Невидимая библиотека

Глава 2 Мы судим о людях по себе

Сентябрь 1930 года

Вскоре я узнала, что Платоновское общество не занимается философией, и не раз потом удивлялась, как подобная глупость вообще могла прийти мне в голову. Чтобы тетя на старости лет вздумала изучать философию? Немыслимо.

Однажды в воскресенье, когда я на кухне читала сборник поэтов-модернистов, в пансион прибыли две очень серьезные супружеские пары – “к сестре Паке”, как они сообщили Ангустиас. Та кивнула и со сдержанной и загадочной улыбкой провела их в гостиную и предложила напитки. Тетя не замедлила явиться и торжественно затворила дверь.

– Не пугайся, если услышишь шум, – предупредила меня Ангустиас, заводя вверх глаза. – Всегда что-нибудь разобьют.

И правда, вскоре мы услышали звук удара, вскрик, звон опрокинутой чашки и, кажется, что-то разбилось. Ангустиас развела руками.

– Может, пойти посмотреть, что случилось? – Меня удивляло ее равнодушие.

– Сеньора не любит, когда ее отвлекают во время визитов.

Через некоторое время тетя Пака вошла в кухню и рассказала, что когда они поднимали стол, одной гостье стало дурно и стол упал. Я подумала, что абсурдно затевать перестановку мебели в темноте, и спросила, все ли чувствуют себя хорошо.

– Дорогая, хорошо – это не то слово! Сегодня сеанс потрясающий. Первый ответ был великолепен! Хочешь присоединиться?

Я взглянула на Ангустиас, но ее выражение лица могло означать как то, что тетя сошла с ума, так и то, что мне следует скорее бежать за ней. Я поддалась любопытству.

Через двадцать минут обе супружеские пары и мы с тетей прогулочным шагом направлялись на улицу Барко, где находилось Общество психологических изысканий “Платон”. По дороге тетя рассказала, что дома они вертели в воздухе стол при помощи духов, чтобы узнать, “расположены ли те сегодня”. Я уставилась на нее, ожидая знака, что это шутка, но не дождалась. Затем тетя сбивчиво и сумбурно изложила мне основы спиритизма и в конце заверила, что за ним будущее, потому что спиритизм позволяет своим последователям придерживаться любой религии. После чего перекрестилась, и я была окончательно сбита с толку. Однако стало ясно, что речь идет о призраках, и хотя я старалась не растерять свой скепсис, к любопытству начал примешиваться страх.

Зал Платоновского общества был полон, когда мы пришли. Люди сидели на стульях, обратившись лицом к сцене, где стояли изображение святого Сердца Иисусова и портрет какого-то мужчины, – тетя сообщила, что это Аллан Кардек, которому духи поведали свое учение. Затем она велела мне занять любое место в зале, а сама направилась на сцену.

Тут же какой-то сеньор мягким, гипнотическим голосом приказал потушить свет и добавил:

– Братья и сестры, во имя Господа Всемогущего открываем наше заседание.

Он читал лекцию о видениях какого-то библейского пророка. Собравшиеся слушали внимательно, в почтительном молчании. Я помню только, что тема меня не заинтересовала, но атмосфера была одновременно умиротворяющей и сосредоточенной, как на церковной службе. Затем на трибуну поднялась тетя Пака и попросила духов явиться. Я сразу отметила, что, кроме меня, никто не испугался. И что только я вздрогнула, когда первый дух стукнул по столу. Я вспомнила рассказ тети Лолиты про Фернандо Вильялона, но происходящее вокруг выглядело совсем иначе, чем мне представлялось.

Внезапно тетя Пака скривилась словно от боли – это дух овладел ею, как пояснил какой-то сеньор на сцене. Я обмерла. В висках стучало: бежать, бежать подальше от этого кошмара! – но я не могла двинуться с места. Испуг сковал меня, я сидела не дыша. Одна из дам, ясновидящая, принялась рассказывать о духе, так ужасно страдавшем внутри моей тети. Это был пекарь из Жироны, убивший собутыльника, и теперь он жаловался на судьбу. Глухим и страшным голосом, принадлежавшим словно самому Люциферу, пекарь устами тети Паки молил, чтобы загробное наказание не было слишком долгим. От ужаса я вцепилась ногтями в колени и замерла. После у меня болели пальцы, а на ногах остались красные отметины.

– Тем более что в пекле скоро места на всех не хватит!

Сказав это, адский дух зашелся хохотом, от которого кровь леденела в жилах, однако никто из зрителей и бровью не повел, наоборот – я заметила, что некоторые даже что-то записывают. Я ощущала напряжение во всем теле, чувствуя себя кем-то вроде загнанного животного, между тем вокруг все были спокойны, и это пугало даже больше, чем то, что в тетю вселился мертвый убийца.

Наконец сеанс закончился и дух вернулся туда, откуда прибыл. То ли от ужаса, то ли от любопытства я и не заметила, как пролетело время. Тетя спустилась со сцены, бледная как сама смерть, обронила, что ей нужно что-нибудь сладкое, дабы прийти в себя, и, утомленная выступлением, спросила, не хочу ли я в скором времени войти в Платоновское общество, поскольку у меня наверняка есть парапсихические способности. Я с натянутой улыбкой отказалась, и тетя, не желавшая замечать, что у меня дрожат колени, предположила, что я еще слишком юна для тайн мироздания. Тем не менее уже по пути домой, когда мы проходили мимо Королевской площади, она поведала мне историю Дома с семью трубами.

Этот небольшой дворец, построенный в XVI веке, сохранился, несмотря на все связанные с ним жуткие легенды. Главной приметой здания были венчавшие его семь каминных труб. С балкона моей комнаты в пансионе “Кольменарес” я видела их силуэты на фоне мадридского неба и стала хуже спать, после того как тетя рассказала мне о своих безуспешных попытках установить контакт с женщиной, появлявшейся на крыше.

– Мне всегда хотелось узнать ее тайну, но она молчаливый призрак, что тут поделаешь.

Дворец построили для дочери придворного егеря Филиппа II[23] Елены по случаю ее бракосочетания с капитаном королевского флота. Вскоре после свадьбы капитана отправили во Фландрию[24], где он и погиб. Горькая новость изменила характер молодой супруги, она стала печальна, полюбила долгие прогулки. Однажды утром ее нашли в постели мертвой, но с необъяснимой улыбкой на лице.

