Невидимая библиотека

Глава 20 Никто нас не вспомнит

Июль 1939 года

В Национальной библиотеке поселился страх, но тем летом я почти не замечала, что творится вокруг, мои мысли целиком занимало тайное хранилище. Ряды сотрудников редели в результате чисток, появились списки не только подозрительных, но и списки благонадежных. Для меня же главным было избежать ареста, хотя вообще-то быть арестованной я не слишком опасалась. На работу меня приняли почти перед самой эвакуацией коллекций, я мало с кем общалась, а до незаметной мышки обычно никому нет дела.

Самым распространенным наказанием для неугодных библиотекарей была ссылка в имущественный архив в столице какой-нибудь провинции. Не требовалось большого ума, чтобы догадаться: такую работу мы ненавидим больше всего. В то же время победители ожидали от нас чуть ли не благодарности за столь мягкое наказание – мы ведь как-никак участвовали в разграблении национального достояния.

Фелипе окончательно обосновался в Мадриде и время от времени навещал меня. Казалось, он рад, что я обручилась с врачом, сыном отставного военного. От него я узнала, что комиссия по чисткам теперь допрашивает также семьи сомнительных госслужащих и людей из круга их общения.

– К женщинам они особенно строги. Тебе давно следовало выйти замуж, – однажды упрекнул он.

– Надеюсь, они примут во внимание, что во время войны это не так-то просто.

– А еще ты была членом Национальной конфедерации труда, – продолжил Фелипе.

– Тебе приходилось убивать? – попыталась сменить я тему.

– Нет, я не воевал, а занимался документами.

– У меня была подруга-анархистка, она убила человека, а потом пыталась искупить это.

– Советую никому не рассказывать, что ты общалась с анархистами, если не хочешь загреметь в тюрьму.

– Ты же на меня не донесешь.

Фелипе был добр ко мне и даже помогал, пусть и безуспешно, разыскать Лолиту через испанское посольство в Португалии, и все же мне нравилось его поддевать.

– Почем ты знаешь. – Он вызывающе глянул на меня.

– Просто знаю.

– Тина, милая, никому нельзя доверять. А вдруг я завтра же перескажу твои слова судье?

– Это твое дело. В Конфедерацию труда я вступила из-за этой подруги. Ты, конечно, сочтешь это странным?

– Ты всегда казалась мне странной. – Фелипе улыбнулся.

Обычно мне удавалось вызвать у него на лице улыбку, хотя он и страдал из-за того, чем занимается. Он убеждал меня в благих намерениях каудильо, но складывалось впечатление, что он пытается убедить самого себя. “Франко спас Испанию и спасет нас от нас самих”.

– В этом и проблема, – возражала я. – Он думает, нас надо спасать, словно мы малые дети. Если с людьми всегда обращаться как с детьми, они никогда не повзрослеют.

– Ты сильно изменилась.

– Я переродилась в огне. И знаешь, что я еще думаю? Франко хотел не выиграть войну, а разрушить память о том, что было до него.

– Не говори так.

– Неужели ты не понимаешь, что они переписывают историю по своей прихоти? Кого могут, подчиняют, а кого не могут, уничтожают.

– Красные убили моих родных, лошадей, сожгли библиотеку…

– Горстка экстремистов, воспользовавшихся хаосом. Я не оправдываю их, но это чудовища, вскормленные нищетой. Война окончена – и где прощение Франко? Нет, он планомерно вычищает тех, кто не согласен с ним, чтобы переделать Испанию под себя, чтобы дети не знали иной правды, кроме той, что он соорудит.

– Ты меня пугаешь.

– Потому что я права.

– Потому что если тебя кто-нибудь услышит, с тобой может произойти что угодно.

Ангустиас сопровождала меня в качестве дуэньи и с Карлосом, и с Фелипе. Фелипе относился к этому с одобрением, он придавал большое значение сплетням и пересудам. Ангустиас же в его компании отчаянно скучала.

С Карлосом все было иначе. Я рассказала им обоим о роли Лунного Луча в создании подземной библиотеки. Ангустиас охала и ахала, но охотно помогала переносить книги в тайник, который мы устроили в пансионе, и в квартиру дона Херманико. Нужно было вынести книги из подземелья, пока оно не обрушилось и пока до него не добралась Вева.

Я не сомневалась, что Вева захочет уничтожить труд жизни Лунного Луча. Эвакуация продвигалась слишком медленно, нас было всего трое, и мы просто физически не могли выносить сразу много книг.

А в Национальной библиотеке меж тем развернулась работа по возвращению конфискованных коллекций владельцам. Кто-то из бывших хозяев погиб на войне, какие-то собрания рассеялись по народным библиотекам, которые новый режим уничтожал с особенным рвением. В Мадрид продолжали прибывать ящики с книгами из эвакуации. Я боялась, что начальство начнет проводить ревизию библиотечных фондов. По счастью, новый старый директор Мигель Артигас охранял библиотечное собрание как цербер. Национальная библиотека была неприкосновенна, в отличие от ее сотрудников. Это навело меня на мысль.

Прадо открылся выставкой “От Барнабы да Модена до Франсиско Гойи”, и многие сотрудники Национальной библиотеки, среди которых была и я, пошли на нее. У всех было чувство, что спасенные сокровища отчасти наши. В столь трудные времена отрадно было сознавать, что великие полотна уцелели благодаря нашим усилиям, храбрости и самоотверженности. В Национальной библиотеке никто не устраивал балов в честь возвращения драгоценных манускриптов, так что открытие выставки в Прадо мы восприняли как свой праздник.

