Невидимая библиотека

Глава 17 Право рассказывать историю

Март 1938 года

Испанские шедевры продолжали перемещаться в Валенсию, а с марта – уже и в Барселону. Я представляла грузовики, ползущие по дорогам, подобно усердным муравьям, и на меня нисходил покой. Свидания с Карлосом, напротив, становились все жарче. Я была одержима мыслью, что исчезаю, но пот на наших телах был верным доказательством, что мы еще здесь.

Когда я была с Карлосом, когда его руки раздевали меня, я ощущала, как моя плоть рвется за пределы кожи, и стыдилась своего тела, стыдилась того, что жажду восхищения Карлоса. Мне необходимо было чувствовать его желание, его тягу ко мне. Если вдруг я перестану чувствовать это, перестану хоть на миг, то исчезну, растворюсь в небытии. Наша любовь была настоящей, она была фундаментом, не позволявшим нам развалиться вместе с остальным миром.

В марте Карлос сказал, что закончил составлять карту мадридских подземелий. А вскоре нам сообщили, что Комитет по охране переезжает в Барселону, а мы переходим в распоряжение Министерства финансов, с которым наше ведомство всегда было на ножах. Мне было странно, что никто не протестует. Я не сомневалась, что Министерство финансов превратит конфискованные сокровища в снаряды и пули, и так и сказала Карлосу. Он ответил, что, наверное, мои коллеги уже ни на что не надеются. Я почувствовала себя задетой. Я-то по-прежнему верила в нашу миссию спасителей, так почему остальные библиотекари должны были разувериться?

– Я не совсем понимаю твои слова, но понимаю страсть в твоих глазах. – Карлос приподнялся на локте. – На войне люди выживают благодаря страсти. Меня, кроме твоей любви, спасает моя карта. Я закончил составлять ее и чувствую, что если все это не завершится наконец, то я умру просто потому, что мне нечего будет делать.

– Не говори глупостей. Я слишком люблю тебя, чтобы позволить тебе умереть.

Он ничего не ответил, но его улыбка говорила, что он благодарен мне. Я даже не поняла, что впервые призналась ему в любви, так легко это вышло. Наша любовь текла так свободно.

Весна была жестокой. Нищета и голод окончательно захватили улицы Мадрида, важнейшим занятием стал отлов собак и кошек. Ангустиас старалась, чтобы ее добыча не попадалась нам на глаза, прежде чем оказывалась на столе, но мы всё знали. Тараканов я не пробовала, но видела мужчину, ворошившего муравейник. Он хватал муравьев и отправлял в рот с обезьяньим проворством, в запавших глазах застыло поражение.

Мои коллеги выглядели не лучше меня. Эвакуация оставшихся произведений искусства затихла – ни у кого не осталось сил. Страсть, о которой говорил Карлос, кое-кого еще поддерживала, но голодали все, хотя нам система распределения еще благоволила. Продукты в столицу подвозили все реже и все в меньших количествах, правда, апельсины не иссякали, это и была наша основная еда.

В апреле Франко занял Винарос[125], и республиканская часть Испании оказалась разрезанной надвое. Правительство, Комитет по охране художественного достояния и Бланка были теперь словно на другом конце света. Прекратились письма в форме животных и цветов. Я старалась не думать о Лунном Луче, он давно уже не подавал о себе вестей, несмотря на свое умение проникать через любые границы. При мыслях о Веве во мне поднималась злость, пусть и несправедливая. Она-то наверняка ест мясо и пьет вино, пока мы тут подыхаем. Я говорила себе, что Вева не виновата, но тьма расползалась, уничтожая память о ней, – чернильное пятно, неумолимо поглощавшее нашу дружбу.

В то лето Государственное туристическое агентство открыло Военные маршруты для путешественников, желавших посетить прифронтовую зону с республиканской стороны, и я подумала, что мы, испанцы, готовы отложить даже собственную смерть, лишь бы угодить туристам. Граф-Герцог использовал эти маршруты, чтобы заводить новые связи, позволившие ему впоследствии подобраться к коробкам Комитета. Мне об этом рассказал Себастьян, теперь волонтер городских коммунальных служб, исхудавший до неузнаваемости.

– Они решили разобрать завалы за два года войны, и тут я могу пригодиться. Пока Мадрид в осаде, мне все равно больше нечего делать, разве что собирать информацию. Думаю, Лунный Луч рассказал мне про фронтовые туристические маршруты как раз на тот на случай, если придется присмотреть за Графом-Герцогом.

– Давно ты встречался с Лунным Лучом?

– Я его не видел уже несколько месяцев. Он прислал записку вместе с контрабандой.

