Невидимая библиотека

Глава 11 Нечто необычайное при необычайных обстоятельствах

Июль 1936 года

Люди часто спрашивают, где ты был во время какого-нибудь важного исторического события. Можно подумать, при необычайных обстоятельствах мы обязаны вершить нечто необычайное, а я всегда вспоминаю, что единственная запись за 14 июля 1789 года в дневнике Людовика XVI была “rien à signaler”[94]. Если бы меня спросили, где я была, когда мы узнали о военном мятеже против Республики, возможно, я выразилась бы не столь кратко. Я могла бы сказать, что на кухне Ангустиас порезалась, отвлекшись на радио, кровь так и хлестала, а пожилые сеньоры поссорились сильнее обычного.

– Это точно Мола[95], он настоящий мужчина! – кричал дон Херманико.

– Им придется перебороть сомневающихся, само собой, – объявил дон Габриэль, – и я уверен, что это снова Санхурхо.

– Что случилось? – вопросил дон Марсьяль, очнувшись после очередной своей внезапной сиесты.

– Государственный переворот, мы летим в бездну, – любезно ответил дон Фермин.

– Кто? Где? – заозирался дон Марсьяль.

– Не здесь, в Марокко, – пояснил дон Габриэль. – Но это и неудивительно, Марокко давно уже болото!

– Отлично! – Дон Марсьяль принялся раскуривать пенковую трубку. – Глядишь, так и Филиппины вернем!

Эстрельита считала, что правительство должно вооружить народ, а профсоюзное ополчение пресечет любые поползновения мятежников. Меня удивила ее готовность стрелять, защищая правительство, это при всем ее анархизме.

– Если выбирать между правительством, которому наплевать на нас, и военной диктатурой, я за меньшее из двух зол. Хорошо хоть пистолет мне выдали.

Я представляла себе Эстрельиту с пистолетом больше нее самой, заткнутым за пояс с блестками, и сердце у меня сжималось.

Когда мятежники взяли Севилью, оборвалась телефонная связь с захваченными территориями. Я проплакала целый вечер. Меня тревожила судьба Вевы и Лолиты. Я представляла, как они сражаются спина к спине, но понятия не имела, где именно. Да и какие у них шансы против вооруженных до зубов военных?

Новости никакой ясности не вносили. После шапкозакидательских речей людей из правительства, заявлявших, что мятеж локальный и скоро захлебнется, в газетах появлялись сведения, наводившие на мысль, что нам врут. Переворот называли неудавшимся, но дорогие мне люди находились там, где он удался. И я никак не могла связаться с ними. Когда тетя Пака вызвалась установить контакт при посредстве духов, я испуганно отказалась. Особенно я волновалась за Веву. Никто не переносил приказы и ограничения хуже, чем она. Может, она уже бродит по крыше, как Елена, и я боялась получить этому подтверждение.

За своего брата Хуана я, напротив, не боялась, хотя он и служил во флоте. Я спрашивала себя, одобряют ли мятеж Марселино и отец. Думала я и о Фелипе, который был в тех краях, где мятежники вроде бы добились успеха, но я не сомневалась, что ему-то опасность не грозит, в отличие от Вевы. Молодой мужчина из богатой семьи с неопределенными убеждениями. Если придется плыть по течению, он поплывет.

Как и предрекала Эстрельита, в городе начали раздавать оружие. Карлос отказался брать пистолет – к нашему с тетей удивлению.

– Неужели ты думаешь, сынок, что обязательно исполнять обещания, данные старой дуре вроде меня? – ворчала тетя.

– Я уверен, что народ защитит правду. А мое дело – врачевать его раны, – отвечал Карлос.

Мы почти не виделись в те первые суматошные дни. Оба много работали, и заботы занимали меня в достаточной степени, чтобы не думать о его руках, о его губах, о том, как он читает рукопись Лорки, которую я так и не отдала Лунному Лучу.

Меня ужасало, что в то время как генералы объявили правительству войну, дни протекают как обычно, дамы выводят своих собачек, а парочки прогуливаются, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не взяться за руки. Казалось, жизнь спокойна и безмятежна, но это было кажущееся спокойствие. Неужели ни у кого не было родственников в тех местах, с которыми оборвалась связь?

Посреди этой тревожной безмятежности, этой радости, с какой люди разбирали выдаваемое оружие, я договорилась о встрече с Лунным Лучом, чтобы наконец отдать рукопись Лорки, и в тот же день мы случайно столкнулись в Национальной библиотеке. Произошло это в одном из помещений, куда читателям вход воспрещен, и было похоже, что Лунный Луч там не впервые.

– Не красней, – сказал он, не успев поздороваться, – сейчас трудно не потерять голову.

Я постеснялась обнять его. Какая радость встретить родственную душу в такие тревожные дни. Я скованно спросила, как он вошел. Лунный Луч ответил, что у книгочеев свои секреты, и подмигнул.

– Хотел убедиться, что с тобой все хорошо. Вева и твоя тетя в Севилье, и ты наверняка места себе не находишь.

Я слушала, но не слышала. Мысли мои занимал Граф-Герцог, ведь он тоже может проникнуть сквозь прорехи в библиотечной системе безопасности, особенно сейчас, когда часть сотрудников в отпуске и находится за пределами Мадрида.

– Метафизика, у них есть список, – сказал Лунный Луч устало. – У мятежников есть список книг, они обходят дом за домом, библиотеку за библиотекой и забирают эти книги, чтобы уничтожить. Тех, кто сопротивляется, убивают.

Я представила себе, как солдаты смерти убивают стражей книг, как тома, вырванные из рук, летят в костер, а пламя раздувает дьявол с трезубцем. Я не узнала собственный голос, когда спросила:

– Он у вас есть?