Полотна, принадлежащие Прадо, развесили в хронологическом порядке, от четырнадцатого века до девятнадцатого, а произведения искусства из церквей и других музеев разместили рядом. Кое-кто из коллег не сумел сдержать слез.

Я подошла к той, в ком была уверена, и прошептала:

– В понедельник в девять тридцать в зале Луиса Усоса. Постарайся, чтобы тебя не заметили. Передай другим.

Я не знала, сколько моих товарищей откликнется, но не могла не попытаться.

Я думала, что никто не придет, что меня сочтут сумасшедшей или мое сообщение примут за очередную проверку лояльности. Как бы то ни было, в девять с четвертью я вошла в зал Луиса Усоса. Я знала, что мои коллеги привыкли справляться с труднейшей работой в ужаснейших условиях. Они могли пересчитать звезды на небе, песчинки на морском берегу, соломинки в стогу. Они спасали целые библиотеки от пуль, бомб и невежества. Они могли все. Ровно в девять тридцать мои товарищи стояли в зале Луиса Усоса – пунктуальность у библиотечных работников в крови. Тут были библиотекари, хранители фондов, архивариусы, администраторы, реставраторы. Кто-то сумел пройти через сито проверок, а кому-то было не избежать ссылки или даже тюрьмы, но сейчас все они пришли. В первом ряду стояла Луиса и глядела на меня с нетерпеливым любопытством.

– Я понимаю, что не все здесь меня знают, – начала я, – и, покинув этот зал, вы можете снова обо мне забыть, но сейчас я прошу вашего внимания всего на десять минут. То, что я скажу, покажется вам утопией, но эта утопия без вас погибнет.

И я рассказала о Лунном Луче, о его Невидимой библиотеке, о том, что он сделал ради спасения книг. О том, что Лунный Луч был стражем книг, как и мы.

Я обвела взглядом собравшихся. Некоторые не скрывали слез, другие приоткрыли рот от изумления.

– Где он сейчас? – спросила Луиса.

– Умер, – ответила я.

– Его убили?

По залу пробежало волнение.

– Это неважно. Важно то, что он завещал нам. Невидимая библиотека укрыта в мадридских подземельях, и ее нужно спасти как можно скорее, потому что в любой момент ее может завалить. А лучшие спасатели книг сейчас здесь. Несмотря на все различия, на расхождения во взглядах, мы были едины, когда спасали наши книги от войны. И теперь мы можем снова их спасти. Никто нас не вспомнит и не поблагодарит. Мы исчезнем из истории. Никто не узнает, как мы работали из последних сил, как страшно нам было, но мы разбирали полки, заполняли карточки, клеили этикетки, упаковывали, фотографировали, регистрировали – под бомбами, голодные, словно от этого зависела наша жизнь. Если нам не повезет, то нас назовут мародерами, а если повезет, наши имена забудут, как и сам факт нашего существования. Кто-то попадет в тюрьму, кого-то уволят, сошлют в провинциальный архив – такая нам уготована судьба. Но будущее у всех нас одно: мы невидимки. Через несколько лет мы сами у себя спросим, правда ли все это было с нами. Из памяти сотрут даже тех, кто помогал победителям. Поэтому я прошу вас от имени всех тех, кто сам попросить уже не может, помочь совершить последний подвиг, сделать последнее усилие, о котором никто не узнает. Давайте спасем Невидимую библиотеку, ведь мы и сами невидимки.

Я перевела дух, в зале стояла звенящая тишина.

Моя невысказанная просьба была всем очевидна – мы можем спрятать книги, спасенные Лунным Лучом, среди книг Национальной библиотеки. Невидимая библиотека растворится в ней.

Три года назад противники разделения частных коллекций уверяли, что Национальная библиотека – океан, в котором книги исчезают без следа. Они и преувеличивали, и были правы: фонды Национальной библиотеки поистине безбрежны. Настолько, что можно снова и снова совершать тут открытия. Мы спрячем Невидимую библиотеку внутри той, что у всех на виду. Символично, что Невидимая библиотека находится там, где в свое время зародилась Национальная библиотека. Лунному Лучу это понравилось бы.

Суматоха, царящая сейчас, проверки возвращающихся фондов нам только на руку. Никто не хватится отсутствующего на рабочем месте сотрудника, к горам распакованных книг легко подложить еще несколько, а в картотеку добавить карточек.

Есть два способа незаметно переместить Невидимую библиотеку. Первый, очевидный, – просто подсовывать тома в коллекции как неучтенные. Второй – подменять не имеющие ценности издания (которые отправятся в запасники в ожидании учета). Нужно лишь следить, чтобы книги были одного формата, и не забывать переклеивать ярлычки с учтенного экземпляра на подменный. После останется только переписать соответствующие карточки в каталоге.

Я спросила, кто хочет участвовать в эвакуации Невидимой библиотеки. Луиса первой подняла руку. К моему удивлению, ее примеру последовали все. Все хотели верить во что-то важное, и я предложила им смысл, ради которого стоит жить. Люди хотели надеяться, и я тешила себя мыслью, что даю им надежду.

Я думала, что будет не хватать рук, но все горели энтузиазмом – и те, кто кричал, что они коммунисты, когда солдаты-республиканцы заперли нас на ночь в читальном зале, и те, кто приветствовал Франко. Все понимали, что мы – невидимки, и это роднило нас с Невидимой библиотекой, ведь невидимкам лучше держаться вместе.