Я спросила Себастьяна о жене и ребенке. Они тоже были в Мадриде. Я передала для них пару картофелин и увидела знакомый блеск в глазах приятеля, словно его наградили за службу Невидимой библиотеке. Нормы по карточкам все урезались, приходилось выстаивать огромные очереди, чтобы получить стакан оливкового масла, несколько апельсинов и литр разбавленного молока. Если я не работала, то стояла в этих очередях вместе с Ангустиас. Тетя уже не выходила из дома, ее накрыла туча мрачной опустошенности, она прекратила свои вылазки за провизией – именно в тот момент, когда мы больше всего нуждались в этой ее способности.

– Иногда я думаю, что мы не дождемся хоть чьей-нибудь победы и околеем в этой норе, – бормотала она.

Несмотря на то что работа в королевском дворце и на верхних этажах Прадо занимала почти все мое время, иногда я улучала минутку, чтобы заглянуть в библиотеку и побродить по хранилищу. Я вдыхала запах старых книг и воображала, что это еда. Я гладила их корешки и тисненые кожаные обложки. Осознание, что они тут, что они по-прежнему существуют, придавало сил и укрощало страх. Книги не позволяли провалиться в бездонную черноту, хотя не могли отогнать тени. На улицах по-прежнему хватали людей, время от времени кого-нибудь расстреливали. Однажды Карлос привел в пансион выжившего после расстрела.

Расстреливали одни, закапывали другие. Иногда на улицах лежали тела, которые никто не спешил похоронить. Удивительно, но мадридцы сохранили чувство юмора – мертвецов называли лещами. Однако в последние месяцы и эти мрачные шутки затихли. Людей в городе становилось все меньше, расстреливали тоже меньше, и трупы убирали быстрее.

Однажды рядом с проспектом имени Пабло Иглесиаса, в районе, сильно пострадавшем от обстрелов, Карлос набрел на груду тел и приметил на одном из трупов отменные башмаки, с виду своего размера.

– Прежде я первым делом пощупал бы пульс, но война делает из нас негодяев. Я лишь удивился, почему это с покойника еще не сорвали эти прекрасные башмаки. Я сел на землю и принялся за дело, и тут покойник схватил меня за руку. Я был так сосредоточен на ботинках, что и не заметил, что он шевелится.

Карлос подавил крик, а хозяин ботинок вцепился в него, выпучив глаза. Так они смотрели друг на друга, пока за небритостью, изможденностью и грязью не проступили знакомые черты.

– Карлос? – пробормотал покойник.

– Хосе Луис?

Как далеки теперь были лекции по медицине и миндальные орешки, которыми они угощали Ангустиас в парке Ретиро! Как далек был даже день, когда во время беспорядков Карлосу в голову угодил камень и Хосе Луис спас его. Как далеки были времена их дружбы! Сейчас они, без сомнения, враги в охваченном тьмой мире.

Весь Мадрид знал, что Хосе Луис – убежденный фалангист. Карлос считал чудом, что тот оставался в столице невредим так долго. Он задумался, как поступить. Хосе Луис смотрел на него с надеждой, а ведь его долг – спасать жизни. Карлос уже раскаивался в своем приступе мародерства. Он высвободил старого знакомого из груды настоящих покойников, осторожно разорвал отвердевшую от крови рубашку. Пуля прошла навылет. Крови, судя по всему, он потерял не так много.

– Жить будешь, если не умрешь от инфекции, – сказал Карлос.

– Только не бросай меня здесь! – взмолился Хосе Луис.

Карлос вздохнул. Он не собирался бросать Хосе Луиса, но и что с ним делать, понятия не имел. Аристократическая наружность Хосе Луиса была в Мадриде 1938 года как черная метка.

– Если с тобой кто-то заговорит, отвечай только “Да здравствует Республика!”, а еще лучше молчи. Ты напился как последняя свинья, и я тащу тебе к себе, чтобы ты проспался. А твои элегантные в прошлом тряпки мы конфисковали у расстрелянного буржуя.

Хосе Луис неуверенно кивнул, но как только Карлос поставил его на ноги и обхватил за плечи, почувствовал себя спасенным. Вот такое впечатление Карлос производил на людей.

Пьянчуга, перепивший картофельного самогона, самого популярного напитка с тех пор, как в нашем меню остались только картошка и апельсины, не вызвал ни у кого интереса. Дорога заняла чуть больше часа, но наверняка показалась раненому бесконечной. Он успел рассказать Карлосу, что с начала войны мать прятала его в каморке под лестницей. Хосе Луис то ли от боли, то ли от страха постоянно забывал, что имеет дело с республиканцем, и говорил так, словно они с Карлосом добрые друзья, как некогда.