– Скоро будет.

– Мне он нужен.

В молчании Лунного Луча читалось удивление. Но моя роль в Невидимой библиотеке определилась.

– Хорошо. Как только получу список, передам его тебе.

– О Лорке известно что-нибудь?

– Он в Гранаде, – с пугающим спокойствием ответил Лунный Луч. – Я попытаюсь устроить, чтобы его вытащили оттуда и отправили в Мексику или Аргентину как можно скорее. Не волнуйся.

Трудно было последовать этому совету, видя беспокойство, скрывающееся за показной бесстрастностью.

– Я не волнуюсь, – соврала я.

– Идиот, он считает себя бессмертным, ничего не принимает всерьез. – В голосе Лунного Луча прозвучали тревога и нежность.

– Он и есть бессмертный, – ответила я.

– С ним ничего не случится. – Лунный Луч словно уговаривал сам себя. – Я разузнаю о твоей тете и о сеньорите Вильяр. Не нужно меня недооценивать, – он улыбнулся, – у меня глаза повсюду, щупальца в каждом городе и в каждой деревне, друзья даже в котлах преисподней.

Лунный Луч оказался единственным, на кого я могла положиться в те дни, сколь невероятные, столь и ужасные. В тот день он не застал Бергамина и оставил записку, что зайдет назавтра. Эту записку Хосе Бергамин долгие годы считал последней весточкой от самого Лорки. Рукопись не была опубликована до 1941 года, и некоторые позже сочли ее подделкой, даже Бергамину приписывали авторство стихов, которые я не хотела запоминать, но они, к несчастью, впечатались в память.

В Национальной библиотеке царила атмосфера недоверия. Среди сотрудников было немало священников и монархистов, но были и члены профсоюзов, и сторонники левых сил, и даже несколько фалангистов, которые, пока их партию не запретили, ходили по коридорам с тем же уверенным видом, что и мой отец. В те дни мы постоянно улыбались друг другу, но эти улыбки предвещали конфликт, сдетонировавший, как бесшумная бомба, когда мы узнали, что многие находившиеся в отпуске коллеги поддержали мятежников. Среди них был и наш директор Мигель Артигас.

Однажды вечером, когда я пожаловалась на ужасную атмосферу на работе, тетя Пака снова заговорила о том, что мы несемся прямо в ад и что духи еще с 1930 года предвещали войну.

– Но я уже знаю, кто победитель, – заявила тетя. – Единственное, что нам нужно будет сделать, это перейти на его сторону, когда настанет пора.

Несмотря на излучаемую уверенность, перед сном она выпила три стопки анисовки.

Власти убеждали нас, что переворот провалился, в то время как было очевидно, что много где он восторжествовал. Меня переполняли злость и страх. Жара в те дни стояла удушающая. Мы задыхались от раскаленного воздуха, словно вырывавшегося из кипящего котла, все в пансионе спали, распахнув двери в свои комнаты.

Однажды, не выдержав духоты, я как была, в ночной рубашке из тонкого хлопка, отправилась призраком бродить по дому. Проходя мимо комнаты Карлоса, я увидела, что он сидит за столом, склонившись над книгой при свете лишь одинокой свечи.

– Глаза испортишь, – пробормотала я.

Он оглянулся и замер, и только в этот момент я сообразила, что на мне лишь тонкая сорочка. Но стесняться было уже неуместно. Все мысли о том, что Карлос мне не пара, в одно мгновение испарились. Мне хватало решимости спасать книги, я не собиралась отступать и теперь. До этой минуты я мнила себя дамбой, сдерживающей невежество, но на самом деле я сдерживала себя. Не зря все внутри меня бунтовало. Как я могла не понимать этого раньше? Теперь я знала, чего хочу.

– Простудишься, – сказал Карлос.

– В такую жару?

Я вошла в комнату, и он испуганно заерзал на стуле. Мне вдруг вспомнились призраки из моих любимых легенд Беккера. Я – неупокоенная душа. Я – Елена из Дома с семью трубами. Я – воплотившаяся невидимка. Я опустилась на колени подле Карлоса и обняла его. Он не сразу осмелился дотронуться до меня, но вот его пальцы нежно коснулись моей шеи.

– Я не понимаю, чего ты хочешь.

Но он понимал.

– Я хочу провести с тобой хотя бы одну ночь, прежде чем мир обрушится, – сказала я.

Он потянул меня, поднимая. В его глазах читалось удивление, но руки уже действовали.

Может, я насмотрелась гравюр и рисунков мучеников в наших инкунабулах, но в тот момент я видела себя искалеченной, обезглавленной, сожженной ради книг. Я – мученица Национальной библиотеки. Но эти зловещие картины лишь сильнее раздували пожар внутри меня. Если нам предстоят страдания, то пусть у нас будет хотя бы одна ночь любви. Барышня из хорошей семьи и Дон Безродный – хорошая пара для времени, когда рушится мир.

Все вокруг сделалось каким-то странным. Окно в комнате было крохотным, но в нем сиял месяц, похожий на охотничий лук. Не знаю, почему мне запомнился этот месяц в черном квадрате окна, но я вижу именно его, когда вспоминаю ищущие, жадные губы Карлоса, прикосновения его рук и губ; весь мир свелся только к месяцу за окном, губам Карлоса и моим стонам.

– Я надеяться не смел, – признался он потом.

– Неправда, ты много раз себе это представлял.

– И ненавидел себя за это, потому что ты гордячка, помолвленная с другим, и потому что мы из разных миров.

– Но в конце концов ты меня добился.

– Но я того не знал. Ты ведь сказала “нет”.

– Огонь, охвативший мир, уравнял нас.