Быстро разлетелся слух, что у Елены был любовник, достаточно влиятельный, чтобы послать ее мужа на верную смерть, – не кто иной, как сам король. Ее же кончина обрастала самыми немыслимыми домыслами. Служанки уверяли, что Елена ждала ребенка и потому стала так молчалива после гибели нелюбимого супруга. Сложнее было определить, убил ли ее человек, подосланный королем, или призрак, то есть ревнивый муж, знавший, что жена беременна от другого. Оба объяснения вызывали у горничных одинаковый ужас, тем более что во время бдения тело Елены пропало.

С того самого дня ее тень стала появляться на крыше Дома с семью трубами. Она уверенно шла по черепице, держа в одной руке факел, а другой указывая в направлении королевского Алькасара[25], на месте которого годы спустя построят дворец Орьенте. Люди уверяли, что на ней та же ночная рубашка, в которой ее нашли мертвой.

Прошло много лет, а женщина с факелом по-прежнему являлась среди семи каминных труб, давших название дому. Иные говорили, что его хозяйка прячется в тайном убежище: бесчисленные ходы и галереи, прорытые под Мадридом, давали пищу для легенд. Там, в одиночестве и мраке, горя ненавистью к королю, она якобы родила дочь, которая не выносила солнечного света и выходила на улицу лишь ночью, сменив на крыше Елену и вечно указывая на причину материного бесчестья и своего рождения. Но тетя Пака полагала, что ребенок так и не родился, а женщина с факелом, легко ступавшая по крыше, была страдающей душой Елены, жаждущей вечного покоя.

– В прошлом веке здание купил банк, – добавила тетя доверительно, – и во время ремонта в одной из стен нашли замурованную женщину в белом.

Меня пробрала дрожь:

– Живую?

– Детка, не говори глупостей. Ну какую живую, триста лет прошло. Кстати, у нее была такая же ночная сорочка, как у призрака, а в руке зажата горсть золотых монет с профилем Филиппа II. К сожалению, так и не удалось выяснить, кто это. И когда ее замуровали. Вопросов много, ответов мало, а привидение не хочет со мной разговаривать. – Тетя благодушно посмотрела на меня, не замечая, что я буквально трясусь от страха. – Может, с тобой поговорит, ты все-таки моложе.

– Со мной? – выдавила я в панике.

– У тебя есть способности, я вижу. Ты и сама уже убедилась в нашем семейном даре.

После этого разговора я стала подальше обходить Дом с семью трубами, а перед сном в ужасе смотрела на занавески, молясь, чтобы их не раздвинула белая рука и в комнату не вошел призрак, желающий поболтать.

Первая встреча с Вевой – моментальный снимок, который никакие последующие события не смогли стереть из моей памяти. В первый учебный день она курила на улице у входа в Школу кардинала Сиснероса. В то время ни одна приличная девушка ни под каким предлогом не могла делать три вещи: курить, носить брюки и ездить на велосипеде. Вева нарушила все три правила, а кроме того, была без шляпки. В отличие от многих других воспоминаний, со временем посеревших, цвет ее брюк – бордовый – так и стоит у меня перед глазами.

Многие аудитории Центрального мадридского университета находились в том же здании, где я сдавала вступительный экзамен, но вход на университетские занятия по философии и филологии был со стороны улицы Сан-Бернардо, а не Лос-Рейес, где девушка в брюках коротала время куда элегантнее, чем прочие смертные.

От пансиона до Сан-Бернардо было минут двадцать пешком. Тетя уже отметила мою любовь к прогулкам и подозревала, что для передвижения по городу я буду пользоваться собственными ногами, так что догадалась подарить мне удобные мужские ботинки на шнуровке, полагая, что иначе я окончательно разобью свои туфельки провинциальной барышни.

В тот день я выбрала кружной путь, чтобы посмотреть киноафиши на проспекте Гран-Виа, и пришла в университет раскрасневшаяся, растрепанная и в мужских башмаках. Студенты весело и беззаботно сновали туда-сюда, собирались в кружок, обнимались и обменивались новостями о недавних каникулах. Было очевидно, что многие окончили Школу Сиснероса и начало учебы в университете означало для них переход из одной двери в другую в том же здании. Мысль, что я могу оказаться единственной новенькой, напугала меня, хотелось развернуться и попросить тетю отправить меня обратно в деревню первым же поездом.

У входа толпилось больше студентов, чем студенток. Юноши были галантны с барышнями, не впадая в слащавость; девушки с книгами под мышкой ходили по двое. Каждую студентку провожал какой-нибудь родственник, не прощавшийся, пока не убедится, что его подопечная нашла подругу, с которой пойдет на занятия. А я пришла в университет одна и в ботинках, ничуть не похожих на элегантные туфли на каблучках моих соучениц, прибывших на машине, на метро или на автобусе. “Городские”, – подумала я. Без сомнения, все сочтут меня провинциалкой, хотя и не бедной. Дрожащими руками я попыталась заправить влажные от пота локоны под шляпку. Я даже не заметила, что никто не обратил на меня внимания. Никто, кроме нее.

Расслабленно опершись о велосипед, она курила сигарету в мундштуке. И смотрела так дерзко, что мне стало неловко, будто передо мной не девушка, а мужчина с сомнительными намерениями. Никогда раньше я не видела женщину в брюках и без шляпы. Никогда не встречала ровесницу со столь независимым выражением лица и раскованной повадкой – совсем как у мужчины. Глядя на нее, я осознала, что нас учили всегда держаться напряженно, следить за тем, кто как на тебя посмотрит, и позавидовала снисходительному отношению к мальчикам – все у них было менее строго, более свободно. Воспитатели этой девушки явно не видели разницы между мальчиками и девочками. Она улыбнулась, заметив мои мужские ботинки, и я привычно улыбнулась в ответ: меня так учили.

Незнакомка столь решительно направилась ко мне, что я едва не попятилась. Черные как смоль кудрявые волосы – и таких волос я тоже никогда не видела – красиво падали на бледное лицо, черные глаза сияли. Броская помада сочеталась с цветом брюк. Подойдя, она протянула руку:

– Хеновева Вильяр. Можешь звать меня Вева.