– Я хотел участвовать в уличных боях, но жена не пустила. Я не думал, что эти ослы будут расстреливать женщин, но поскольку, когда за мной пришли, я уже прятался у матери, забрали жену. Верная горничная сумела передать нам записку, и мать запихнула меня под лестницу. С тех пор я там и сидел, а мать пускала к себе беженцев, чтобы ее не выселили. На людях она направо и налево говорила “Салют, товарищи-пролетарии”, а дома тайком крестилась. Я выбирался на улицу по ночам, чтобы размять ноги. Горничная помогала нам с матерью. Донесла на нас кухарка – не могла стерпеть, что у матери не забрали дом, хотя все остальное конфисковали. Молчала, пока мать подкупала ее драгоценностями, но как только кольца и серьги закончились, тут же бросилась доносить. Меня схватили, а затем расстреляли.

Хотела бы я увидеть лицо Ангустиас, когда Карлос ввалился в пансион, поддерживая Хосе Луиса, но я была в Прадо. Вернувшись, я обнаружила Хосе Луиса на кухонном столе, Карлос зашивал рану. Тетя Пака ворчала, что незваный гость подведет нас под монастырь и что он так плох, что не стоит и пытаться его спасти.

– Он бы умер! – возражал Карлос.

– Вот невидаль, – отвечала тетя. – Значит, судьба такая.

Жизни Хосе Луиса угрожала не рана как таковая, а заражение. Однако Карлос надеялся, что лихорадка вызвана не столько инфекцией, сколько переохлаждением, с которым молодой организм справится с помощью постельного режима и одеял. Стрептоцида в те дни было не достать.

– Рана выглядит неплохо, – заключил Карлос с облегчением, передавшимся всем обитателям пансиона, за исключением тети Паки.

– Выживет, помилуй нас Господь! Хотела бы я знать, чем его кормить. Подумать только, расстрелянный! С другой стороны, если бы он умер, тоже невелико облегчение, сейчас попробуй похорони по-христиански!

– Если умрет, мы его съедим, – отозвался Карлос.

Тетя бросила на него испепеляющий взгляд и удалилась в свои покои. Ангустиас взяла Хосе Луиса за руку. При свете свечей они напоминали картину Рембрандта.

Дон Фермин предложил устроить Хосе Луиса в комнате дона Марсьяля: там имелся массивный шкаф, в котором при необходимости можно спрятаться. Заботы о раненом всех немного приободрили, Ангустиас даже принялась насвистывать и всячески изощрялась, чтобы похожее на клей картофельное пюре, сдобренное жиром, хоть чуточку напоминало настоящее.

Письмо от Бланки пришло, когда я уже не надеялась его получить. Доставлять письма из одной республиканской зоны в другую было непросто, и, вероятно, немало бумажных птичек и левкоев пропало, прежде чем семейство бумажных лягушек прискакало ко мне вместе с осенними туманами, как сказал бы поэт.

Франкисты, узнав, что планируется новая эвакуация государственных служащих, начали обстреливать поезда, идущие из Валенсии в Барселону. Итальянские самолеты бомбили каталонскую столицу, мир вяло протестовал. Произведения искусства продолжали путешествие, направляясь уже на север, но конечная точка была неизвестна. Не верилось, что кто-то когда-то ставил спектакли по пьесам Лорки, эти воспоминания казались лучиками света, что постепенно поглощал наползающий мрак. Да уж, теперь мы точно стали настоящими стражами искусства и книг – голодные, снедаемые страхом, но не оставляющие своего поста. Бланка пыталась угадать, считает ли республиканское правительство войну проигранной, в Барселоне вовсю говорили об эвакуации.

Бланка писала, что часто думает обо мне, о том, что я наверняка голодаю, в то время как она еще может ходить в кафе и даже покупать розы в цветочных лавках Барселоны. На прощанье она выражала надежду, что письмо все же дойдет, потому что она давно не получала от меня вестей, и что хорошие победят. Впервые с тех пор, как мы вместе спасли книгу Беккера, она подписалась своим настоящим именем: Бланка.

Хорошие. Моя тетя называла этим словом франкистов. Мне же казалось, что никто уже не достоин называться хорошим. Разве что Бланка, освещавшая своей жизнерадостностью все вокруг. Или Луиса, которая спасла священника и помогла мне спасти Графа-Герцога. И Анхель Лопес, спасавший книги от пуль. И Карлос, прячущий у нас дома фалангиста. Но остальной мир был изуродован всеобщей враждой, которая проникла повсюду, охватила большинство из нас. Так я и сказала Карлосу в тот же вечер, пока мы помогали Ангустиас чистить картошку, – дескать, вокруг только подлецы.

– Победители получат право рассказывать историю на свой лад, как им вздумается. Кого бы ты хотела видеть на их месте? – спросил он.

К этому все и сводилось – к битве за право рассказывать историю. Лунный Луч не ошибался.

– Никого бы не хотела. Ни у кого нет права перекраивать историю, поэтому мне все равно. Совершенно безразлично, и это хуже всего.