Мы решили разбиться на группы по пять человек, наведываться в тайник по очереди, и каждый будет брать за раз по две книги, а на следующий день подкидывать их в собрание Национальной библиотеки. Будет вестись учет книг из тайника, а в правом нижнем углу карточек пририсуем значок – язык пламени. Ведь мы спасаем книги, которые приговорены к сожжению.

– Главное – спасти книги, – подытожила я, – но, как и всем невидимкам, мне хочется однажды стать видимой, чтобы кто-нибудь когда-нибудь обнаружил внутри Национальной библиотеки Невидимую, проследил ее историю и нашел нас.

Я раздала копии карты мадридских подземелий с указанием самых удобных входов, памятки с кодом к двери и на всякий случай списки запрещенных книг. Позже я узнала, что некоторые коллеги, сосланные после чисток в провинциальные библиотеки, спасали там книги, руководствуясь этим списком, убирали их карточки из каталогов, чтобы было труднее найти.

– Я попрошу вас об одолжении, – на память мне пришла Краснорукая Бланка, – запомните и сохраните в вашем сердце название первой спасенной вами книги. Пусть это будет последнее прибежище, навсегда ваше, даже если у вас отнимут все остальное.

То лето прошло под знаком перемещения Невидимой библиотеки. Наше последнее общее дело не давало нам сломаться, несмотря на чистки, угрозу тюрьмы, бегство во внутреннюю эмиграцию. Я впервые ловила на себе взгляды – теперь меня узнавали. Я догадывалась, кто накануне побывал в подземном тайнике – по взглядам, улыбкам. Несмотря на сгущающийся мрак, мы улыбались.

Время от времени кого-нибудь вызывали в кабинет директора Артигаса. Вызванный возвращался серьезным, бледным и молчаливым.

Фелипе говорил, что на этих беседах человека расспрашивают, чем остальные занимались во время войны.

– Исабель Ниньо, серьезная женщина, карлистка, взялась защищать одну коммунистку. Сказала, что та прятала от республиканцев библиотекаря-священника. Но этот священник об этом не упоминал. Не могу себе представить, зачем коммунистке помогать священнику.

– Затем, что он ее коллега. Если бы не она, его не было бы в живых, – ответила я.

– Тебе об этом говорить не стоит.

– Тогда давай поговорим о чем-нибудь другом.

– Когда свадьба?

– После Рождества.

– Выходишь за сына дона Херманико? Я с ним знаком?

– И да и нет.

Краем глаза я заметила, что спицы замерли в руках у Ангустиас. Но Фелипе уже задал следующий вопрос:

– Позовешь на свадьбу?

– Если будешь паинькой.

На той же неделе всплыло мое личное дело: моя преданность Республике подтверждалась отчетом 1937 года, когда вокруг царил хаос, а я вступила вдруг в Конфедерацию трудящихся. К счастью для многих из нас, при проверках на членство в профсоюзе почти не обращали внимания – считалось, что вступать в них вынуждали. А к анархистам относились даже снисходительно, поскольку к ним примыкали те, кто был критически настроен по отношению к Республике. Но я активно участвовала в работе разнообразных комитетов, что комиссия трактовала как тяготение к красным. Иллюзий, что отец Флорентино Самора замолвит за меня словечко, я не питала, раз он не захотел помочь даже Луисе. И хотя к тому времени выносились уже сплошь оправдательные решения, я не сомневалась, что стану исключением.

Я соврала бы, сказав, что не боялась, но более насущные заботы оттеснили тревогу по поводу предстоящей проверки на второй план.

В Национальной библиотеке еще ощущалась некоторая неразбериха, и, с одной стороны, нам это было на руку, а с другой – привлекало кое-кого, о ком я успела позабыть.

Я вновь столкнулась с Графом-Герцогом, когда он сопровождал ящик с книгами из Университетского городка. На нем был дорогой костюм, в руках трость с перламутровым набалдашником. Завидев его, я поспешила достать сопроводительные документы и пункт за пунктом принялась сличать поступившие книги.

Бланка писала, что он ищет “Книгу Антихриста”, – за нее я не опасалась, поскольку она хранилась в моей комнате под полом, но, возможно, Граф-Герцог преследовал и другие цели.

– Все верно?

Услышав голос, я вздрогнула. Это была Луиса.

– Да, похоже, что да. Вроде бы все на месте.

– А что может быть не на месте? – Луиса нахмурилась.

О, с Графом-Герцогом никогда не знаешь. Я поискала его глазами – он разговаривал с Мигелем Артигасом. Граф-Герцог всегда умел пробраться куда ему надо и на этот раз сблизился с чиновниками из нового Министерства образования. Может, они с Артигасом вместе работали в Бургосе? Хотя Граф-Герцог работает только на себя, и это единственное, в чем я была уверена.

– Ничто здесь не трогает моего сердца, – раздалось у меня за спиной час спустя, когда я паковала книги. – Забавно наблюдать, с какой страстью вы проверяете содержимое ящика.

– Что вам нужно? – резко спросила я.

– Боюсь, у вас этого нет. В начале войны я интересовался одной необычной книгой, про которую чего только не говорят… Книга, окутанная легендами. Недавно меня снова попросили найти ее, но она словно сквозь землю провалилась. Я надеялся, что ее отправили в Женеву и она окажется среди возращенных ценностей, но нет.

– Зачем вы мне это говорите?

– Из вежливости. Вы же спросили.

Вспомнился поляк-фотограф. Он наверняка рассказал, что книга у меня!

– Я не понимаю, при чем здесь я.

