмы Лорки, пусть и плохая, была той голубкой с оливковой ветвью, что явилась во время Потопа.

Все остальное казалось мне глупыми играми. Я приходила в ярость при мысли, что интеллектуалы обсуждают будущее культуры в нашей стране, в то время как мы в ужасных условиях, голодая, пытаемся спасти ее прошлое. Единственное, что мне понравилось, – перед началом конгресса почтили память Лорки. Но зачем нам мыслители из Чили или из Советского Союза, когда наши собственные истекают кровью?

Мое раздражение лишь усилилось при сообщении, что некоторых сотрудников библиотеки отправят на конгресс, когда он переместится в Мадрид. Неужели никто не осознает, сколько у нас работы? Неужели мы должны все бросить и развлекать гостей? Чем больше я об этом думала, тем сильнее злилась. Но выбора не было: кто-то попросил направить на конгресс именно меня. Не знаю, почему я не догадалась, что это был Лунный Луч.

Он деятельно участвовал в работе конгресса, но держался в тени, сопровождая писателей и наблюдая за тем, чтобы все шло хорошо. Меня он встретил в отеле “Флорида” с бутылкой вина, которую неведомо где раздобыл. Увидев его, я с ходу принялась высказывать все, что думаю о баловнях мировой культуры. На память пришла тетя Лолита, как она кричала на отца, и я сама себя испугалась, но остановиться уже не могла. Мне хотелось кричать, что я больше не могу, я устала, но вместо этого выходил какой-то революционный памфлет.

Лунный Луч налил мне вина и безропотно выслушивал упреки.

– Знаю, что тебе тяжело, – сказал он, когда я замолчала, чтобы перевести дух, – и это мешает тебе взглянуть на ситуацию шире.

– Вы считаете, что это подходящее время и место для писательского конгресса? Идет война!

– Чем ты занимаешься каждый день?

Я вспомнила залы библиотеки, заваленные книгами, книги теснили служащих, которых оставалось все меньше и меньше. Представила, как завожу карточку за карточкой, представила себя на верхней ступеньке стремянки со стопкой книг, которые пытаюсь водрузить на вершину книжной горы.

– Пересчитываю былинки в стоге сена, – буркнула я, но не была уверена, что Лунный Луч меня услышал.

– Ты спасаешь прошлое, – ответил он за меня. – Бережешь то, что сделало нас теми, кто мы есть, стараешься дать людям надежду, что катастрофа не повторится.

– Наверное.

– Задача конгресса – спасти настоящее. Если благодаря конгрессу удастся помочь писателям-республиканцам, мы защитим наше настоящее, а значит, и будущее. Еще не написанные книги будут в безопасности. А это то же самое, чем занимаешься ты, только эти книги живые.

– Вы считаете войну проигранной, – фыркнула я.

– Мы не хотим, чтобы кого-нибудь еще постигла судьба Лорки.

Упоминание о Федерико вонзилось мне под ребра. Лунный Луч не сумел вытащить поэта из Гранады и хотел искупить это. До чего бесполезной показалась мне Невидимая библиотека, когда я узнала о смерти друга, и как я сердилась теперь, когда Лунный Луч пытался как-то восполнить утрату.

– Понимаю.

– Если мы забросим культуру, это будет означать победу тех, кто хочет нас уничтожить.

Я потеряла Эстрельиту, Хуану, Федерико, множество коллег по библиотеке, даже своего кота, но я-то еще жива, еще не окончательно исчезла. Если Лунный Луч в чем-то прав, то в этом.

– У меня есть одна книга. Спасенная благодаря старой Невидимой библиотеке, еще при Луисе Канделасе.

Лунный Луч заинтересованно поднял бровь:

– И что же?

– Я не знаю, что с ней делать, потому что она проклята. – Я боялась, что это прозвучит смешно, но Лунный Луч взглянул на меня с искренним любопытством. – Я думаю, что она высвобождает злые силы, но если спрятать ее в какое-нибудь недоступное место, война закончится.

– Ты хочешь узнать, где находится тайник.

Он понял мои намерения. К моему удивлению, он не спросил, о какой книге речь, и не попросил отдать ее.

– Думаю, что сейчас эта книга у тебя в безопасности, но если понадобится, ты сможешь спрятать ее в тайнике.

– Я же не знаю, где он…

– Я никогда тебе этого не говорил, потому что тобой очень интересуется Граф-Герцог, и я боюсь, что он тебя выследит. И тогда он может найти место, где спрятаны спасенные за многие годы издания. Ты обижаешься, думаешь, что я тебе не доверяю, но дело не в тебе, а в нем. Но поверь, кроме меня, проникнуть в тайник могут только два человека: ты и Вева.

– Вы о ней что-нибудь знаете?

– Нет. – Мне почудился в его голосе холодок. – Но если ты ей доверяешь, то я тоже.