– Войну развязали франкисты, понимаешь? Мы защищаемся. Они хотят навязать народу свою волю. Репрессии против свободы. И если они победят, они заставят всех забыть о том, какие репрессии творили. Сражаться с ними – наше право и наш долг.

Сражаться! И это Карлос, отродясь не бравший в руки оружия. Рассуждает о свободе и справедливости, о правах, служит в Красной медбригаде, но, едва вернувшись в пансион, первым делом торопится к своему злосчастному фалангисту, читает ему, рассказывает новости. Не знаю, замечал ли он эти противоречия.

Я ответила, что мы спасемся, только если останемся хорошими людьми, и его я считаю хорошим. А он сказал, что кладбища переполнены теми, кто пытался остаться хорошим. Ангустиас невольно перекрестилась.

По мере выздоровления Хосе Луиса они с Карлосом спорили все жарче. Думаю, Карлосу не раз хотелось сдать его. Иногда из комнаты доносился смех. Особенно если Хосе Луис рассказывал о своем расстреле. Среди них был священник, и вся расстрельная команда целилась в него, так что остальных зацепили случайные пули.

– Хорошо, что пуля не задела печень, – сказал Карлос.

– Если бы я увидел, что из раны течет черная кровь, то не притворялся бы мертвым, а молился, чтобы меня добили!

В последнюю военную зиму мадридцы окончательно пали духом. С улиц исчезли даже крысы – всех съели. Интербригады прошли прощальным маршем по Барселоне, битва на реке Эбро была проиграна, я цеплялась лишь за слова из последнего письма Бланки. Происходящее казалось затянувшимся прологом к неизбежной катастрофе.

Холода принесли два новшества. Во-первых, Министерство финансов само занялось эвакуацией культурных ценностей и изменило маршруты. Нам никто не говорил, куда уезжают грузовики, это знали только водители и сопровождающие. Большинство моих товарищей встретили перемены с недоверием, хотя я считала, что главное – сохранить памятники культуры, а где они окажутся, сейчас не так важно. Я предчувствовала близкий конец войны, но считала, что мы легко можем раньше умереть от истощения.

Нам все-таки стало известно, что ящики с ценностями направляются не в Валенсию, а в бывший пороховой склад неподалеку от Картахены. Уже после окончания войны фалангисты обнаружат пещеру, буквально набитую сокровищами, как в сказке про Али-бабу. Помню свое изумление, когда я услышала эту новость по радио: о ценностях, в спасении которых я участвовала, говорили как об украденном достоянии, которым республиканцы якобы хотели оплатить свою последнюю надежду на победу.

Вера тети Паки в правоту франкистов дала трещину. Однажды в субботу Ангустиас позвала меня на кухню, где тетя за неимением анисовки сидела перед стаканом воды. На столе лежали смятые листки, в которых я сразу узнала список запрещенных книг, о котором я и думать к тому времени забыла.

– Ты можешь объяснить, что это такое?

Я села напротив и увидела, что тетин палец наставлен на имя спиритистки Амалии Доминго. Все книги по спиритизму считались вредоносными. На самом деле в этом списке было очень мало конкретных названий, в основном обозначались целые категории, темы и авторы, объявлявшиеся опасными.

– Это книги, которые франкисты хотят уничтожить.

Тетя даже не рассердилась, она была уязвлена.

– Но ведь это выдающаяся женщина и настоящая христианка. Разве Франко не на стороне христианской веры? Ничего не понимаю!

Хотя Амалия Доминго к тому моменту уже тридцать лет как скончалась, моя тетушка ее прекрасно помнила, они встречались в Барселоне в начале века. Тетя никак не могла прийти в себя от удивления.

– Трудно поверить, что хорошие считают Амалию опасной, она была почти святая. В конце концов, ее направлял дух священника.

И дальше:

– Зачем вообще уничтожать книги? Это не по-христиански.

И потом:

– Откуда у тебя этот список? Где ты его достала?

И еще:

– Они перепутали. Наверняка это ошибка. Мы ведь даже перестали ходить в спиритистский “Атеней”, чтобы нас не расстреляли вместе со священниками!

Тетушка погрузилась в мрачное молчание, и я смогла наконец спросить, как она нашла список.

– Выпал из-за подкладки твоего пальто, когда Ангустиас чинила его. Так это правда? Я думала, только эти дикари, что жгут церкви, способны уничтожать книги.

– Увы, тетя, думаю, правда. Одни отличаются от других только степенью организованности. Церкви жгли озлобленные варвары, которых правительство не могло контролировать. А эти составляют списки. Хотят последовательно уничтожить все, что им не нравится. У франкистов больше холодного расчета, и это пугает.

– Меня все пугает. Но, по крайней мере, хорошие наверняка не расстреливают.