– Неужели? Хорошо, я поясню. Эта книга бесценна, поскольку представляет собой единственный полностью сохранившийся экземпляр из тиража. За ней тянется шлейф проклятий, который только увеличивает ее ценность. Она обнаружилась во время переезда университетской библиотеки. Потом война, хаос, я хотел купить ее у ополченцев, относившихся к книгам как к строительному материалу, но снова не преуспел. Некоторое время я даже следил за вами.

Я молилась, чтобы меня не выдал выступивший на лбу пот.

– Теперь у меня лишь две версии. Либо книга погибла во время бомбардировок, тогда надо смириться с ее утратой, либо кто-то ее спас и спрятал в надежном месте. Будучи оптимистом, я склоняюсь ко второму варианту, хотя надежных мест мало и с каждым днем остается все меньше.

Похоже, поляк ничего ему не сказал.

– Возможно, книга в одном из ящиков, – пролепетала я.

– Знаете, что мне больше всего в вас нравится, сеньорита Вальехо? Ваша честность. Если бы вы думали, что столь ценная книга и правда в одном из этих ящиков, вы бы промолчали. Более того, вам следовало спросить, о какой вообще книге речь. Так что спасибо за ценную информацию.

– Что вы имеете в виду?

– Вы ведь прекрасно знаете, о какой книге я говорю, и думаете, как я и полагал, а теперь убедился наверняка, что наш друг Лунный Луч, царствие ему небесное, – Граф-Герцог насмешливо перекрестился, – ее спрятал.

– Не смейте даже произносить его имя!

– Уж мы-то с вами знаем, сеньорита, что это не его имя. Его имя мне известно, как и вам. А вот то, что вы знаете, где спрятана “Книга Антихриста”, а я нет, ужасно несправедливо.

– Вы несете вздор.

– Как вам угодно. А ведь мы оба могли бы извлечь пользу из этой ситуации, quid pro quo[132]. Я кое-что знаю о ваших подругах, но вам это, похоже, неинтересно. Может, позже вы передумаете.

Я прикусила язык, чтобы удержаться от вопроса. Я понимала, что он провоцирует меня и что нельзя поддаваться. Он знает что-то о Бланке? Или о Веве? Но что нового он может сообщить мне о Веве? Она теперь сторонница того, что раньше презирала, и этого уже не исправить.

Граф-Герцог еще несколько секунд смотрел на меня, неприятно улыбаясь, а потом развернулся и ушел, не попрощавшись. Он вел себя точно кот, играющий с мышью. Если он собирается следить за мной, его ждет разочарование. В подземный тайник я идти пока не собираюсь. Граф-Герцог не знает, что книга у меня, и за это я должна благодарить польского фотографа, а не свою предусмотрительность. Еще он не знает, что я бросила на спасение Невидимой библиотеки целую армию библиотекарей.

Мне было досадно, что нельзя пойти в тайник, но в тот день я была вознаграждена – доставили ящики с коллекцией герцога Альбы, а вместе с ними сопроводительные карточки, подписанные почерком Бланки, на каждой в уголке – линия и дуга над ней, словно символ победы.

В день, когда Граф-Герцог заявился в пансион “Кольменарес”, жара стояла невыносимая. Он пришел тайком, когда я была на работе, но так увлекся, обольщая мою тетю, что я застала его, вернувшись.

– А это, должно быть, ваша прелестная племянница. – Он поцеловал мне руку.

– Ох, вы такой любезник! – Тетушка захихикала, точно школьница.

– Что здесь делает этот сеньор? – хмуро спросила я.

– Я уже ухожу. Просто хотел предупредить, что на соседних улицах решено начать восстанавливать пострадавшие здания, и принести извинения за неудобства, но Мадрид скоро возродится. Подумать только, до чего довели город красные. – Граф-Герцог лукаво глянул на тетю. – Счастлив был познакомиться. Повторюсь: я восхищен вашим вкусом, гравюра с планом Мадрида великолепна.

Он кивком указал на карту и подмигнул здоровым глазом. Я в сердцах захлопнула за ним дверь.

– До чего же ты бываешь груба порой, – упрекнула тетя.

– Что ему было надо? О чем вы говорили?

– Ох, милая, обо всем на свете. Он рассказал про предстоящие работы по соседству, восхищался планом города, его тут повесил еще Фортунато. Так его рассматривал, будто это сокровище. Чем только люди не увлекаются.

Похоже, Граф-Герцог надеялся найти подсказку, где искать Невидимую библиотеку.

– Как ты не понимаешь, тетя, вдруг это шпик и выслеживает Карлоса! Разве можно открывать дверь незнакомцам!

– Глупости. Жаль, что ты так нелюбезна с мужчинами, с твоей-то внешностью.

– Тетя, я серьезно.

– Твое дело – готовиться к свадьбе с Гильермо. Настанет декабрь, и оглянуться не успеешь, а ничего не готово.

На мгновение мне показалось, что тетя сошла с ума и путает Карлоса и Гильермо, но тут же я поняла, что она решила стереть имя “Карлос” из своего лексикона, чтобы ненароком не ошибиться. Мудрое решение, стоило последовать ее примеру. Когда мы определились с датой свадьбы и пошли в церковь (поразительно, как быстро во все церкви вернулись священники), я чуть не ляпнула старое имя. Думаю, священник решил, что я влюблена в другого и выхожу замуж против воли, потому что он скривился, но промолчал. Настало время молчания. За каждой оговоркой, за каждым несказанным словом стоял страх репрессий или решимость забыть.

– Долго он у нас пробыл?

– Полчаса. Мы выпили в гостиной травяного чаю.

– Он выходил из комнаты?

– Конечно. Спросил, где уборная. Тина? Деточка, тебе плохо?