Карлос убрал волосы с моего лица. Он хотел что-то сказать, но не решался. Мы долго молчали. Потом он заговорил:

– А мы будем вместе, если война правда разразится?

– Если будем свободны, то да. Я никогда не выйду замуж.

– Почему? – По его лицу я поняла, что он мысленно добавил к моей фразе “не выйду за тебя”.

– Брак – это способ подчинить женщину. А я хочу быть свободной.

Теперь, когда Карлос стал моим, я хотела быть свободной, чтобы приходить к нему снова и снова.

Он закусил губу, после паузы сказал:

– А если и я хочу для тебя свободы?

Я представила себя в роли Джо Марч, отвергающей Лори. Я всегда восхищалась Джо и никогда не могла простить мисс Олкотт, что она потом помолвила ее с этим учителишкой. Замужество Джо казалось мне предательством. Ведь замужняя женщина отказывается от мечты. Однако Карлос обиделся, что я могла так о нем подумать: он не хочет лишать меня свободы. Я погладила его по щеке. Следовало тогда сказать, что только свободную меня он мог бы любить. В тот день я попросила Лунного Луча дать список книг, которые нужно спасти. Я больше не была изнеженной девочкой из богатой семьи. Во мне пылал огонь. Если Карлос любит меня, то примет такой, какая я есть.

Тогда же Карлос рассказал мне о мадридских подземельях.

– Мадрид внутри полый. Здание “Сан-Карлос” соединено с университетской больницей переходом, из которого можно попасть в разветвленную сеть тоннелей, похожих на метро.

Я тут же подумала про тайное хранилище Невидимой библиотеки.

– Ты видел там что-нибудь необычное?

– Нет, туда нужно спускаться с фонарем. Слухи про ходы, ведущие из королевского дворца, по которым правители тайно навещали возлюбленных, никогда не утихали, но не знаю, зачем кому-то понадобилось рыть тоннель в больницу.

– Чтобы уносить раненых? Эвакуировать?

Эти слова запомнились Карлосу и определили его деятельность во время войны, близость которой уже ощущалась на улицах сходившего с ума Мадрида.

Люди повсеместно вдруг стали переходить на “ты”, обращаться друг к другу “товарищ” и вворачивать в речь лозунг “Пролетарии, объединяйтесь”. Это было способом показать, что ты сторонник Республики, и порой больно было смотреть, как почтенная сеньора мучительно подбирает слова. Молодые люди сплошь облачились в рабочие комбинезоны, ставшие формой народного ополчения, и повсюду ходили с ружьями, пусть те давно и проржавели насквозь. Иные из этих грозных вояк, кричавших, что они вышвырнут фашистов вон, были совсем еще детьми. Из трамваев то и дело выдергивали пассажиров, чтобы проверить документы. Однажды у меня попросили удостоверение личности в метро, и я так разволновалась, что уронила сумку. Я не знала, имеют ли эти люди право проверять мои документы, но у них были винтовки, а по городу уже ползли слухи о расправах без суда и следствия. На волю выпустили заключенных, да не просто выпустили, а вооружили их. Ангустиас была сама не своя от страха, твердила, что по улицам бродят толпы насильников, и пришлось взять с нее обещание, что она не будет делиться своими опасениями с тетушкой и пугать ее. Тете Паке хватало и своих страхов. Карлос посоветовал ей перестать креститься на людях и не выходить на улицу с ее громадным распятием. Тетя согласилась, в глазах у нее стояли слезы.

– Мы все сошли с ума, как мой бедный сын, – пробормотала она.

Меня держала на плаву только близость Карлоса. Он был словно олень, что пасется рядом с полем боя, чуждый всякой опасности. От Карлоса я узнала, что противоборствующие стороны ищут союзников за рубежом. В то время как мятежники заручились поддержкой Италии и Германии, правительство добилось от Англии и Франции лишь туманных обещаний. А вот Советский Союз поддержал Республику, что усилило позиции испанских коммунистов. Казалось, Карлос был этому рад. Страны, участвовавшие в Большой войне на стороне, которую всегда в спорах одобрял дон Габриэль, с неохотой разрешили поехать в Испанию некоторым романтикам, составившим Интернациональные бригады. К ним присоединились желавшие сразиться с фашизмом добровольцы едва ли не со всего мира, в том числе из стран, где фашизм торжествовал.

Видя, что люди вокруг все больше становятся похожи на детей, собирающихся поиграть в войнушку, я испытывала ужас.

– Дети умеют кидаться камнями, – говорил Карлос. – Я помню случай, когда брошенный камень убил ребенка. Малыш упал в реку, и вокруг его головы расплывался красный ореол. Его матери заявили, что дети просто играли, но мне не забыть его удивленное лицо. Люди думают, что война – это игра, пока кого-нибудь не убьют.

Нет, то была не игра. Казалось, лишь мы с Карлосом сохраняем рассудок – потому что мы выбрали любовь. Удивительно было видеть его рядом, удивительно, но совсем не странно. Мне казалось, что мы близки давным-давно, хотя еще недавно мы почти не разговаривали. Самой разумной стратегией посреди хаоса было притвориться, будто мы и не откладывали наш роман целых шесть лет.

Я получила письмо от папы, он писал про Аделу, горничную в доме Фелипе. Вместе с несколькими сообщниками она напала на поместье, в котором служила. Они сожгли мебель и книги, убили лошадей, чтобы накормить мясом батраков. Потом они убили отца Фелипе. Что сделали с его матерью и сестрами, отец не написал.