– Конечно, расстреливают, тетя, и зверствуют точно так же.

– Ну вот в это я не верю.

Тетушка произнесла это так, будто ее вера или неверие могли на что-то повлиять. Я испугалась, что новость об Амалии Доминго убьет ее, как иногда разочарования в одночасье убивают людей с железным здоровьем. Однако после общения с покойным Фортунато тетя вошла в гостиную и объявила, что волноваться не нужно, война скоро закончится.

– И все присутствующие выживут, – добавила она.

Сердце у меня кольнуло, потому что из обитателей пансиона в гостиной не было только Карлоса. Хосе Луис, уже присоединившийся ко всем, заметил мое беспокойство и сказал, что Карлос точно выживет, но если националисты – так себя называли франкисты – войдут в Мадрид, ему лучше бежать. Тревога моя усилилась.

Во-вторых, в январе правительство Республики снова переехало – ближе к французской границе. Бланка со своей подругой Еленой Гомес де ла Серной[126] поселилась в небольшом особняке поблизости от новых хранилищ. Вместе они составляли картотеку предметов, размещенных в замках Пералады и Фигераса. Оба замка подготовили к приему драгоценных коллекций, так что в них даже поддерживались нужная влажность и температура. Химики разработали огнеупорный лак, которым покрыли все контейнеры. Но соглашения о перевозке испанских культурных ценностей на хранение в Женеву по-прежнему не было. И главное – оставалось неясным, на каких условиях они будут возвращены. Члены правительства, делегация переговорщиков, представители Комитета по изъятию и охране художественного достояния напоминали драконов, спящих на груде сокровищ. Первые ими владели, вторые на них претендовали, а третьи одним глазом присматривали за тем, чтобы первые и вторые не перессорились между собой и сокровища оставались невредимы.

Бланка и Елена уже догадывались, что им придется покинуть Испанию. Они ждали мотоцикла с коляской, чтобы ехать в замок Фигерас, когда началась бомбардировка. Земля вздыбилась, словно намереваясь поглотить их, но через несколько бесконечных минут наступила тишина. Оглушенная взрывами Бланка увидела огромную воронку, на дне которой стоял мотоцикл, целый и невредимый. Из здания вышел парень, спокойно спустился в воронку, завел мотор, и мотоцикл взлетел по крутому склону. Бланка и Елена все же добрались до замка.

В одной из комнат ждал огромный стол, накрытый к ужину. Через несколько дней Бланка будет раскаиваться, что не сунула тогда в карман ломоть хлеба. Во главе стола сидели председатель правительства Республики с женой. Атмосфера была мрачнее некуда, словно ужин давал граф Дракула. Электричества не было, и разговоры за столом велись самые что ни на есть погребальные. Единственная хорошая новость состояла в том, что французское правительство разрешило правительству Республики перевезти культурные ценности через свои границы в случае их эвакуации в Женеву. Тем вечером во дворе замка при свете автомобильных фар было подписано соглашение, по которому Лига Наций брала на себя обязательство после окончания войны вернуть испанское культурное достояние Испании. Бланка, любившая театр, навсегда запомнила эту сцену. Зрителям объяснили, каким образом исчезнувшие во время представления фокусника предметы появляются снова, как сказал бы наш Праздный Человек.

Для транспортировки картин планировалось реквизировать грузовики. Елене и Бланке поручалось отвезти картотеку и документацию (два чемодана, каждый весил больше тридцати килограммов) в Перпиньян, откуда поезд с сокровищами отправлялся в Женеву. Как они станут добираться, никого не заботило. Бланке продиктовали адрес женщины, которая будет ждать их в Перпиньяне. До тех пор им придется справляться вдвоем. Без паспортов, без еды, без транспорта. С двумя чемоданами, набитыми карточками и документами, над которыми мы трудились три года.

Стоял промозглый февраль, но Бланка вся взмокла. Заметив, что Елена дрожит, она объявила, что дело плевое, иначе его не поручили бы двум женщинам. Ей тут же стало тошно от собственной лжи, но Елена перестала трястись. Они не могли себе позволить дать слабину. У них есть поручение – доставить в Перпиньян шестьдесят килограммов документов, а значит, все остальное неважно.

В ту ночь Бланка с Еленой не спали. Обнявшись и не смыкая глаз, они слушали, как где-то воют волки, и думали о будущем, которое не сулило ничего хорошего.