Лунный Луч на несколько дней вытащил меня из Национальной библиотеки, потому что хотел вволю поговорить. У него всегда и на все имелись причины. Хотя казалось странным, что он оторвал меня от работы лишь для того, чтобы сообщить, что у нас с Вевой есть доступ в тайное хранилище. О Веве я не отважилась расспрашивать. После своего комментария в адрес Вевы он с трудом встал, и только тут я вспомнила, что он ранен. Он тяжело опирался на трость с серебряным набалдашником. Я тоже поднялась и подала ему руку. Лунный Луч улыбнулся:

– Не волнуйся, все не так ужасно.

Я думала, что Лунный Луч назначил встречу в отеле “Флорида”, потому что мало где по-прежнему подавали хорошее вино, но все оказалось не так просто. Встав, я увидела Графа-Герцога, сидевшего за столиком с очень элегантными господами, по виду иностранцами.

– Я пока не понял почему, но он обхаживает немцев, – тихо сказал Луч, – особенно липнет к Генриху Манну. Что-то ему от него нужно.

Граф-Герцог, конечно, понимал, что Гитлер в испанской войне пробует силы, а потому знал – если фашизм победит в Европе, его покупатели будут уже не в Соединенных Штатах, а в Германии. Генрих Манн мог рассказать, как на самом деле обходятся с книгами в его стране.

Заметив нас, Граф-Герцог блеснул своей неотразимой хищной улыбкой и поднял бокал. Лунный Луч кивнул в ответ.

– Вы прямо как старые друзья, – заметила я.

– В некотором роде мы и есть старые друзья. Иногда мне кажется, что единственное отличие между нами заключается в деньгах.

– Он-то ради денег способен на все.

– Нет, я хотел сказать, что у меня никогда не было проблем с деньгами, а вот ему приходится их добывать.

Снова сев, я принялась наблюдать за Графом-Герцогом, он что-то рассказывал людям из немецкой делегации, те смеялись. Возвращаясь из туалета, Лунный Луч спокойно прошел мимо них. Я бы не смогла. Меня оскорбляло, что Лунный Луч как будто понимает Графа-Герцога, я так ему и сказала.

– Вы думаете, что он следит за мной, и при этом его защищаете.

– Я не защищаю. Я презираю его занятие, но понимаю. Он не граф и не герцог, родился наверняка в бедной и скромной семье. Он умен и научился лгать, чтобы возвыситься в мире, где царит неравенство. Нельзя винить волка в том, что он режет овец.

За время, что мы не встречались, Граф-Герцог не только преследовал осликов, тащивших грузы из Архитектурной библиотеки, но и пытался оживить связи той поры, когда медиамагнат Уильям Хёрст интересовался испанским культурным достоянием. Агентом Хёрста в Испании был Артур Байн, архитектор и торговец предметами искусства. Байн колесил по стране в поисках ценностей, которые можно купить за гроши. Граф-Герцог сдружился с его женой Милдред и даже поучаствовал в нескольких вояжах с супругами Байн. И пока те изучали здания, представлявшие, по их мнению, интерес, Граф-Герцог рыскал по частным библиотекам. Он убеждал владельцев библиотек, что доставшиеся им по наследству тома не столь ценны, как они думают, и предлагал помочь от них избавиться. И многие не могли устоять перед чарами Графа-Герцога.

С провозглашением Республики и принятием законов о защите культурного наследия жизнь Графа-Герцога усложнилась. Прежде он мог действовать в открытую и даже похваляться своими аферами. Лунный Луч познакомился с ним как раз в тот период, когда Граф-Герцог беспрепятственно продавал книжные шедевры иностранным коллекционерам.

– Он убеждал меня продать ему несколько редких и ценных экземпляров сочинений маркиза де Сада, – поведал Лунный Луч. – При этом вел себя умно и не пытался меня обмануть. Только намекнул, что мы можем выручить за них хорошие деньги и разделить прибыль. Я отказался – возможно, потому, что моя жадность проявляется иначе, мне хотелось обладать книгами, а не деньгами. В деньгах у меня никогда не было нужды, а вот в книгах…

– И где эти книги сейчас?

– В надежном месте.

Я подумала, что он имеет в виду тайник. Было бы логично, если бы первым делом Лунный Луч спрятал там самые ценные экземпляры из собственной библиотеки.

Лунному Лучу нравилась дерзость Графа-Герцога, вместе они совершили немало поездок и посетили немало приемов. На том памятном вечере у Фернандо Вильялона Граф-Герцог пытался выведать у Лунного Луча, где находятся тайники бывшей Невидимой библиотеки, но Лунный Луч, увлеченный новой идеей, не обратил внимания на его интерес. В любом случае рассказывать было нечего – семейная легенда о Невидимой библиотеке не сообщала никаких подробностей. Вскоре Луис Менендес Пидаль назначил Лунному Лучу встречу, чтобы спросить, понимает ли тот, что связался с самим дьяволом.

– Сколько я себя помню, этот твой друг со стеклянным глазом пытается стянуть у нашей семьи “Песнь о моем Сиде”. Он ловок, очарователен, умен, свободно говорит по меньшей мере на десяти языках и каким-то образом умудряется проникать всюду, – сказал Менендес Пидаль. – И я уверен, что его титул – фальшивка. Собственно, я слышал, что “Граф” – это просто фамилия, которую он превратил в титул, а вторая его фамилия звучит похоже на “Герцог”[118].