Папа писал, что ничего не знает ни о Хуане, ни о Лолите, и выражал надежду, что я, хотя и оказалась на подконтрольной ордам варваров территории, жива и здорова и дам знать о себе письмом, потому что телефон не работает. Лолиту он так и называл, “Лолита”, словно страх заставил его забыть об осторожности. Я сразу же села за ответ, чтобы успокоить папу. Хотела написать, что не вижу вокруг себя никаких орд, но передумала. Позже мятежники-фалангисты только так и называли сторонников Республики, дабы выставить их чудовищами.

Вести о том, что такие люди, как Лассо де ла Вега или директор библиотеки Мигель Артигас, перешли на службу Бургосскому правительству[96], причиняли почти физическую боль. В своем письме отцу я была неискренна, но так я лишь пыталась защитить его – как поступают все дети. И я не могла признаться папе, что сейчас только любовь спасает меня.

Однажды нам сообщили, что в Национальной библиотеке вместо Мигеля Артигаса будет управляющая комиссия с Томасом Наварро Томасом[97] во главе. Я познакомилась с ним еще в университете, где он преподавал. Наварро Томас был уроженцем Ла-Манчи, как и я, его семья жила в Ла-Роде в провинции Альбасете. Это много значило для меня и отчасти успокаивало, но в глазах других сотрудников библиотеки читалось сомнение.

Пошли слухи, что по ночам арестовывают сторонников правых и священников, а многие из моих коллег относились к двум этим категориям. При встрече с ними мы отводили глаза, словно видели живых мертвецов. Я понимала, что так нельзя, что, пряча взгляд, я словно ставлю на этом человеке метку, но ничего не могла с собой поделать. Мои глаза просто избегали смотреть на них, как раньше избегали смотреть на призрак Елены в “Лицеуме”. Я задавалась вопросом, а не под подозрением ли я сама, и что людям известно о моем отце и его политических связях, и кто в случае чего окажет большее влияние на мою судьбу – отец или Лолита с мужем, принадлежавшие, кажется, к противоположному лагерю. Хорошо, что я в библиотеке совсем недавно, тут почти никто ничего обо мне не знает, но иногда я просыпалась среди ночи с мыслью, что кто-нибудь вспомнит, как опальный Мигель Артигас подписывал мне разрешения отсрочить выход на работу.

Ко всему прочему, многие из тех, кто боялся случайных проверок на улице, решили, что в Национальной библиотеке безопасно. Читальный зал, раньше полупустой, теперь был всегда забит, люди сидели тут от рассвета до заката. Мне хотелось сказать им, что я вовсе не чувствую себя в безопасности в библиотеке, но было жаль их, как мне всегда жалко зверей в парке Ретиро, запертых в клетках.

А вскоре Мадрид начали бомбить. Вроде бы немецкие самолеты специально проектировали так, чтобы производили страшный шум, вызывая общую панику. Что ж, решение оказалось эффективным – одни от страха кляли все и вся, другие тайком молились.

По пути на работу я нередко встречала зарубежных писателей и журналистов – очевидно, склонных к самоубийству, – привлеченных войной. Они находили невероятно романтичным, что испанцы убивают друг друга. Я хотела бы ненавидеть их так же, как ненавидела пилотов смертоносных самолетов, которые неизменно представлялись мне белокурыми иноземцами, но ненавидеть журналистов не получалось – они напоминали мне о беззаботных мирных днях. Иностранцы облюбовали отель “Флорида” на площади Кальяо, курили американские сигареты и по-английски проклинали мадридскую жару. Глядя на них, я думала, что даже под бомбами можно сохранять легкое отношение к жизни, которое я полностью растеряла.

От иностранных журналистов я и узнала, что мои родные края теперь во власти мятежников. Журналисты обсуждали новость так, словно речь шла о шахматной партии, но теперь папа и брат могли спокойно спать по ночам, и я испытала облегчение. Я надеялась, что книги, которые я отвезла домой и которые могли быть в списке (Лунный Луч еще не дал мне его), не создадут моим родным проблем.

Позже, когда мир окончательно изменится, папа расскажет, что Аделу схватили и несколько дней пытали и насиловали, прежде чем расстрелять. Остальным повезло больше – их в первую же ночь расстреляли у кладбищенской стены. Забрали и некоторых из тех, кто не участвовал в нападениях на поместья. Папа сожалел, что не сумел защитить одну из работниц, вставших между ним и головорезами Аделы в начале войны, девушка попросту исчезла.

Истерзанный, обнаженный труп Аделы неделю висел на дереве всем в назидание. Папа не мог стереть из памяти разбитое лицо и распахнутые глаза этой красивой девушки, ставшей пищей для птиц.

Государственный переворот запустил революционные процессы на территориях, сохранивших верность Республике. Коммунисты и анархисты почувствовали, что им дали зеленый свет, и принялись изымать частную собственность, особенно принадлежащую церкви и аристократам. Если Ангустиас не приносила новостей с улицы, я узнавала их от библиотекарей. Большинство из них и пальцем бы не пошевелили ради Республики, но пожертвовали бы жизнью ради редкого издания. Когда кто-нибудь сообщал о гибели очередной частной библиотеки, повисало долгое молчание. Предметы, составлявшие художественное и книжное богатство Испании и находившиеся в частных руках, были под угрозой, как и говорил Граф-Герцог. Списка, который помог бы защитить книги от фашистов, так и не было, но и укрыть книги от варваров-республиканцев я тоже не могла. Беспомощность разъедала душу.

От Лунного Луча вообще не поступало никаких вестей, а ведь он обещал разыскать Лорку, Лолиту и Веву. Хотя лучше неведение, чем ужасные новости, и все мы предпочитали неведение, даже если подозревали худшее. Многие библиотекари имели связи с церковью, и они стали постепенно исчезать. Мы молчали и об этом, боялись, что наши страшные догадки подтвердятся.