Они не знали, когда остались одни, утром или еще ночью. Поначалу их сопровождали солдаты-республиканцы, выполнявшие собственное поручение – раздобыть грузовики для перевозки картин. Один из них показал, в какой стороне французская граница. Но это было ясно и без указаний, в ту сторону тянулся поток людей. Единственное средство передвижения – собственные ноги, любой транспорт реквизировался ополченцами. Елена и Бланка с ужасом наблюдали, как солдаты конфискуют санитарные машины и растерянных раненых выгружают прямо на обочину. Сами они походили на двух обычных беженок. Раненые ковыляли, опираясь друг на друга, а Бланка с Еленой брели, сгибаясь под тяжестью чемоданов с описью испанского достояния. Бланка впервые подумала, что президент Республики не обеднел бы, дав им хотя бы паек в дорогу. Еды у них не было. Как, впрочем, и у большинства беженцев.

Бланка с Еленой шли почти два дня, с трудом волоча чемоданы. Дойдя до какой-то деревни, они постучались в первый же дом и попросились на ночлег. Хозяева не могли отказать столь молодым женщинам в столь плачевном состоянии. Спали в коридоре на чемоданах, зато под крышей. Бланка думала о беженцах, которым негде переночевать. Еще она размышляла, не бросят ли их в Перпиньяне, ведь заставили же тащить архив на себе. Кроме того, у них нет документов. Что они будут делать в Женеве, даже если доберутся? Бланка уговаривала себя, что все это как-нибудь решится, главное – там их будут ждать сокровища испанской культуры. Только бы добраться, и все скорби развеются. Не раз она задумывалась, не подкинуть ли в чемодан картотеку коллекции из дворца Лириа, но в конце концов решила оставить ее при себе, за подкладкой пальто. Эти карточки у сердца придавали ей храбрости, напоминали о прозвище Краснорукая, а человеку с таким прозвищем любое дело по плечу.

На следующее утро разлетелась новость, что в колонне беженцев раздают еду – ломоть хлеба и плитка шоколада. Но когда очередь дошла до Бланки с Еленой, почти ничего не осталось и выдавали одну порцию на нескольких человек. Им было уже не до приличных манер, и они стащили несколько стручков рожкового дерева с какой-то телеги. Время от времени мимо проезжали переполненные автомобили, и подруги задавались вопросом, не сидит ли в одном из них Мануэль Асанья.

Президент Республики покинул Фигерас, когда начались бомбардировки. Фалангисты уже взяли Жирону, и, чтобы прикрыть отступление, республиканцы взорвали часть замка. Но даже это не остановило сотрудников, занятых погрузкой ящиков, – едва перестали падать камни, они возобновили работу. К счастью, Елена с Бланкой уже добрались до границы, когда начали бомбить дорогу из Фигераса. Подруги не обернулись посмотреть, что творится за спиной. Они не могли позволить себе даже этого.

В международной зоне на границе стоял навес, под ним – несколько столов с пишущими машинками. Граница была еще закрыта. Беженцы без сил падали на свои баулы, некоторые были обмотаны грязными бинтами. В довершение всего полил дождь, словно небо позаботилось о подходящей декорации для этой сцены. Кто-то сказал, что от дождя у раненых намокнут гипсовые повязки. Бланка с Еленой забрались на один из столов, прижались друг к другу и уснули. Бланке приснилось, что за ними явился огромный бык с зелеными глазами и перенес их по небу во Францию. А внизу, на земле, французы клеймили собравшихся на границе, как скот. Когда она позже рассказала свой сон Елене, та ответила: “Никогда не верь французам”. Бланка поднесла руку к спрятанным на груди карточкам.

На рассвете пришло известие, что Франция откроет границу и предоставит автобусы. После дождя как будто даже потеплело, и Бланка решила, что день будет чудесный. Она предложила Елене забраться с чемоданами на заднюю площадку автобуса, в багажник, – так они и с грузом не расстанутся, и будут дышать свежим воздухом. Идея оказалась удачной, поскольку автобус набился битком, но в багажнике было посвободнее. Бланка раскинула руки и счастливо рассмеялась. У них все получится. Елена не сразу, но последовала ее примеру. Ветер приятно щекотал кожу, успех был близок.

В конце маршрута их встретил взвод солдат-сенегальцев, которые принялись выгонять людей из автобуса. Бланка пихнула подругу, показывая, что лучше спрятаться за чемоданами. Ей не понравились эти мужланы. Она подумала, что, может, сон ее был вещим. Однако один из сенегальцев заметил их и выволок вместе с чемоданами наружу. Солдаты погнали всех куда-то, и вскоре впереди показался забор с большими воротами, сенегальцы начали загонять беженцев туда. Бланка все поняла.

– Это концентрационный лагерь! – пробормотала она в ужасе.

– Какой лагерь?

Бланка, не ответив, схватила подругу за локоть. Испанцев много, солдат мало, может, им повезет, если они не станут спешить и потихоньку повернут назад. Нужно спасаться, вот о чем предупреждал бык с зелеными глазами. Медленно, очень медленно они вернулись к чемоданам, оставшимся возле автобуса, про которые все, похоже, забыли. Сердце словно железными тисками стиснуло. Рот наполнился слюной. “Теперь”, – решила Бланка.