Тот же Луис Менендес Пидаль рассказал Лунному Лучу о делах, которые Граф-Герцог вел с четой Байнов, и о причинах, по которым перестал ему доверять, хотя и признавал его отвагу и обаяние. До того момента Лунный Луч включал Графа-Герцога в свои планы по воссозданию Невидимой библиотеки и даже поведал ему, что хочет попросить Луиса Менендеса Пидаля спроектировать бронированную камеру, подобную сейфам Банка Испании, для хранения самых ценных книг. К счастью, он никогда не рассказывал Графу-Герцогу о местоположении тайника, но тот решил найти его сам. Граф-Герцог чувствовал себя оскорбленным и теперь мечтал только о том, чтобы опустошить и тайное хранилище Невидимой библиотеки, от которой его навсегда отстранили, и деревянный ларец Менендесов Пидалей.

Громкий смех немецкой делегации заглушил тихий голос Лунного Луча. Немцы подняли бокалы и с улыбкой повернулись в нашу сторону.

– Думаю, он рассказывает им свою версию той же истории.

– Жуткий персонаж, – пробормотала я.

– Просто циник, – поправил Лунный Луч.

С началом войны Граф-Герцог развил бурную деятельность. Кого будет интересовать пропажа каких-то книг, когда вокруг царит хаос? За небольшой неудачей, не позволившей ему завладеть рукописью “Песни о моем Сиде”, последовали грандиозные успехи, о которых я ничего не знала. Он с легкостью оказывался в местах, где горели монастыри, и платил за спасение из огня тех предметов, какие он укажет. В первые месяцы войны ему не раз удавалось убедить людей с зажженными факелами, окруживших какую-нибудь церковь, отказаться от своих намерений, а затем выкупить у потрясенного чиновника пару книг, хранящихся в этой церкви. Я с удивлением узнавала в рассказе Лунного Луча сведения, доходившие до нас в процессе создания Комитета по охране. Не пытались ли провинциальные чиновники, утверждавшие, что они не в силах обеспечить сохранность культурных ценностей, скрыть свои делишки с Графом-Герцогом? Может, поэтому он боялся ареста в ту ночь, когда я спрятала его в Национальной библиотеке?

Теперь его главной задачей было как можно скорее вывезти книги из Испании. Благодаря изысканным манерам и способности доставать контрабанду он заручился дружбой журналистов из отеля “Флорида”, где на время конгресса поселился и Лунный Луч. Журналисты рады были помочь человеку, окружившему их вниманием и заботой. Говорили, что это Граф-Герцог помешал Хемингуэю врезать Дос Пассосу в ходе ссоры из-за истории, в которой была замешана женщина, и что он выпил по очереди с каждым из них, причем никто не знал, где он добыл выпивку.

Польский фотограф сказал, что у Графа-Герцога есть свой человек в новостном агентстве. Лунный Луч кивнул – большинство европейских связей тот завел во время поездок с Байнами.

– Похоже, ему сделали очень дорогой заказ, – сказал Лунный Луч.

– Вы из-за этого хотели меня видеть?

– Я не знаю, о какой книге идет речь и есть ли она у него. Про него ничего никогда не знаешь наверняка, но я хочу, чтобы ты попробовала выяснить. Если он и правда следит за тобой, как я думаю, то ваши пути еще не раз пересекутся. Возможно, у тебя есть ключ к его делам, о котором ты и не подозреваешь. Конечно, лучше бы тебе держаться от него подальше, но мне больше некого попросить.

Лунный Луч поцеловал мне руку, усталые серые глаза смотрели в упор. Мне сделалось неуютно. Лунный Луч будто признавался, что не чувствует в себе сил остановить хищника, что сидит от нас в нескольких шагах.

– Я сделаю все, что смогу.

– И мне хотелось, чтобы ты поняла одну вещь.

– Какую?

– Что все, кто защищает культуру, сражаются на одной стороне. Писателей нельзя распихать по коробкам и запереть в башнях, обложенных мешками с песком… Тот, кто убивает писателя, убивает не только его, но и все, что он мог еще сделать в жизни. Из-за этой войны наверняка останутся ненаписанными несколько шедевров. Это несправедливо.

Я вспомнила Эстрельиту, и тоска сдавила мне грудь.

– Да, несправедливо.

– Я знал, что ты рассердишься. Ты так долго занимаешься прошлым, что и забыла: без настоящего нет будущего.

Он улыбнулся, и я улыбнулась в ответ. Было жарко. У Лунного Луча по лицу ползли капельки пота, но меня от всего услышанного трясло, точно в ознобе.

– А еще вы позвали меня, чтобы рассказать историю Графа-Герцога…

– Я хотел объяснить, что иногда мы плохо знаем наших друзей и не можем быть уверены, что в определенных обстоятельствах они не предадут нас.

Я подумала, что это он о Веве.

Отчего я не почувствовала тогда, что в последний раз вижу эти серые глаза и теплую улыбку? Не поняла, что он назначил встречу, желая заранее залечить рану, которая еще не была нанесена. Не догадалась, что он что-то узнал про Веву и потому произнес напоследок эту мрачную сентенцию.