Однажды утром пришло сообщение, что правительство, прислушавшись к мнению Альянса антифашистской интеллигенции, создало Комитет по изъятию и охране художественного достояния. Нам без церемоний (признанных буржуазным пережитком) представили Марию Тересу Леон, которую я уже знала по “Лицеуму”, и других деятелей нового Комитета. Среди них был и Лунный Луч, участвовавший в его создании. Он держался на заднем плане, хотя был важнейшей фигурой, а для меня – тем спасательным кругом, за который хватаешься при крушении.

Нам рассказали, что цель Комитета – от имени государства изымать и сохранять исторические и художественные ценности, которые могут погибнуть в ходе войны, пусть правительство Республики еще и не объявило военного положения (это произойдет только в 1939 году). Власти намеревались собрать произведения искусства и целые библиотеки, обозначить архитектурные шедевры. Именно это делала и Невидимая библиотека, но хаотично и тайно. Безусловно, идея принадлежала Лунному Лучу. Управляющая комиссия Национальной библиотеки перешла под начало Комитета по охране, и таким образом все сотрудники оказывались у него в подчинении. С этого момента и до окончания войны нам была поручена миссия спасения испанской культуры. Мы стали Стражами книг. Меня охватила радостная надежда, хотя многие коллеги отнеслись к затее недоверчиво.

Я хотела подойти к Лунному Лучу, но члены Комитета очень спешили. Им надо посетить и другие учреждения.

Я возвращалась в свой отдел, когда на лестнице спиной ощутила его присутствие.

– Кажется, мы знакомы, – лукаво сказал он.

Пока я соображала, что ответить, он взял мою руку и поцеловал, хотя подобный жест нынче мог навлечь неприятности. Я почувствовала, как в мою ладонь скользнула записка, и от страха выронить ее чуть сама не упала.

– Можешь называть меня Тина.

– Отлично, товарищ Тина. Братья-пролетарии, объединяйтесь! – Тон был по-прежнему насмешливый.

Я неуверенно подняла сжатый кулак – видела, что коммунисты так делают. Скомканная бумажка приятно покалывала кожу.

Пальцы я разжала только в туалете, руку уже сводило от напряжения.

Вздох разочарования шелестящим эхом отразился от кафельных стен. Я-то думала, это список находящихся в опасности книг или новости о дорогих мне людях.

От коллег из провинции доходили лишь противоречивые сообщения и ужасные истории: архивариусы выстраивались в живые заграждения перед монастырями, чтобы не допустить вандализма, библиотекари тушили пожары, спасая архивы. С трудом удавалось убедить революционеров, что деревянная расписная статуя Богоматери является народным достоянием. Многие учреждения и особняки заняли ополченцы, и помещений, где можно было хранить изъятые ценности, не хватало. А потому было решено направить в провинцию мадридских библиотекарей, чтобы они контролировали изъятия, а в случае необходимости переправляли наиболее хрупкие сокровища в Мадрид.

– В обмен на конфискованные ценности они хотят получить оружие у Советов, – шептали одни.

– Идет революция, культура в опасности, – отвечали другие.

Между служащими библиотеки тоже шла гражданская война в миниатюре, и тяжело было смотреть, как люди забывают о дружбе ради политических склок.

Власти объявили, что Национальной библиотеке передаются книги из всех собраний, которые отныне находятся под ее началом. Я не знала, что об этом думать. Утешала себя мыслью, что Национальная библиотека – наилучшее место для любой книги, как музей – наилучшее место для предметов искусства. Однако затем нам приказали передать книги, не имеющие особой ценности, в народные и фронтовые библиотеки.

– Это же воровство! – воскликнула я.

Все посмотрели на меня, и я с трудом удержалась, чтобы не зажать себе рот. Наварро Томас повернулся, словно силясь вспомнить, кто это подал голос.

– Это победа пера над мечом, – возразил он.

Серьезные споры на этом закончились, хотя время от времени кто-то ворчал в кулуарах, а то и открыто. Создавалось впечатление, что судьба книг волнует только нас, библиотекарей, а наше мнение властям безразлично. Никто не думал о книгах как таковых, думали только о шедеврах из собраний аристократов. Для ополченцев устраивали экскурсии в Прадо и дворце Лириа[98], где выставлялись конфискованные шедевры, но никому не было дела до нашей работы, а мы часами разбирали и классифицировали книги, поступавшие в Национальную библиотеку, и залы уже походили на склад. Литература многим казалась незаметной дурнушкой в сравнении с ее сестрой – искусством. Но, к счастью, есть люди, умеющие оценить и незаметных дурнушек.

В те суматошные дни бесконечных собраний произошел эпизод, героями которого стали Эстрельита, замок-ларец Роке Пидаля и рукопись “Песни о моем Сиде”. Эстрельита как-то сказала, что вступила в ополчение и будет защищать Мадрид от фашистов. Дворец герцога Альбы (который перебрался в Лондон) заняли анархисты, которые отказывались передать Комитету по охране культурных ценностей и сам особняк, и его содержимое. Я слыхала, сколь мало революционеры церемонятся с добычей, а потому и сама не стала деликатничать с подругой:

– И что ты собираешься делать? Петь им куплеты перед боями?

– Что за глупости, – проворчала Эстрельита. – Ты разве не понимаешь, что если мы не отстоим Мадрид, то все пропало? Мы же шли к свободе, ну или к попытке стать свободными. А если эти гады победят, мы снова превратимся в тех, кто может быть только женами да матерями. Нет уж.

– Ты понимаешь, что тебя могут убить?

– А ты понимаешь, что лучше погибнуть?

Я промолчала, сознавая, что и сама скорее умру, чем стану смотреть, как горит собрание нашей библиотеки.