– Тина Вальехо.

– Тина! Звучит дерзко, артистически.

– Это уменьшительное от Агустины. – Я как будто оправдывалась.

Вева звонко расхохоталась, даже не пытаясь прикрыть рот ладонью:

– Я никому не скажу. – И подмигнула.

Выбросив окурок, она подхватила меня под руку и повлекла вглубь вестибюля, уверяя, что мне все равно придется войти, иначе она сочтет меня трусихой, а трусов она презирает. И снова рассмеялась, не дожидаясь моей реакции.

– Но, думаю, ты не трусиха, иначе не надела бы такие ботинки.

– Они удобные.

– Вот именно. Женщинам не разрешают носить удобную обувь, ведь если у нас ноют ноги, мы больше ни о чем и думать не станем.

Я заметила, что Вева тоже в мужских ботинках, но более красивых и элегантных, чем мои, однако моя обувь ей явно понравилась. Выбрала ее тетя Пака и только что подарила мне подругу.

Вева шагала по коридорам точно завоевательница. Я терялась от ее громкого голоса, отзывавшегося эхом от высоких сводов на мраморных лестницах. Она сообщила, что ее отец – богатейший андалусский скотовод. Он мечтал о сыне, который так и не родился, и решил воспитать четвертую, младшую дочь как наследника. Отца Вевы звали Викторино Вильяр – она сказала это так, будто имя мне известно.

– А я представляюсь Вевой, чтобы соответствовать инициалам на мундштуке, который у него стащила.

Вева показала мундштук с выгравированными золотыми буквами и продолжила рассказывать об отце со смесью восхищения и обиды, которой я тогда не могла понять. Такая же провинциальная барышня, как и я, она тоже много лет училась на дому и лишь последний год – в Школе кардинала Сиснероса, но не завела там подруг, хотя поначалу ее будоражила мысль, что можно наконец общаться со сверстницами и не бояться наказания. Так и сказала, и хотя я не поняла про наказание, однако не стала ничего спрашивать.

– Ты же сядешь со мной, правда? – почти взмолилась я.

– Разумеется. С таким именем тебя точно ждут великие свершения, я не хочу ничего упустить. И потом, даже если нас рассадят по алфавиту, мы же “Вальехо” и “Вильяр”, и должно очень сильно не повезти, чтобы между нами затесался какой-нибудь “Веларде”.

Она снова подмигнула, и я наконец почувствовала себя уверенно. Блестящий черный глаз Вевы словно указывал мне мое место в жизни.

Никакого Веларде не нашлось, и с первой же минуты, когда мы сели рядом, Вева с удивительным простодушием стала ходить со мной за руку. Остальные меня скорее не замечали, но с ней здоровались, называя по имени. Когда я указала на это Веве, она ответила, что узнавать человека – одно, а знать – совсем другое. Я сказала, что кажусь себе невидимой, и она посоветовала не путать невидимость с робостью. Я по-прежнему опасалась, что окружающие сочтут меня избалованной деревенщиной, но звонкий смех новой подруги избавлял от тревоги. На второй день занятий я призналась, что чувствую себя очень неуверенно. Вева нахмурилась и оглядела меня с головы до ног. Определившись наконец с диагнозом, она наставила мне палец между бровей и сообщила:

– Если мадридские девушки и подумают, что ты не такая, как они, то из-за этого.

Я потрогала брови, пытаясь нащупать предательский дефект.

– А что не так?

– Растут как попало. Сейчас модно выщипывать.

Я тут же вспомнила Ангустиас и подумала, что в глазах новой подруги выгляжу приблизительно так же, но потом заметила, что Вева и сама не выщипывает брови, в отличие от других студенток, ходивших мимо нас по коридору.

– А ты почему не выщипываешь?

– При чем тут я? – ответила Вева раздраженно. – Это же ты спросила. Я своей внешностью довольна.

Мне понравилась ее независимость. Однако сама я – пусть и провинциалка, но из приличной семьи – не могла допустить, что соученицы сочтут меня неотесанной, и решила обзавестись тоненькими бровками, придававшими лицу вечно удивленное выражение.

В группе было еще восемь девушек, сдержанных, молчаливых и современных. Мне нравилось разглядывать, как по-городскому они одеты, – казалось, их одежда даже пахнет иначе, чем у меня. Они, в свою очередь, смотрели на Веву с недоверием и восхищением, чему та не придавала значения. Собственно, она мало что воспринимала всерьез, не считая книг. Любовь к книгам нас объединяла.

– Если и правда существует рай и ад, как нам рассказывали, – говорила Вева, куря сигарету в мундштуке, – то разница между ними в количестве книг. На небе, наверное, есть все, включая запрещенные книги и те, что еще не написаны. Только представь себе, что можно читать книги, которых пока нет даже в замысле, чьи авторы еще не родились, потому что их деды и прадеды сами еще дети! Да, рай, должно быть, таков. А в аду книг не будет. Или хуже того – одни рецепты.

Мысль, что в аду будет гора кулинарных книг, очень ее веселила.

– Мне всегда казалось, что в аду очень холодно, даже не знаю почему, – ответила я. – Обычно думают, что это какая-то сковорода, на которой вечно жарятся грешники, но я, представляя себе ад, вижу лед, бесконечную мерзлую равнину и босых людей, тонущих в снегу.

– Знаешь, очень поэтично! Я же говорила, у тебя артистическое имя.

– Не знаю, насколько поэтично. Мне хотелось бы представлять себе что-то более похожее на твое… Что-то возвышенное. Но я вижу только снег.

– У меня есть и другой образ ада, – призналась Вева. – Такая же огромная библиотека, как в раю, но стоит открыть книгу, как она рассыпается прахом или сгорает. Или хуже: никто не умеет читать. На самом деле мне часто снится, что я разучилась читать, и я холодею от ужаса.

Мне тоже такое снилось. Я не раз вспоминала день, когда лет в десять или двенадцать, к собственному потрясению, открыла, что читать умеют не все.