Бланка помнила, как она бежала, если можно бежать с тридцатикилограммовым чемоданом, но не помнила, в какой момент бросилась наутек.

Еще секунду назад она взяла Елену под руку и велела остановиться. Елена кивнула, полностью доверившись подруге. Мимо тянулись несчастные – скорбные глаза, грязные дети, раненые.

И вот они уже бегут, подхватив тяжеленные чемоданы, сворачивают наугад, оказываются в какой-то деревне. Бланка ждала выстрелов в спину, но их не последовало. От страха даже чудилось, что чемоданы стали легче. Елена бежала бы и бежала, но Бланка, вдруг почувствовав, что они в безопасности, остановилась. Ни выстрелов, ни звуков погони. Им удалось выбраться из западни.

Они не знали, что дальше. Они даже не знали, где находятся. Побрели по какому-то шоссе. Вскоре их обогнал грузовик. Послышалась испанская речь. После всего пережитого Бланка не хотела его останавливать, но водитель затормозил, спросил, куда они идут.

– В Перпиньян.

– Можем подвезти. Залезайте!

Один из пассажиров спрыгнул из кузова, чтобы помочь погрузить чемоданы, и не удержался от шутки по поводу их веса. Эти испанцы были удивительно жизнерадостны, что оказалось заразительно. Судьба послала Бланке с Еленой подарок, и грех было им не воспользоваться. Тащиться пешком больше не пришлось.

В Перпиньяне попутчики помогли подругам выгрузить багаж и проводили их аплодисментами. Бланка спросила напоследок, не знают ли они, где искать написанный на бумажке адрес. Никто не знал. Испанцы попрощались и уехали. Неважно. Бланка готова была обойти все дома в городе. Главное, что они каким-то чудом добрались. Годы спустя Бланка тешила себя надеждой, что позже парни, которых они тогда встретили, освобождали Париж от нацистов, ей не хотелось думать, что впоследствии они могли оказаться среди депортированных в лагерь Маутхаузен.

Тогда, за ужином в замке, один из членов Комитета на плохом французском продиктовал адрес, куда следовало доставить чемоданы. Бланка записала его, как смогла. Но теперь выяснилось, что такой улицы в Перпиньяне нет.

Бланка снова и снова изучала запись и наконец решила, что это не название улицы, а номер дома. Дом три? Там никто не открыл. Может быть, тринадцать? Елена в отчаянии опустилась на чемодан:

– Я больше не могу.

– Давай попробуем. Если в тринадцатом тоже никого, отдохнем, – бодро пообещала Бланка.

Елена нехотя поплелась за ней, и на этот раз они угадали. Женщина, открывшая дверь, чуть не разрыдалась, увидев, какие они бледные, грязные и жалкие. Она отвела их в ванную, накормила ужином и уложила спать. А также сообщила, что поезд отправляется на следующий день, погрузка уже окончена. Бланка спала словно впервые за многие месяцы.

Тем временем пришло сообщение, что армия Франко заняла Каталонию. В Мадриде оставалась жалкая горстка таких, как я, пребывавших в самом плачевном положении, и по радио уже даже не врали, потому что правительство объявило наконец военное положение, запоздав на два с половиной года. Республиканцы продолжали сопротивляться, уже не очень понимая зачем.

– Я надеялся, что здравый смысл все-таки победит, – сказал Карлос однажды ночью, – но он проиграл.

Я не ответила. Здравый смысл давно был потерян.

Хосе Луис из пансиона ушел – под предлогом, что беспокоится за мать и хочет повидать ее. Он не вернулся.

Если Бланка спала после всех испытаний, то я сна лишилась окончательно. Мы находились не в двух разных странах, а в двух разных мирах: я – в клетке, она – в шаге от свободы. Но обе мы спасали память страны, которая нас забудет. И мы знали, что нас забудут.

На следующий день Бланка с Еленой сели в поезд, увозящий испанские сокровища в Женеву. Никто не сообщил им, что Каталония пала. Члены Комитета встретили подруг восторженно, поскольку успели их похоронить. Бланка только теперь поняла, что их судьба никого и не заботила, раз поезд готовился отправиться без них. Я часто размышляла об этом впоследствии. Если бы не отвага подруг, все описи пропали бы и сокровища испанской культуры могли с легкостью испариться, никто бы и не заметил. Две эти женщины, рискуя собой, жизнью, по сути, спасли ценности от Графа-Герцога и ему подобных. Непонятно, почему картотеку отправили отдельно от ценностей, почему доставить ее поручили двум беззащитным женщинам. И все же ящики были погружены в вагоны, чемоданы с картотекой тоже, Бланка с Еленой, не имевшие ни личных вещей, ни документов, сидели в поезде Лиги Наций.