Да, мне было плохо. Сердце колотилось. Я быстро прошла в свою комнату, заперла дверь и полезла в тайник. От мысли, что он может оказаться пуст, руки тряслись, в глазах двоилось. Однако, просунув руку в щель, я убедилась, что все на месте: папка со схемами подземелий; книги спиритистов; два толстых тома анатомии; связка писем; первые книги, спасенные из Невидимой библиотеки, которые я еще не успела отнести в Национальную библиотеку, и, завернутая для пущей сохранности в кусок холста, “Книга Антихриста”.

Я выползла из-под кровати и сидела на полу, переводя дух. Не было сил даже проклинать Графа-Герцога.

– Как ты себя чувствуешь? – раздался из-за двери тетин голос.

– Я сейчас!

Открыв дверь, я увидела у тети в руках голубой конверт.

– Совсем забыла, это тебе.

Я нетерпеливо выхватила у нее письмо.

– Да что с тобой сегодня?

– Прости, тетя, я так давно не получала писем!

Тетя еще что-то бормотала по пути на кухню, но я не слышала. Если я переживу этот день и не умру от разрыва сердца, мне уже ничто не страшно. Письмо от Лолиты! Никто больше не присылал мне писем в голубых конвертах. Я поднесла его к носу, втянула запах бумаги, потом всмотрелась в почерк. Он выглядел странно, но война так меняла людей, что и почерк мог измениться. Внутри обнаружился сложенный вдвое лист плотной бумаги, вместо подписи тушью нарисован черный-пречерный бык с зелеными-презелеными глазами. Развернув письмо, я увидела загадочное послание:

Несмотря на искаженный почерк, упоминание Вильялона, нарисованный бык и голубой конверт не оставляли сомнений: письмо от Лолиты. Сначала я подумала про арену для боя быков “Лас вентас”, но ее открыли уже после смерти Вильялона, так что наверняка имелась в виду снесенная арена “Фуэнте дель берро”. Взглянув на часы в коридоре, я поняла, что уже опаздываю.

– Ты куда? На свидание с женихом? – крикнула тетя.

– Нет, по делам, – ответила я.

– Все равно возьми с собой Ангустиас, – распорядилась тетя.

Спорить было некогда. Но почему такая таинственность? Может, Лолита попала в беду? Фелипе предупреждал, что корреспонденцию вскрывают, частная жизнь перестала быть неприкосновенной. Личную переписку вовсю используют в судах, и, возможно, Лолита не может выражаться яснее. Но почему она в Мадриде, который стал похож на вытряхнутую пепельницу? Почему не села на корабль до Мексики?

– Ангустиас, поторопись.

– Куда мы идем?

– На арену “Фуэнте дель берро”.

– Но это же с другой стороны парка.

Не замедляя шага, я объяснила, что можно дойти минут за пятнадцать-двадцать по улице Гойи и необязательно пересекать парк. Для Ангустиас парк Ретиро обозначал границу ойкумены, все, что дальше, она уже Мадридом не считала. Я надеялась, что Лолита проявит терпение и дождется меня.

От волнения я даже не замечала, что то и дело хватаю Ангустиас за запястье и тащу почти волоком. На нас оборачивались, но мне было все равно. Я рвалась к Лолите. Мне надо было столько узнать – правда ли она моя мать, есть ли у меня младший брат, трудно ли ей было выбраться из Испании, что случилось с ее мужем, убежденным республиканцем.

И вот мы на месте, там, где прежде располагалась арена для боя быков. Я уже представляла нашу встречу, объятия, запах ее духов, ее маленького сына, похожего на меня, свои слезы радости. Мне почему-то казалось, что Лолита придет в голубом платье, таком же, как ее письма.

– Одни развалины, – вздохнула Ангустиас. – А ведь хорошая была арена.

– Она стала мала, – ответила я. – Так бывает, мы все что-то перерастаем.

Больше я не могла говорить. Вдали показался голубой промельк, я смотрела во все глаза – платье, гораздо более скромное, чем то, в котором я приехала в Мадрид в 1930 году, но все равно сияющее на фоне послевоенной тусклости, как светлячок в ночи. Очарование длилось секунду, всего секунду.

– Карменсита Вильяканьяс, – растерянно пробормотала я, когда женщина в голубом платье подошла ближе. – Так это от тебя письмо?

– Нет, от меня.

Я резко обернулась и увидела Веву. Волосы собраны в низкий пучок, знакомый дерзкий взгляд.

– Как ты могла? Это жестоко! – Я пришла в ярость.

Мне хотелось ударить ее, но гнев сковал меня. Вева не могла поступить со мной хуже.

– Иначе ты не пришла бы и не стала бы меня слушать, а мне нужно многое тебе рассказать. В том числе и про Лолиту. Пожалуйста, давай пройдемся, я расскажу. А потом поступай как знаешь.

Я хотела развернуться и уйти, но наткнулась на взгляд Ангустиас. Помнится, у нее была целая теория, как трудно найти настоящих подруг, а я в это мгновение так ненавидела Веву, что было очевидно: когда-то я ее любила.

– Пять минут, – буркнула я.

– Старые друзья имеют право на большее, – наставительно сказала Ангустиас.

– Нет у нее уже никаких прав, – отрезала я.

– Хорошо, пять минут, – согласилась Вева.

Разогретый на солнце асфальт пах дубленой кожей и свежей листвой. Еще немного, и можно было бы забыть о войне. Еще немного, и можно было бы подумать, что мы подруги, вышедшие прогуляться, как в тот день, когда пошли смотреть “Четырех сестер” и Одри Хепберн отрезала себе волосы, чтобы спасти семью.