У Фелипе мы часто читали сборники стихов из домашней библиотеки, и пусть в некоторых ничего не понимали, но не подавали вида. Время от времени зачитывали несколько строк вслух. Бывало, мы выбирали для декламации как раз самое непонятное, чтобы удивить друг друга, и чтение превращалось в молчаливое соревнование по поиску самых сложных мест. Однажды я заметила, что дочь кухарки Адела, обычно занятая уборкой, пока мы читали, забыла про работу, когда я стала декламировать Кальдерона[26]. Я замолчала, а та попросила продолжать. Оскорбившись, что Адела шпионила за нами, я протянула ей книгу и сказала, что пусть сама читает, раз ей так нравится. Девушка замерла.

– Ну же, – настаивала я, – почитай нам. Может, отучишься подслушивать.

– Это жестоко, барышня, – пробормотала Адела и в слезах выбежала из комнаты.

Я застыла с книгой в руке, ничего не понимая и сердясь по-прежнему:

– Жестоко? Это же она подслушивала, а не я!

– Она не умеет читать, – объяснил Фелипе.

– Как это – не умеет?

– Никто ее не учил.

Мне не верилось, что кто-то не умеет читать. В детстве мы судим о людях по себе, и если нас с Фелипе научили читать в раннем детстве, то и других тоже, хотя слуг, конечно, учили отдельно от господ. Умение читать казалось мне столь естественным, что я не понимала, как так случилось, что Аделу не научили. Мне стало ужасно жаль ее. Особенно потому, что она любила стихи, но слышала их, только когда мы читали вслух. У Аделы не было возможностит читать самой даже ночью, когда никто не мешал совершить налет на господскую библиотеку и выбрать любые книги. Но Адела лишь смотрела на кожаные корешки с золотыми буквами и не понимала знаки, по которым столько раз проходила тряпкой. Огромная часть мира была невидима для ее глаз.

С того дня мне стало сниться, будто я разучилась читать: беру книгу и не понимаю, что за странные символы аккуратными рядами покрывают страницы. Даже сейчас меня порой мучит этот сон. Это был мой худший кошмар, и Вева страдала от него же.

Когда я рассказала про Аделу, Вева ответила, что неграмотных людей очень много.

– И среди женщин больше, чем среди мужчин, как и всегда, когда речь идет о чем-нибудь плохом.

– Да, теперь я знаю. (Борьба с неграмотностью была любимым делом моей тети Лолиты.)

– Ты попросила прощения?

– У Аделы? Думаю, родители удивились бы, если бы я попросила прощения у прислуги.

– Мне было бы все равно, кто чему удивился.

– Не сомневаюсь. Но я никогда не была смелой.

– Это неправда. Посмотри на свои ботинки.

Мне стало стыдно, ведь я так и не сказала Веве, что это не мой выбор, но и сейчас я смолчала.

– С тех пор мы всегда читали вслух, чтобы Адела слышала. Она ничего не говорила, но, надеюсь, была нам благодарна.

– И тебе не пришло в голову научить ее читать? – искренне удивилась Вева.

– Нет, по правде говоря.

– Думаю, она была бы счастлива.

Преподаватель вошел в аудиторию, и мы замолчали. Я обрадовалась, что можно не отвечать на последнее замечание. Вева была права, Адела мечтала научиться читать.

Я почувствовала себя виноватой. Мы с Фелипе показали Аделе краешек волшебного мира литературы, куда вход ей был заказан, а потом прогнали. Закрыли ей дорогу к воображаемым вселенным и неизмеримой мудрости. Сами того не сознавая, отказали ей в радости чтения, хотя знали, что она любит стихи и, может, лучше нас чувствует их сердцем.

Фелипе не раз говорил мне, что простым людям достаточно умения считать на пальцах, а читать и писать незачем, слуг нехорошо манить в мир, который им все равно недоступен. Зачем учить человека читать, если до конца своих дней он будет доить коз или подавать чай тем, кому больше повезло в жизни? Я всегда слушала молча, не задумываясь, так ли это, но в тот день в университете я пропустила всю лекцию по латинской грамматике, потому что Вева посеяла во мне сомнения. Кто я такая, чтобы решать, кому учиться, а кому нет? Может, у людей жизнь станет лучше просто оттого, что они смогут понимать написанное в книгах. Какой дурой я была раньше, маленькой капризной дурой!

– Кстати, – прошептала Вева, – ты была в библиотеке Женской резиденции?

Я покачала головой.

– Давай сходим, мне сказали, туда всех пускают.

Вева знала, что в Женской резиденции, где я мечтала жить, есть публичная библиотека, а я не знала. Покажите мне человека, у которого нет всеведущей подруги! Но для меня это было внове. Вева была моей первой настоящей подругой, и, мне кажется, тогда-то я и задумалась – возможно, из тщеславия, – не рассказать ли ей о Невидимой библиотеке.

Мадрид тысяча девятьсот тридцатого года всегда видится мне удивительно светлым. Ему полагалось быть пасмурным, ведь стояла осень, но он сиял. Меня не удивляло, что тетя никогда не спрашивает, где я была и что делала. В деревне я пользовалась той же свободой и не подозревала, что в Мадриде барышни живут иначе. Тетя слепо верила, что любые приключения пойдут мне на пользу, а если случалось усомниться, духи спешили успокоить ее при помощи карт или гадательной доски. Поэтому я наслаждалась свободой столь полной, какая только может быть у восемнадцатилетней девушки, ничего в жизни не видевшей, но желающей познать секреты мира.

Вева вела себя так, словно у города нет от нее тайн. Она дала мне одолженный у зятя велосипед, который я так и не вернула, наш консьерж ставил его во внутреннем дворе. Чаще всего мы ездили на улицу Мойяно и глазели на книги и их любителей. На смену развалам букинистов уже пришли аккуратные киоски, но нас манил сам сладковатый запах старых книг. Вева обожала сочинять истории о прохожих, я умоляла ее записывать, но она так и не послушалась. На улице Мойяно я впервые увидела Графа-Герцога[27].

В толпе он выделялся ростом и элегантностью, а острое лицо было, пожалуй, красивым, но неуловимо странным – не сразу я поняла, что у незнакомца стеклянный глаз. Возможно, он-то и напугал тогда меня, потому что больше ничего зловещего (словечко Вевы) не было в этом кабальеро с тростью, в испанском плаще и шляпе. Он беседовал с одним из книготорговцев, жестикулируя изящно, словно в танце. Я обратила внимание на его аккуратные аристократические усы и тонкие, идеально скроенные лайковые перчатки. Что-то в нем притягивало к себе взгляд, и пока он торговался за книгу в красивом кожаном переплете винного цвета, мы с Вевой стояли молча, зачарованные его хищной улыбкой. Впечатление было такое, словно мы наткнулись на одинокого волка. Незнакомец с улицы Мойяно был диким зверем, поддавшимся цивилизации по доброй воле. Доверия он не внушал.