Эстрельита присоединилась к отрядам, которые захватывали здания и доставляли немалую головную боль чиновникам. Сотрудникам библиотеки выдали специальные удостоверения, и благодаря им иногда удавалось вытаскивать ценности из зданий, занятых анархистами, и передавать в более безопасные места. Обычно я оставалась в библиотеке, регистрируя новые поступления, которые были подобны полноводной реке, и лишь иногда отправлялась со спасательной группой. Но даже в эти редкие вылазки я поняла, что ополченцы, яростные противники частной собственности, не желают расставаться с экспроприированным имуществом.

Эстрельита выступала за тотальную революцию и твердила мне, что наша работа по спасению предметов искусства и книг бесполезна – все это отныне принадлежит народу, от которого спасать не надо. Мы с Эстрельитой беспрерывно спорили, а согласия достигали только в одном: что нам нужно пойти выпить по бокальчику.

– Ты знаешь, что я снова побывала у Роке Пидаля? – однажды сказала она.

В библиотеке ходили слухи, что когда люди из Комитета явились в особняк экс-маркиза, чтобы изъять рукопись “Песни о моем Сиде”, оказалось, что дом занят разношерстной компанией ополченцев, а манускрипт исчез. Поэтому слова Эстрельиты меня заинтересовали.

– Каким же образом?

– На днях, когда мы патрулировали улицы, к нам подошел какой-то тип не из простых, из тех, у кого прежде явно водились денежки, и спросил, не хотим ли мы подработать, а заодно принести пользу делу революции. Он рассказал, что в одном из особняков на улице Диего-де-Леон устроен арсенал, мы сможем взять там любое оружие, если в обмен отдадим ему книгу из ларца. Велел обращаться с ней бережно, даже посоветовал надеть перчатки! – Эстрельита рассмеялась.

– Как он выглядел?

– Высокий, с длинными руками и ногами, красивый, хотя и немолоденький уже. И пройдоха, клянусь. Мне показалось, будто у него глаз стеклянный.

Граф-Герцог. Разве мог он упустить возможность украсть столь ценную рукопись?! Эстрельита, разумеется, не знала о том, кто он такой. Тип неприятный, это точно, но он предлагал выгодную сделку – обменять старую книгу на информацию об оружии. Вот только рукопись, о которой идет речь, бесценна. Странно, что находятся те, кто считает книги опасными, ведь большинству нет до них дела.

В особняке Пидаля мою подругу поразило эхо. Пидаль успел увезти книги в Овьедо, и пустые помещения, где раньше была библиотека, гудели, как колокол. Сам экс-маркиз еще в июне уехал в Фуэнтеррабию[99]. Ополченцы нашли в покинутом доме множество охотничьих ружей и трофеев с соревнований по стрельбе по голубям. А потом они разбрелись по особняку в поисках ларца-замка, в котором хранился манускрипт.

– Нашли? – нетерпеливо спросила я.

– Книги в ларце не было.

– Как – не было?!

– В ларце лежал пистолет. Может, это какой-то знак…

В кулуарах библиотеки ничего не говорили о пистолете, хотя поговаривали, что рукопись пропала. На миг закралось подозрение, что это Эстрельита отдала ее Графу-Герцогу до прибытия библиотекарей. Но если нет, то где сейчас бесценный манускрипт “Песни о моем Сиде”?

Исчезновение манускрипта вызвало реакцию у обеих враждующих сторон. И тех и других объединил траур по уникальному экземпляру, но вину они возлагали друг на друга. Эстрельита же позаботилась о том, чтобы передать оставшееся имущество Роке Пидаля Комитету по охране и увести из особняка своих товарищей-анархистов. Когда она сказала Графу-Герцогу, что сокровище исчезло, тот промолчал.

– Просто окаменел, весь под стать своему стеклянному глазу. Может, уже догадывался, что ларец пуст.

– Или понял, что это ему адресовано послание в виде пистолета… – пробормотала я.

Когда я была маленькой, гувернантка выучила меня французскому, я бегло читала и писала, хотя мое произношение, по ее словам, было достойно северянина-козопаса, чем я гордилась, потому что считала, что козопасы интереснее гувернанток. Лолита говорила, что французский – это хорошо, но английский проще, она, дескать, выучила его без малейших усилий. Уступив моим мольбам, папа нанял учительницу английского, которая жаловалась, что я все произношу “по-французски”, чем обижала мою гувернантку, считавшую английский язык лишенным изящества и более подходящим для мужчин.

Английский язык мне пригодился – сначала в Женской резиденции, потом в “Лицеуме”, затем при поступлении на должность библиотекаря (для чего требовалось знание двух иностранных языков). В то время мало кто говорил по-английски, я же могла свободно общаться с журналистами из отеля “Флорида”.

Беспечные наблюдатели, они проводили дни, жалуясь на испанский табак и ожидая каких-нибудь событий. На бомбардировки они реагировали так, словно это помеха послеобеденному сну. Журналистов в те дни было не так много (большинство примчалось позже, уже во время осады Мадрида), но достаточно, чтобы навести меня на мысль, что они знают больше испанцев. Пожилые сеньоры из пансиона просили меня разузнать через иностранцев про обстановку за пределами Мадрида. Тетиных постояльцев не устраивали версии начинавших прибывать беженцев.

– Газет и радио не хватает, – вздыхал дон Фермин.

Он теперь не носил в петлице цветок, да и вообще заметно пал духом. Он говорил, что когда брат идет на брата, то проигрывают оба, а дон Херманико смеялся над ним, обвинял в бабских настроениях и с волнением ожидал триумфа мятежников, подобравшихся к Мадриду почти вплотную. Из всех пожилых сеньоров только дон Фермин не был военным, и в те дни его преподавательское прошлое было заметнее, чем когда-либо.