В Женеве испанскую делегацию приняли как героев. Поезд разгрузили, людей накормили роскошным ужином и разместили в самом дорогом отеле города. Бланка смотрела в окно гостиницы “Бо-Риваж”, вспоминая, как выглядит мир без войны. За окном было темно, но это была не та темень, что накрыла лежащую в руинах Испанию.

Уже засыпая, она увидела, как по белоснежной подушке что-то ползает, и с ужасом поняла, что это вши. Всю ночь, заливаясь слезами, Бланка пыталась вывести их спиртом. Эти вши в роскошном отеле символизировали все, через что им пришлось пройти, что удалось преодолеть. Она выдержала немыслимые испытания, но разрыдалась при виде горстки крошечных насекомых.

Каталожные карточки, которые она везла у сердца, теперь лежали на столике.

На следующее утро газеты сообщили, что Швейцария признала правительство Франко. Международное право больше не защищало тех, кто доставил испанские ценности в Женеву. А хранители-республиканцы, что остались в Мадриде, оказались теперь вне закона. Бланка находилась в чужой стране без документов и денег, и перед ней стояла задача – восстановить коллекцию герцога Альбы, руководствуясь нашими карточками.

Не слишком важных членов испанской делегации переселили в отель поскромнее. Но Бланке он даже больше понравился, здесь было уютнее и не досаждали унизительные воспоминания о вшах. Каждое утро она шла в штаб-квартиру Лиги Наций и вместе с другими сотрудниками методично сверяла карточки с содержимым ящиков. Убедившись, что все на месте, она запечатывала ящики – до того дня, пока ценности не вернутся на родину. Параллельно Бланка отыскивала в ящиках книги из нашего секретного каталога и мало-помалу, никому не сообщая, восстановила книжную коллекцию из дворца Лириа. Бланка по-прежнему верила, что испанские сокровища удастся не только спасти, но и вернуть домой. Мои же надежды окончательно угасли в тот день, когда объявили о победе франкистов.

В Женеву прибыли чиновники нового правительства, чтобы назначить собственный комитет по культуре. Один из советников комитета выделялся ростом и элегантностью, но особенно – стеклянным глазом. Да, Граф-Герцог прибыл как официальное лицо и присутствовал при новом вскрытии ящиков. Франкисты в моих глазах были врагами культуры, самой цивилизации. Они бомбили библиотеку и музей, они нападали на поезда, перевозящие ценности, они составили список книг, подлежащих уничтожению. Они планомерно убивали культуру, и теперь Граф-Герцог был с ними.

Пронырливость Графа-Герцога помогла ему покинуть Мадрид, прежде чем франкисты отрезали город от Валенсии. Подозреваю, что дело не обошлось без кого-то из моих коллег, переправлявших беженцев через линию фронта. Как Граф-Герцог сумел проникнуть в Министерство иностранных дел правительства Франко, можно только догадываться, но его мародерские связи наверняка открыли ему многие двери. Сыграли свою роль и его неоспоримое обаяние, и книги, что он увел из-под носа идиотов из Архитектурной библиотеки, – теперь он повсюду говорил, что спас их от гибели.

Бланка с первого взгляда ощутила недоверие к этому человеку, и дело было не только в том, что он представлял новую власть.

Люди из старого Комитета по охране достояния отказывались передать ящики с ценностями людям Франко, они еще не осознали, что война проиграна. Хотя дискуссия шла на повышенных тонах, атмосфера была не лишена налета дипломатического лоска. Граф-Герцог, заявившийся в Лигу Наций с собственным фотографом, тщательно изучал все карточки и непрестанно спрашивал про одну книгу, предмет его особого интереса. Бланка уверила его, что книги этой нет в описях, и он сначала удивился, а затем встревожился.

Граф-Герцог всегда знал, на какой стороне следует быть – на стороне победителей. Однако в Мадриде даже убежденный республиканец дон Фермин молился, чтобы франкисты наконец вошли в город и случилось то, что неизбежно должно случиться. Даже у него иссякли силы и терпение. Я таила схожее желание, хотя и молчала. Я боялась за Карлоса. Постоянно спрашивала себя, смогу ли прятать возлюбленного в библиотеке до возвращения демократии, – мне казалось, что Франко не задержится у власти надолго. Я не сомневалась, что в конце концов в страну вернется Альфонс XIII, а все произошедшее предстанет кровавым и жестоким, но лишь временным откатом назад.

В тот день, когда войска Франко маршировали по Барселоне, в изгнании умер великий поэт Антонио Мачадо. Возможно, сердце его выстудило льдом, как в стихотворении, которое не должно было стать пророческим, но стало[127]. Все поэты, к несчастью, пророки.