При этой мысли я невольно поежилась. Человеку со стеклянным глазом верить нельзя.

– Что? – спросила Вева.

Тайна тети Лолиты душила меня. А если это он? В тот вечер, когда возродилась Невидимая библиотека, в доме поэта Вильялона рядом с архитектором, хозяйкой типографии, учеником, писателем, Глупцом и Лунным Лучом стоял человек со вставным глазом. Про которого позже сказали, что ему нельзя верить. Вздрогнув, я покачала головой:

– Думаю, нам пора.

Вева не поняла почему, но не спорила. Лавируя между трамваями и двухэтажными автобусами, мы покатили прочь. Слово “зловещий” крутилось у меня в голове, но Вева словно обо всем позабыла и принялась пересказывать старые городские легенды. Если это был тот самый человек, я упустила первую возможность приблизиться к тайне тети Лолиты.

В тот день я нарушила обещание никому о ней не рассказывать. Уже рядом с пансионом, заразившись радостным возбуждением от зрителей, спешащих в цирк “Присе”[28], я поведала Веве историю Невидимой библиотеки. Она походила на истории самой Вевы, где то и дело мелькали свечи и потусторонние явления, но с одним отличием, от которого глаза моей подруги засияли, как самоцветы, – речь шла о книгах.

– То есть ты в Мадриде уже почти два месяца и до сих пор не попыталась найти этих людей?

– Да, – ответила я пристыженно.

– Но это же лучшая история в мире! Богачи, играющие во власть, спрятанные книги, призраки и тайные общества. Невидимая библиотека!

Я ощутила укол совести.

– Еще мне сказали, что это тайна, о которой никто не должен знать.

Вева взяла меня за руки и поцеловала, испачкав помадой.

– Спасибо, дорогая, – слово “дорогая” она произнесла медленно, с чувством, – спасибо за доверие.

Я не призналась, что вспомнила о Невидимой библиотеке благодаря незнакомцу с улицы Мойяно, и не сказала, как меня напугал его хищный облик. Я не хотела выглядеть трусихой, опасаясь, что Вева посмеется надо мной. С момента нашего знакомства мне часто казалось, что я могу потерять ее в любую минуту, и оттого я делала глупости – например, умолчала, что зловещий кабальеро, возможно, и есть ключ к разгадке тайны, восхитившей мою подругу.

Едва я вошла в пансион, как Ангустиас вручила мне письмо от Фелипе, которое я положила в тумбочку и распечатала лишь несколько дней спустя, когда, совершенно о нем позабыв, случайно наткнулась на конверт в ящике. Фелипе писал, что он уже в Саламанке и учеба дается ему легко, хотя сам предмет неинтересен. Что иногда он подходит к окну, смотрит на звезды и вспоминает обо мне. Меня так и подмывало ответить, что я, напротив, к окну не подхожу, потому что боюсь привидения на крыше дома напротив, но я не решилась этого написать. Я снова повела себя с другом неискренне.

В декабре Вева наконец устроила мне косметический сеанс. На улице Сан-Бернардо, дожидаясь нас, курила живописная девица с обесцвеченными волосами. Старое платье чуть не разлезалось на ней, под нижней губой красовалась огромная родинка, но ни у кого еще я не видела столь красиво выщипанных бровей. Я сразу приняла ее за проститутку и укрепилась в своих подозрениях, когда она представилась как Стремительная Эстрельита[29] и спрятала в вырезе платья протянутую Вевой банкноту в две песеты.

Я ошиблась. Эстрельита, парикмахер и косметолог, часто работала у клиенток на дому в здании, где жила Вева со своей сестрой и ее мужем. Но это занятие было для нее лишь побочным заработком. Истинный талант Эстрельиты состоял в умении провоцировать, и делала она это стремительно, на что намекал ее артистический псевдоним: она пела непристойные песенки в темпе, способном довести до инфаркта людей со слабым сердцем. Эстрельита обладала звонким голосом и злым языком, восхитившими Веву с первого дня их знакомства на лестнице, куда обе выскочили тайком покурить. И Вева почти сразу попросила Эстрельиту привести мне брови в порядок.

– Я уж подумала, твоей подружке нужна помощь другого рода, сама понимаешь. – Эстрельита визгливо расхохоталась, Вева засмеялась, а я растерянно улыбнулась, не поняв шутки.

Мы направились к Эстрельите, жившей у водонапорных башен на канале Изабеллы Второй. Прежде я никогда не спускалась в метро, но в ту первую поездку от станции “Новисьядо” до “Куатро-Каминос” я избавилась от предрассудков. Подземная железная дорога сначала казалась мне таким же абсурдом, как корабль, пробирающийся по морскому дну. Эстрельита, напротив, шутила с кассиршами и знала их по имени.

На небольшой круглой площади Куатро-Каминос мне открылся другой Мадрид, зарождающийся – огромные многоквартирные дома стояли бок о бок с крохотными домишками, люди тут не отличались элегантностью и про последние моды явно не слышали. Даже лица прохожих больше напоминали те, какие увидишь на деревенской улице.

– Мы снимаем комнату с соседкой, танцовщицей, но сейчас ее нет, потому что по вторникам она моет лестницы в одном богатом доме. Так что никто нам не помешает, – объяснила Эстрельита, извлекая ключ из цветастой сумочки.

Квартира выходила во внутренний двор, пахло потом и едой, по коридору слонялись усталые молодые женщины. Из одной комнаты доносился детский плач, из другой – голос доктора Гонсало Авельо, который делился своими советами по радио. Мне стало душно и неуютно, я пожалела, что сразу не сняла пальто.