– Помню, как мы купались в реке: Фортунато, Марсьяль и я. Я был намного моложе, но это самые счастливые мои воспоминания. – Дон Фермин смотрел на меня и улыбался. – Для тех двоих я был как собачка, подобранная на улице. Я часто думаю, что, случись война тогда, мы оказались бы по разные стороны баррикад.

Подавленное состояние дона Фермина огорчало. Он всегда был самым веселым и прогрессивным. Любил искусство, книги, театр, для всех у него находилось доброе слово. Тягостно было видеть его таким изменившимся, и я начала расспрашивать постояльцев отеля “Флорида”, что происходит за пределами столицы. В конце концов именно от них я узнала о ситуации в моих родных краях.

– Мадриду нужно готовиться к осаде, – уверенно сказал крупный рыжий мужчина, хорошо говоривший по-испански, – если город не хочет сдаваться врагу.

– Осада, как в серединные века, – уточнил блондин с растрепанными усами.

– Средние века, – поправил рыжий.

– Вот так. – Блондин состроил руками катапульту, а потом изобразил, будто на него льется кипящее масло.

Рыжий напомнил, что я говорю по-английски, и блондин с облегчением глотнул из своего стакана и улыбнулся.

– Мятежники наступают по всем направлениям, кроме одного, – перешел он на английский. – Мы застрянем здесь или сумеем уйти вот тут. Тут что? – Он начертил пальцем невидимую карту Испании и ткнул в какую-то точку на ней.

– Тут Валенсия, – ответил рыжий.

Он не ошибся. Вскоре республиканское правительство объявило о переезде в Валенсию. Мятежники считали, что, взяв Мадрид, они одержат победу, и тем не менее власти попросту сбежали, считая, что горожане сумеют защитить себя сами. Это решение всегда казалось мне трусливым и подлым, правители в очередной раз наплевали на свой народ, который умирал, защищая их.

Тут мое внимание переключилось на другое – мимо прошли двое. Один высокий и элегантный, второй – блондин в теплом пальто и шляпе. Первым был Граф-Герцог.

Я подождала, пока они чуть отойдут, попрощалась с журналистами и устремилась за Графом-Герцогом и его светловолосым спутником. Направлялись они в сторону улицы Алькала. Погруженные в беседу, они вдруг остановились, и я чуть не обнаружила себя, но успела отвернуться и сделать вид, будто ищу номер дома, понадеявшись, что поля шляпки хоть немного скрывают мое лицо. Я так усердно отворачивалась, что чуть не пропустила момент, когда они зашли в заведение Педро Чикоте. Я поспешила туда же и увидела, как Граф-Герцог передал спутнику небольшой сверток. Они обменялись несколькими словами, но я ничего не расслышала.

Чья-то рука легла мне на плечо, от неожиданности я едва не вскрикнула.

– С ума сошла? – прошептали мне в ухо. – Бегаешь за Графом-Герцогом по центру города?

Я с трудом узнала Себастьяна из типографии. Лицо у него заострилось, он был бледен, былого румянца как не бывало. Я вышла за ним на улицу, вместе с нами – женщина с ребенком на руках. Я покосилась на нее, но спрашивать, кто это, не стала. Мы молча двинулись по тротуару, точно процессия грешных душ.

Себастьян представил спутницу как свою жену, та держалась робко и вся была какая-то серая и незаметная. У них в квартире она положила ребенка в плетеную люльку и подала нам сладкое вино. У нее были очень крупные зубы и веснушчатые руки, которых она, видимо, стеснялась, потому что прятала в рукава блузы. Себастьян ее даже не представил.

– Ты следил за мной? – спросила я наконец.

– Да, – признался он. – Хотел отдать тебе это, когда ты простишься с журналистами. – Он протянул мне несколько листков.

– Ты знаешь, чем занимается Граф-Герцог? – спросила я, даже не взглянув на листки.

– Полагаю, ищет надежных покровителей.

– А второй кто?

– Фотограф, я его видел прежде. Думаю, он помогает Графу-Герцогу вывозить книги из Испании. Но сейчас это неважно, – с нажимом добавил Себастьян.

– Это список от Лунного Луча? – Я наконец посмотрела на листы.

При этом имени жена Себастьяна вздрогнула, словно помянули черта.

– Да, – бесстрастно ответил Себастьян. – Список книг, которые эти люди решили запретить.

– И которые нужно спасти.

– И которые нужно спасти, – повторил Себастьян, смиренно вздохнув.

Мы толком не простились, просто кивнули друг другу, но на лестнице до меня донеслись крики жены Себастьяна: почему, мол, этот человек снова вмешивается в их жизнь? – и я поспешила вниз по ступенькам. У двери на улицу я дрожащими пальцами расправила смявшиеся листки.

Список поражал пестротой: мятежники считали опасными самые разные книги, от сочинений романтиков до руководств по приготовлению мяса. Некоторые произведения были названы по отдельности, другие подразумевались в рамках общих категорий. Целиком запрещалась вся русская литература, в качестве примера приводилось несколько имен, но запрет распространялся на все русское. Под запретом оказались фантастика и утопии, литература о призраках и потусторонних явлениях, а также произведения, которые могли, по мнению неведомо кого, подорвать единство страны. И как все это можно спасти после того, как Мадрид падет? Просто ходить по домам? Задача казалась совершенно непосильной, у меня защипало в носу – то ли от возбуждения, то ли от страха. Виски начало ломить.