Вева извинилась за трюк с голубым конвертом и сказала, что в Севилье ей было очень одиноко. Она не могла свыкнуться с городом, семейный особняк был слишком велик, и, что бы она ни делала, ей казалось, что отец наблюдает за ней, словно выжидая, когда она допустит оплошность и можно будет снова подчинить ее своей воле. Она находила утешение лишь в дружбе с Лолитой.

Но моя тетя нечасто бывала в Севилье. Она жила в деревне и работала учительницей, как и ее муж. Почти все свое свободное время Лолита посвящала народным библиотекам, выездным школам, и хотя она пыталась увлечь и Веву, чтобы та почувствовала себя частью Невидимой библиотеки, но моя подруга отказывалась. Вева, разгуливавшая прежде в брюках, посещавшая кабаре, отплясывавшая с хористками, в Севилье зачахла, потому что чувствовала себя под лупой.

Лолита уверяла, что Веву в городе уважают, все знают, в каком доме она живет, кто ее мать, кто ее бабушка и дедушка. На нее взирают с тем страхом, какой простым горожанам внушают знатные сеньоры. Вева смеялась, потому что сама не понимала, из какой она семьи. Сколько раз Лолита убеждала ее использовать свои возможности, чтобы помогать другим, и сколько раз Вева пропускала ее советы мимо ушей, снедаемая тоской или из чистого эгоизма. О, если бы она научила читать хотя бы одного ребенка, насколько лучше ей было бы потом, когда все покатилось под откос.

Севилья пала практически в одночасье. Генерал Кейпо де Льяно умел запугивать людей. Его решимость пылала ярче любого республиканского огня. Но он не ожидал столь яростного сопротивления и был озадачен тем, что целые районы – Ла-Макарена, Сан-Бернардо, Триана – окопались траншеями и приготовились отбиваться подручными средствами. Однако в богатом районе, где жила Вева, на борьбу собралась лишь горстка людей. Они не продержались даже до обеда, Вева слышала стрельбу и крики.

Ночами по городу разъезжали машины, из репродукторов неслись угрозы вперемешку с обещанием амнистии всем, кто сложит оружие. Многие поверили.

На помощь севильцам из Уэльвы выдвинулись шахтеры, их заманили в засаду и перебили. В то же время Кейпо де Льяно получил подкрепление в виде регулярных войск и легионеров, и отряды разношерстных ополченцев не могли им противостоять.

– Кейпо де Льяно – настоящее чудовище, – сказала Вева. – Чтобы отомстить за гибель тринадцати человек из его отряда, он отдал приказ о массовых расстрелах в течение нескольких дней. Они убивали всех, кто им не нравился. Каждый вечер я ложилась спать с мыслью, что за мной придут, хотя в Севилье никто не мог меня ни в чем обвинить. Вот если бы я осталась в Мадриде, то после окончания войны меня бы точно казнили за распутство.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Ты не сможешь меня понять, если не будешь знать, как мне было страшно.

Служанка советовала Веве вести себя, как богобоязненная скромница. И тогда Вева осознала, что если ее не сможет защитить авторитет семьи, то она должна стать большей франкисткой, чем сами франкисты. Вева заказала у портнихи платья и юбки, купила сумки и шляпы и начала ходить к мессе. Узнав, что в Севилье появилось Женское подразделение Фаланги, основанное сестрой Примо де Риверы, Вева побежала записываться. Там она и встретила Карменситу Вильяканьяс.

– Вначале мы смотрели друг на друга с недоверием, поскольку знали одна другую по прошлой жизни, которую обе старались скрыть. Смешно, ведь на самом деле ни она про меня ничего не знала, ни я про нее. Но однажды мы разговорились, и тут же возникла взаимная симпатия.

Карменсита работала библиотекарем в университете Севильи. Они с Вевой не виделись с тех пор, как Граф-Герцог пытался использовать Карменситу в своих целях. В Женском подразделении Фаланги к их дружбе отнеслись благосклонно – там поощрялось, если женщины вместе занимались спортом, вместе ходили в церковь и вместе прятали секреты.

Репрессии нарастали, но Вева чувствовала себя в безопасности в своем маскарадном костюме и рядом с Карменситой. Две благочестивые девушки, исполняющие все, что требуется от настоящих христианок, – за исключением замужества. Когда их спрашивали о женихах, они отвечали, что уже смирились, ведь они не так молоды и не слишком красивы. И хотя это была очевидная ложь, женщины из Женского подразделения охотно сочувствовали им и вскоре перестали расспрашивать.

– Одна из них как-то сказала, что Кейпо де Льяно поступает не по-христиански, потому что в ее родном городке Триане людей на расстрел везли целыми грузовиками, и однажды среди приговоренных была беременная женщина.

От ужаса я похолодела, подумав про Лолиту.

Но нет, этого не может быть. Лолита ведь бежала в Португалию, подкупив кого-то при помощи гранатового кольца, которое мне подарил Фелипе. Я прекрасно помнила эту историю, берегла в своем сердце, она поддерживала меня всю войну.

– Это была не она, – пролепетала я.

Вева стала расспрашивать свою знакомую, однако та ничего больше не знала. В то же время по описанию несчастная женщина вполне могла быть Лолитой. Забыв о благоразумии, Вева бросилась искать ее по всей Севилье, но тщетно.

– Я не знала, жива ты или нет, но если я могла помочь Лолите, это все равно как если бы я помогла тебе.

Именно тогда на нее вышли члены Невидимой библиотеки. Карменсита считала, что желание Вевы спасти учительницу-республиканку – чистое безумие.