Комната Эстрельиты производила не столь гнетущее впечатление, хотя и выглядела тесной. Там помещались две железные кровати с набитыми шерстью тюфяками, два одежных шкафа. Все было завалено какими-то вещами. Мое внимание привлекла груда книжек рядом с ночным столиком, я взяла первую попавшуюся и стала листать. Значит, Эстрельита умеет читать и у нее есть книги. Да еще какие! Я держала в руках “Чары круглой кровати”. Прочитав название, я чуть не разжала пальцы, но тут увидела имя автора: Альваро Ретана. Тот самый порочный писатель, с которым тетя Лолита познакомилась в доме поэта Вильялона!

– Ты же умеешь читать, правда? Возьми, отличная книжка, – сказала Эстрельита, копаясь в шкатулке с восточным орнаментом. – Альваро Ретана – самый красивый писатель на свете.

– Это порнография, – заметила Вева, давясь от смеха.

– Нет, порнография вот. – Эстрельита достала из ящика связку открыток и бросила на кровать.

Вызывающие позы, обнаженные и полуобнаженные тела запечатленных на карточках женщин смутили меня больше, чем книга Ретаны. Вева же внимательно изучала открытки, пока Эстрельита что-то искала и заодно рассказывала, что она одна из всех жильцов квартиры грамотная, а потому читает и пишет письма бедняжкам соседкам. Книги и открытки служат ей источником вдохновения для номеров, которые она создает сама на мелодии популярных песен вроде “Цветочницы” или “Реликвии”. Эстрельита уверяла, что за желание творить расплачивается безвестностью, поскольку ни один мужчина не может простить ей того, что она талантливее.

– Так и живу, терплю голод и холод, а ведь я могла бы затмить Маргариту Щиргу[30].

Пока Эстрельита болтала, Вева взяла еще одну книжку и показала мне имя автора на обложке – вдруг я не заметила, что это один из героев тетиной истории. Я заговорщицки кивнула. Вева с трудом сдерживала смех. Обнаружив, какие книжки пишет Ретана, я ощущала негодование, а Вева веселилась как ребенок.

Эстрельита умела выщипывать волоски так, что брови превращались в ниточку. Она утверждала, что научилась этому у одной старухи-филиппинки и работает со скоростью, которую обещает ее псевдоним. Пока Эстрельита была занята моими бровями, Вева молчала, лишь посматривала на нас с интересом. Наконец Эстрельита выпрямилась, сделала книксен и протянула мне старое зеркало на ручке. Я не узнала себя.

Лицо сделалось утонченным, вне всякого сомнения, и выглядело, безусловно, современно, но это было не мое лицо. Из-за тонюсеньких линий, изгибающихся теперь у меня над глазами, я стала похожа на героиню какой-то драмы.

– Очень красиво, – заявила Вева. – Хотя ничего удивительного, ты и всегда была красавица.

– Актриса, да и только! Слегка нескладная, – Эстрельита оглядела меня с головы до ног, – но если смотреть только на лицо, прямо маска в Доме музыки!

– Да ну! – возразила я, не привыкнув еще к своему новому томному виду.

– Теперь ты похожа на всех этих красоток, – заключила Эстрельита, закуривая.

Когда мы уходили, она предложила мне взять почитать какой-нибудь романчик Ретаны. Я отказалась не без ханжеской брезгливости, над которой Вева потешалась, пока мы не вышли на улицу.

– А если в тексте зашифрован ключ к Невидимой библиотеке? Представляешь? – смеялась она.

До обеда оставалось еще немало времени, и Вева предложила дойти вместе до ее дома. В подъезде она приветствовала консьержа улыбкой, которая бледнела по мере того, как мы поднимались по лестнице и приближались к двери. Из квартиры доносились грохот и хриплые мужские крики. Несколько минут мы стояли молча. Потом воцарилась тишина. Вева прикусила губу и закурила.

– Кстати, я же не показала тебе библиотеку в Женской резиденции.

От спокойствия, с которым Вева произнесла эту фразу, мне стало немного не по себе.

– Да.

– У них хорошая библиотека, но вся жизнь регулируется правилами и расписаниями, от которых тоска берет, честно. То ли дело мы, живем себе свободно.

– Так свободно, что ты домой зайти не можешь?

Вева глубоко вдохнула и произнесла ледяным тоном:

– Думаю, тебе пора. До завтра.

Она повернулась и скрылась за дверью, не добавив ни слова. Я не успела сказать ни “спасибо”, ни “до свидания”. Уже внизу до меня снова донеслись крики из квартиры на втором этаже, я вздрогнула. В подъезд вошла сеньора с корзиной овощей:

– Вечно у них одно и то же, – пробормотала она.

Не помню, ответила ли я. Консьерж поспешил к сеньоре, чтобы донести корзину, а я выскочила на улицу, словно дом был охвачен пожаром. Я думала о Веве и ее сестре – наверное, они привыкли к бьющейся посуде, окрикам и тычкам. Если жена сама виновата, – похоже, думал зять моей подруги, – так ей и надо. Я совершенно растерялась. Нужно было увести Веву? Или войти с ней? Вернуться, когда соседка с корзиной подтвердила мои опасения?

Я прекрасно помнила, как мама поссорилась с тетей Лолитой по похожему поводу. Тетя возмутилась, узнав, что общий знакомый, которого она считала порядочным человеком, избил жену. Мама ответила, что наверняка было за что, и тетя взорвалась:

– Вот из-за таких, как ты, мы никогда не добьемся права голоса!

Мама так резко изменилась в лице, что мне стало смешно.

– За что ты собралась голосовать? – Мамин голос дрожал от гнева.

– За все, что касается моей жизни! – Тетя обратилась ко мне: – Если когда-нибудь мужчина поднимет на тебя руку, просто отруби ее! И неважно, насколько ты от него зависишь.

Тетя подмигнула мне, а мама вскочила так стремительно, словно хотела наброситься на тетю. Она в ярости приказала ей убираться, а тетя ответила, что с удовольствием. Мы сидели за чаем, мне было лет восемь. Вечером тетя Лолита не вернулась, и я слышала, как отец ругался, прежде чем отправиться на ее поиски. В тот день я поняла своим детским сердцем, как несправедливо, что мужчина бьет женщину просто потому, что он сильнее, потому что может, потому что она от него зависит. Но сама я ни с чем таким никогда не сталкивалась, и в моей душе нарастал глухой гнев не против кого-то конкретно, а против несправедливости вообще.