В ту же ночь Карлос рассказал, что сеньоры из нашего пансиона обучают его иностранным языкам – на случай, если придется оказывать помощь иностранцам, когда бои доберутся до улиц города. Дон Габриэль учит французскому, а дон Херманико – немецкому. Карлос посмеялся, что жаль, нет преподавателя русского.

– Не могу понять, как ты меня заметил, – невпопад сказала я. – Я всегда чувствовала себя невидимой.

Серая жена Себастьяна не шла у меня из головы. Я хотела, чтобы Карлос всегда меня видел, всегда замечал мое присутствие. Себя же я чувствовала бесконечно крошечной на фоне той огромной задачи, что легла на мои плечи.

– Наверное, почти все важное в жизни и кажется поначалу таким, – ответил он.

– Каким?

– Невидимым для тех, кто не умеет смотреть.

Мятежники пустили слух, что в Мадриде их ждет пятая колонна из горожан – тайных агентов, которые помогут им занять столицу. Это вызвало в городе массовый психоз, обернувшийся убийствами.

Поначалу люди со смешками обсуждали число расстрелянных предыдущей ночью, давали им обидные прозвища и посвящали им издевательские песенки. Однако со временем это перестало забавлять даже самых упорных насмешников, потому что у каждого в окружении были те, кто исчез или кого изгнали из дома, чтобы поселить там беженцев. Тете пришло в голову – не знаю, в расчете на то, что у нее не отберут пансион, или по доброте сердечной – самой предложить свободные комнаты беженцам, но прежде она велела пожилым сеньорам не говорить при гостях о политике. Она так и сказала: “При гостях”. В первый месяц в каждой свободной комнате разместилось по целой семье – все родом из окрестностей Толедо, разоренных мятежниками.

После первых воздушных налетов на Мадрид руководство Национальной библиотеки попросило выделить пожарную команду вроде той, которая уже дежурила в музее Прадо. И три тысячи мешков с песком для защиты самых уязвимых мест. Тогда же я впервые надела комбинезон и уже не снимала до самого 1939 года. Я долго отказывалась от комбинезона, одежды удобной и некрасивой, быстро ставшей популярной, но, увидев вокруг себя мешки с песком и деревянные леса, я поняла, что от моих юбок будут одни проблемы. Я купила себе несколько рабочих комбинезонов, которые перетягивала ремнем дона Фермина, и перестала носить шляпки. Новое одеяние напоминало мне о Веве, и я думала, где-то она теперь – если жива, конечно, – и почему Лунный Луч не шлет вестей.

В Министерство народного образования и искусства пришли коммунисты, и руководство библиотеки было вынуждено подать в отставку. Правда, отставка получилась формальной и люди продолжали работать, потому что замену коммунисты пока не нашли. К счастью, это тянулось до февраля следующего года, поскольку библиотечная система функционировала почти идеально. Административная работа выполнялась в тройном объеме, темпы изъятия, каталогизации и архивирования были невероятными, и мы работали в две смены, утреннюю и вечернюю, сортируя издания по датам. Одновременно готовились защищать книги в случае бомбардировок. Мне приходилось в кратчайшие сроки осваивать плотницкое дело. Домой я возвращалась без сил, толком не помня, когда заполняла каталожные карточки, когда принимала собрания в фонды, а когда грузила мешки с песком. Дни путались, и часто я засыпала буквально на ходу, не дойдя до комнаты Карлоса, или кулем валилась на его кровать. Сквозь сон я чувствовала, как он гладит меня по волосам.

Мы боялись, что мятежники сочтут Национальную библиотеку и музей Прадо военными целями. Фалангисты обожали разбивать людские надежды, а разве культура и искусство не величайшие источники надежды? Мы выложили мешками с песком стены тех помещений, которые Наварро Томас счел наиболее уязвимыми, самые ценные книги поместили в металлические шкафы. В Прадо велись схожие работы. Результат поражал. Библиотечные стеллажи и залы Гойи и Веласкеса, обложенные мешками с песком, были воплощением наших страхов – голые стены, пустые полки.

– Ужасно, – сказала одна коллега. – Теперь и правда ясно, что идет война.

Пока мы не увидели пустые залы, забаррикадированные мешками, мы не сознавали, как близко к нашему порогу подобралась смерть. В тот вечер я пришла домой бодрая, несмотря на усталость, и сказала Карлосу:

– Пока я помогала укреплять залы, я просто делала, что велят, но потом у меня возникло чувство, будто этой деятельностью мы призываем несчастье.

Из комнаты, занятой беженцами, доносился детский плач.

– У меня такое же чувство, – кивнул Карлос. – Я обследую подземные ходы на случай необходимости, но не могу отделаться от мысли, что если мы думаем об эвакуации раненых, то будут и раненые, и убитые.

Мадрид усеяли листовки, призывающие уважать памятники культуры, и смешались с предупреждениями о бомбардировках, которые разбрасывали с самолетов. Я часто думала о Лунном Луче. Все складывалось в единую картину надвигающейся беды, и, возможно, он тоже внес свой вклад в ее приближение. И члены Невидимой библиотеки, и Комитет по охране, несмотря на идеологические противоречия, сознавали, что идет война, культура беззащитна и ее нужно спасать. Я же боялась, что именно наше желание спасти культуру превращает ее в мишень.

Тогда же я вновь встретилась с Себастьяном. Вместе со студентами художественного факультета он нес плакаты “Религиозный образ – это просто искусство”. Мы обменялись заговорщицкими улыбками, хотя привкус пророчества никуда не делся. Рядом с красными флажками и лозунгами, обещающими, что фашизм не пройдет, появлялись лозунги, напоминающие, что культура принадлежит народу. Они пробивались, точны цветы на могилах, и вселяли надежду. А надежда, пусть и смешанная со страхом, все равно была прекрасна.