– Выбирай, – сказала она. – Ты не можешь одновременно искать Лолиту и спасать книги, тебя поймают, и тогда я даже не знаю, что с тобой сделают.

Вева перепугалась. Она отказала в помощи посланнику Лунного Луча, который приходил к ней целых пять раз. Я представила себе, какое впечатление на него произвела Вева в фалангистской форме. Она пошла на это ради Лолиты. Я была почти готова простить ей участие в сожжении книг.

– Помнишь, у Лунного Луча был приятель по прозвищу Глупец?

Я кивнула.

– Это он ко мне приходил. Потом его поймали и расстреляли, и я потеряла всякую связь с Невидимой библиотекой. Тебе наверняка сказали, что я перешла на сторону врага, так что я не пыталась с тобой связаться.

– Но ты нашла Лолиту?

– Я напала на ее след.

После долгих поисков Вева встретила хозяйку одной таверны, та знала Лолиту и сказала, что ее схватили. Ее увезли в тюрьму, а мужа – на прогулку, с которой не возвращаются. Вева спросила, в чем обвиняли Лолиту. В симпатиях к красным и в участии в организации сопротивления в Триане.

– Сеньора была безумна, – фыркнула трактирщица. – Отдала своей подруге, которая хвостом за ней ходила, свою единственную драгоценность и велела бежать, спасать сына. Та поумнее была. Она только-только родила, так что взяла у Лолиты кольцо и уехала в Уэльву, поближе к португальской границе. Уж не знаю, добралась ли. Все звали ее Милита. Наверное, полное имя Эмилия или Милагрос.

Значит, это не Лолита пересекла португальскую границу. В голове моей нарастал гул, я уже едва слышала, что говорит Вева.

– Всех расстреляли в те страшные недели. Кейпо де Льяно свирепствовал, пока не решил, что красных больше не осталось. Я пыталась отыскать место захоронения, но смогла узнать только, что беременных женщин держали в тюрьме, пока не родят, потом детей забирали, а матерей расстреливали.

Вева не верила в смерть Лолиты, пока кто-то не рассказал, что Лолита родила мертвого ребенка, так что ее расстреляли сразу после родов. Больше Вева ничего не знала. Нет даже могилы, куда можно принести цветы. Фернандо Вильялон ошибся в своем пророчестве.

Какую странную боль причиняет смерть любимого человека, когда узнаёшь о ней годы спустя – душа восстает против облачения в траур. Я не чувствовала скорби, только нарастающую головную боль. Лолита считала себя неуязвимой, поскольку верила, что судьбой ей предназначено спасти от огня книги. И внезапно меня осенило: в своем пророческом экстазе Вильялон увидел не ее, а меня. Десять лет назад поэту явился образ женщины, похожей на Лолиту.

Я посмотрела на Веву. Почему она предала свои идеалы?

– Тогда я потеряла все надежды, в том числе надежду увидеть тебя. Внутри царила пустота.

Страстнаґя неделя 1937 года прошла в Севилье почти как обычно, отмеченная знаменитыми религиозными процессиями, хотя в пожарах к тому моменту погибло немало церковных статуй. Тогда же Вева впервые в жизни примерила мантилью. Война в Севилье закончилась, но Вева продолжала совершенствоваться в искусстве маскировки. Она выглядела образцовой сторонницей нового режима, выучила все нужные словечки, обзавелась манерами скромной сеньориты и привычками доброй христианки, и все это с одной целью: в нужный момент сбежать из Севильи обратно в столицу.

– Я знала, что рано или поздно они возьмут Мадрид. Скорее, меня удивило, что Мадрид столько продержался. Я восхищалась стойкостью защитников, но боялась, что победители учинят здесь репрессии похуже, чем в Севилье.

Вева не сомневалась, что в своем новом облике сможет пробиться куда захочет. Везде, где проходили мятежники, возникали вакансии для архивариусов и библиотекарей. Она думала, что если Франко войдет в Мадрид, то они с Карменситой смогут вернуться, найдут меня, научат притворяться порядочной христианкой так же, как они.

– Хотя тебе и притворяться не надо, – рассмеялась Вева.

– Не смешно.

Между тем начали доходить известия о чистках в библиотеках и книжных магазинах, об уничтожении книг. Тут подала голос Карменсита, сказала, что Вева тогда несколько дней проплакала. Будучи стражем книг, библиотекарем, членом Невидимой библиотеки, Вева хотела остановить это безумие, но как? На третий день рыданий в голове у нее прояснилось. Вева решила, что будет делать то же, что и прежде, – притворяться. В этом ей не было равных.

Для начала Вева отыскала переплетчика, согласного за разумное вознаграждение переплетать запрещенные книги в обложки разрешенных, которые они с Карменситой скупали по дешевке. Все годы войны они спасали ценные экземпляры из окрестных библиотек так: сжигали нераспроданные экземпляры под видом запрещенных, попутно заслужив репутацию несгибаемых борцов с крамолой. Когда мятежники вошли в Мадрид, Вева с Карменситой вызвались отбирать в столице книги для аутодафе. К тому времени им уже полностью доверяли. Они были так заняты изготовлением новых переплетов для десятков книг, что не успели связаться со мной и предупредить.

– Нам необязательно было так усердствовать, – добавила Вева с усмешкой, – все, что мы дали, организаторы сожгли не глядя. Просто взяли ящики и выволокли во двор. Устроителям этого действа не было дела до книг, им нужен был символический акт.