К обеду я опоздала. Едва переступив порог пансиона, я услышала звуки передвигаемых по столу приборов, означавшие, что обед окончен и начались сражения между доном Херманико и доном Габриэлем. В коридоре я встретила Карлоса, выходившего из гостиной с докторским чемоданчиком. Я настолько погрузилась в свои мысли, что даже не ответила на его приветствие и быстро прошла в свою комнату. Через пять минут он постучал.

– Что такое? – откликнулась я так резко, что самой стало неловко.

– Тебе письмо, – ответил Карлос. – Если хочешь, я просуну его под дверь.

– Нет, заходи.

Я снимала шляпку, сидя на кровати.

Карлос вошел, в руке голубой конверт.

– Что ты с собой сделала?

Только тут я вспомнила про свои новые брови и лицо, которое не узнала в зеркале.

– А что такого? Стала похожа на других? Теперь я точно просто избалованная девчонка и мое лицо мне наконец подходит? – задиристо отозвалась я.

Карлос удивленно смотрел на меня. Затем бросил письмо на кровать и повернулся к двери. Прежде чем уйти, он обронил:

– Я хотел сказать, что ты очень похожа на Ракель Мельер[31].

На другой день в голове у меня еще звучали слова из письма тети Лолиты. Может, я цеплялась за них, чтобы не думать о том, как мы встретимся с Вевой. “Мир не любит тех, кто выделяется. Мир пачкает тебя, дорогая племянница, и любит сам быть в грязи…” Тетя писала, с каким недоверием встречают в деревнях учителей, но я мысленно возвращалась на лестницу, где Вева стояла молча, пока ее сестра страдала. Я закипала. Но отчего? Неужели я ждала, что Вева поведет себя по-геройски? Если я сама бежала без оглядки, почему я злюсь на нее?

Не увидев Веву на углу улицы Рейес, где мы обычно встречались по утрам и где она всегда ждала меня, безмятежная, как Дуглас Фэрбенкс[32], поигрывающий шпагой, я ощутила внутри пустоту. Она была моей единственной подругой, но я и не сознавала, что эти встречи столько значат для меня. В тот день Вева опоздала, а когда пришла, просто молча села рядом. На занятии мы не обменялись ни словом. Просто сидели рядом и сосредоточенно конспектировали лекцию, ощущая присутствие друг друга. Время тянулось бесконечно, но вот мы встали и вышли в коридор. Однокурсницы обсуждали планы на Рождество.

– Хочешь, пойдем сегодня в Женскую резиденцию? – вдруг спросила Вева.

– Что?

Внутри у меня все клокотало. Вева, моя чудесная подруга, вела себя так, словно ничего не случилось. Она улыбнулась:

– Женская резиденция, приют скромниц, куда тебе так хотелось попасть. Пойдем посмотрим, что у них в библиотеке.

– Вот как? И все? – Я ушам своим не верила.

– А что еще?

– Не хочешь ничего сказать про вчера?

– Что именно? Что ты теперь похожа на звезду кабаре?

– Про то, что происходит у тебя дома!

Мне вторило звонкое эхо, и кровь бросилась в лицо. Заметив, что другие студентки отвлеклись от обсуждения рождественских каникул и оборачиваются, Вева шикнула на меня, подхватила под руку и увлекла на лестницу. Несмотря на напряжение и злость, я подчинилась, и через минуту мы оказались одни, рядом никого не было.

– Ты с ума сошла? Хочешь при всех обсудить? Это семейные дела, посторонних не касаются. Даже тебя.

– Поверить не могу!

Я развернулась и пошла прочь, не дав ей ответить. Я не могла говорить с ней. В одно мгновение я разочаровалась в своей подруге, даже не понимая отчего. Я шла куда глаза глядят и только на площади Пуэрта-дель-Соль осознала причину своей ярости: Вева не обратилась ко мне за помощью.

С момента нашего знакомства я поставила Веву в центр своей жизни. Я так ее полюбила, что иногда мне казалось, будто мы две половинки одного целого. Я так верила в нашу дружбу, что выдала ей тетину тайну! А она не считала нужным даже рассказать мне, как она живет. Я почувствовала, что Вева не доверяет мне, что я не значу для нее столько, сколько она для меня, что мне не отвечают взаимностью.

На самом деле я злилась на себя. Мама всегда ясно давала мне понять: во мне нет ничего особенного. Почему же Вева должна иначе ко мне относиться? Я почувствовала себя так глупо, и мне стало от этого так больно, что я расплакалась прямо на улице.

Следующие несколько недель мы с Вевой не разговаривали, просто молча садились рядом, словно не были знакомы. Кажется, Вева сердилась на меня, и, возможно, не без оснований, а я чувствовала удушающий стыд. Я возвращалась домой или долго гуляла по Мадриду одна. Я больше не садилась на ее велосипед, зато впервые отважилась проехать на трамвае. Я втайне надеялась, что Веве так же плохо и одиноко, как мне.

Тогда же, пока мы притворялись, что не скучаем друг без друга, Вева стала проводить вечера в компании Эстрельиты и ее подружек из артистической среды, успела со многими познакомиться, не раз напиться в ужасных кабаках, услышать об отличных заведениях, узнать о тайнах, которые город прятал среди людных улиц. Я же позволила себе только одно маленькое удовольствие – посетила Женскую резиденцию.

Чтобы ознакомиться с фондами библиотеки, пришлось испросить специальное разрешение у заведующей, но подозреваю, что такие разрешения выдавали всем студенткам по первому требованию. Вид стольких девушек, сидящих за столами и сосредоточенно читающих книги и газеты, потряс меня больше, чем собственно библиотека, хотя и она производила впечатление: необъятные стеллажи от пола до потолка, заставленные великолепно подобранными изданиями на испанском и английском. Так и хотелось поскорее присоединиться к остальным, вдохнуть аромат страниц и устроиться читать в светлом зале с огромными красивыми окнами. Никогда прежде я не видела такого количества женщин, собравшихся вместе за учебой. Сердце мое пело.

Наверное, это чувство было хорошо знакомо мужчинам – ощущение, что ты окружен товарищами по призванию. У них всегда было это право. Задумывались ли они о том, какая это ценность? На лицах девушек было выражение, которое я успела отметить у однокурсников в университете, – удовлетворение от того, что ты находишься среди себе подобных. Библиотека Женской резиденции стала тем местом, где я почувствовала себя дома.

Несмотря на то что вечерами я забывала о времени среди библиотечных полок, ночи были мучительны. Я не могла уснуть, а если засыпала, тут же погружалась в один и тот же кошмар: призрачная женщина из Дома с семью трубами указывает на меня белоснежной рукой, не отводя ярко-зеленых глаз. Тогда я видела в этом упрек за глупый разлад с самой собой и с Вевой, но теперь знаю, что она пыталась предупредить меня. Сжавшись под одеялом в своей постели, я не догадывалась, что дух Елены призывает меня поверить в его существование, потому ее глаза и смотрят пристально на меня – зеленые, как у примечтавшихся поэту быков.

В один из таких одиноких вечеров пропал дон Марсьяль.

– Как может потеряться старый артритик, который никогда не выходит из дома! – восклицала тетя Пака.

Пустое кресло, в котором он обычно курил свою пенковую трубку, читал газету, ничего в ней не понимая, и грозился вернуться на Филиппины к Дамьяне, выглядело покинутым. Когда я спросила, куда подевался дон Марсьяль, тетя забеспокоилась и бросилась искать его по всему пансиону. Постояльцы высунулись из-за дверей и глазели, как хозяйка в отчаянии заламывает длинные костистые руки и звенит ключами.

– Мой Фортунато никогда мне этого не простит! – восклицала она, хотя ее супруг скончался четверть века назад.

Накричавшись, наволновавшись и набегавшись, тетя рухнула в кресло в парадной гостиной. Ангустиас предложила заварить ромашку, и в это же мгновение тетя воспряла:

– Ты должна была за ним присмотреть! Как ты не заметила, что его нет! Он обедал? Я не желаю успокаиваться! Когда я спокойна, от меня никакого толку!

Тетя выбежала в коридор, хлопнула дверь ее комнаты.

– Пошла спрашивать, – сказал дон Херманико.

– Думаешь, поможет? – осведомился дон Габриэль, поглаживая усы.

– Раньше помогало, – заметил его друг-соперник.

Дон Фермин молча сжимал руки; казалось, что костюм стал ему тесен и он задыхается.

Тетя совещалась недолго, вскоре она появилась в гостиной и объявила:

– Фортунато уверяет, что дон Марсьяль отправился на Филиппины. Ума не приложу, что это значит.

– Я знаю, – немедленно отозвался дон Фермин. Мы все замерли. – Этого я и боялся. Сейчас вернусь.

С неожиданной в его возрасте энергией дон Фермин поцеловал руку Ангустиас, взял пальто и шляпу и легкой походкой направился к двери. Он отсутствовал около часа и возвратился с доном Марсьялем – тот держал в руках нетяжелый на вид саквояж и выглядел подавленным, словно ему помешали выполнить важнейшую миссию.

– Я готов поклясться, что это там, – повторял он, – но не знаю, где именно… Какой…

– Не волнуйся, дружище, ты уже дома. Выпей ромашки, станет лучше.

Слово “ромашка” для Ангустиас равнялось приказу. Помогая дону Фермину усадить дона Марсьяля в кресло, я коснулась руки беглеца – она была ледяная. Рождество было не за горами, а дон Марсьяль вышел на улицу без пальто и перчаток, уверенный, что на Филиппинах они ему не понадобятся. Тетя по-матерински яростно укутала его одеялами, пододвинула вместе с креслом к жаровне и почти насильно влила в рот горячую ромашку. Дон Фермин рассказал, что обнаружил дона Марсьяля на Южном вокзале, тот стоял на перроне и смотрел на уходящие поезда.

– Слава богу, что он не сел в вагон, – вздохнул дон Фермин. – Скорее всего, просто не нашел свой поезд.

Лишившись поместья на Филиппинах, дон Марсьяль вернулся в Бильбао. Жена его вскоре скончалась, и он слишком долго прожил один в огромной пустой квартире. Затем решил поселиться в Мадриде в пансионе у тети Паки. Сходя с поезда на Северном вокзале, он полагал, что не задержится в столице надолго. Дон Марсьяль рассказал дону Фермину, что планирует вернуться на Филиппины, где у него осталось нечто очень важное.

– Дамьяна, – язвительно пояснила тетя.

– Дамьяна, – подтвердил дон Фермин. – Но это не то, что вы думаете.

Он пригладил пальцами свои голливудские усики и поведал, что дон Марсьяль вбил себе в голову, что Дамьяна, индианка, батрачившая у него на плантациях, на самом деле его дочь, плод случайной связи с женщиной, с которой он никогда больше не встречался. Дон Марсьяль смотрел в глаза Дамьяны и видел в них свои собственные, ему даже мерещились веснушки на ее щеках – такие же, как у него. Когда испанцы в спешке покидали Филиппины, Дамьяна осталась. А то и участвовала в разграблении поместья или поселилась в нем. По крайней мере, дона Марсьяля такая возможность забавляла, и он часто повторял:

– Кто бы мог подумать, что она вступит в наследство таким образом.

Старик мечтал посмотреть, как та, кого он считал своей дочерью, управляет хозяйством, которым некогда управлял он сам. Он хотел увидеть все своими глазами, чтобы успокоить муки совести. Все путешествия перепутались у него в голове, и он отправился на вокзал, надеясь отыскать знакомый поезд, который, как машина времени, увезет его в прошлое. Но вместо Северного вокзала дон Марсьяль приехал на Южный. Там и началась путаница. Дон Фермин чудом нашел его.

Впервые в жизни я задумалась о том, что наши прегрешения возвращаются к нам в самых невероятных обличьях, иногда преувеличенных или искаженных временем и муками совести. Вечером Карлос навестил старика и успокоил нас насчет его состояния, но мне больно было смотреть на дона Марсьяля, съежившегося от холода и осознания своей вины. Лишь Карлос догадался, что со мной что-то не так, и снова повторил, что вскоре дон Марсьяль и не вспомнит о своем приключении. Он сказал это неожиданно ласково, но я ничего не ответила.

Мне следовало скорее извиниться перед Вевой, но как раз начались рождественские каникулы, и я не смогла: болезнь, от которой дон Марсьяль вскоре оправился, свалила меня с ног и задержала в Мадриде на все праздники.