Вева сказала, что в том костре, рядом с которым я оказалась, сгорели в основном кулинарные книги. В конце концов, это же ей принадлежала шутка о том, что в адской библиотеке других книг нет.

Мундштук она бросила в костер из мести. Невежество тех, кто начинал с преследования книг и заканчивал, преследуя людей, напоминало ей об отце.

Когда Женское подразделение изъяло собственность бывшего клуба “Лицеум”, Веве с Карменситой поручили избавиться от всей вредной литературы, какую они найдут в библиотеке. Подруги снова задумали грандиозный труд по замене переплетов, но совершили неожиданное открытие.

– Когда ты видела меня на улице, мы как раз осуществили свой замысел. – Глаза у Вевы блеснули. – Ты даже не представляешь себе какой.

Многие дамы из Женского подразделения раньше входили в “Лицеум”. Все они считали, что это было прекрасное место, память о котором нужно сберечь. Они решили сохранить библиотеку.

– Это женский клуб, – сказала одна из них, – и мы не позволим мужчинам диктовать, какие книги нам читать.

Тогда же было единогласно решено заменить все библиотечные ярлыки на другие, с печатью Женского подразделения, и переставить тома таким образом, чтобы новые, дозволенные книги первыми бросались в глаза.

– Я хотела тебе об этом рассказать, но не знала, как сделать так, чтобы ты меня выслушала, разве что заманить в такое место, откуда ты не сбежишь. Прости, что обманула тебя, подделав письмо Лолиты, но это единственное, что пришло мне в голову. Ты меня простишь?

Прощу ли я ее? Все это время я молила Господа, чтобы мне не пришлось ненавидеть свою подругу! Я готова была сама придумать ей оправдание, но никогда не додумалась бы до столь прихотливого стечения обстоятельств. Я обняла ее, вложив в свое объятие всю тоску от разлуки, память о погибших, все страдания прошедших лет. Мы молчали, обнявшись. Мне тоже хотелось так о многом рассказать, но я не знала, с чего начать.

– Я искала Эстрельиту, но безуспешно, никто о ней не слышал. Не знаешь, что с ней? – спросила Вева.

Теперь мне выпало делиться скорбной историей, а Веве – справляться с чувствами. Я поведала обо всем до самой гибели Лунного Луча. И спросила, не говорил ли ей Луис Менендес Пидаль, где находится подземное хранилище Невидимой библиотеки. Вева отрицательно покачала головой.

– Мы с ним встретились однажды, но толком не поговорили, он был очень усталый.

– Он спроектировал тайное хранилище. Я боялась, что он выдаст его местоположение.

– У меня сложилось впечатление, что он не способен на предательство. Лунный Луч его друг.

– Сейчас мы переносим книги из хранилища, пока там не обрушились своды.

– Ты знаешь, где оно? – У Вевы расширились глаза.

– Я его нашла.

И я рассказала, как убедила своих коллег из Национальной библиотеки объединить усилия ради спасения однажды спасенных книг. Вева воскликнула, что это лучшая идея за всю мою жизнь.

Уже вечерело, когда мы расстались.

– Смотри-ка, нас четверо, как сестричек из фильма, – сказала Вева.

Я тихонько рассмеялась.

– Сказать тебе, где хранилище? – спросила я напоследок.

– Нет, – ответила Вева. – Вдруг кто-нибудь услышит.

Не знаю, почему она так сказала, может, из любви к тайнам. Думаю, Вева и сама не знала, как она была права в тот момент.

Мадрид бедствовал, жизнь будто замерла, но возвращение Вевы стало глотком свежего воздуха, хотя и отравленным моей неспособностью оплакать Лолиту – слишком много времени прошло. Какая-то часть меня все равно продолжала верить, что она убежала, спаслась. Ни тогда, ни потом я так и не смогла отдаться горю и преодолеть его, в моей душе навсегда осталась дыра.

Не только это омрачало те дни, хватало и других поводов для слез и злости. Национальная библиотека уже была совсем не той, чем когда я начинала работать там, мои товарищи теперь жили под гнетом неуверенности, не зная, смогут ли и дальше кормить своих детей – многим урезали зарплаты “до выяснения обстоятельств” – или придется уехать неизвестно куда с понижением в должности.

От целых районов не осталось камня на камне. Очереди за продуктами не становились короче. Ввели новую карточную систему, и еще долгие годы ситуация продолжала быть очень тяжелой. Многие дети оказались на улице – у Эстрельиты сердце разорвалось бы. Мы с Вевой иногда ходили в кино на фильмы, прошедшие цензуру, в немалой степени определяемую церковью. Женщины больше не носили брюки и не заходили в бары. Страна будто облачилась в нескончаемый траур.

Однажды утром меня вызвали на беседу. Незадолго до того Вева предложила вступить в Женское подразделение, но я отказалась, ответив, что это слишком, мои способности к притворству не безграничны. Мне смешно было смотреть, как они занимаются физкультурой в юбках. Вева возразила, что это лучший выход.

Во время разговора меня спросили о коллегах. Я сказала, что все они добрые христиане, во время войны укрывали священников, помогали им сбежать от республиканских солдат. Рассказала, как Луиса Куэста спасла отца Флорентино Самору, но, увы, мое свидетельство ничего не изменило. Меня спросили, почему я вступила в Национальную конфедерацию труда, и я ответила, что просто не хотела вступать во Всеобщий союз трудящихся. Меня спросили, правда ли я помогала своей тете Франсиске в женской организации “Синяя помощь”, я так и застыла с открытым ртом. Тип, задававший вопросы, покровительственно улыбнулся:

– Уже нечего бояться, милая. Теперь можно говорить правду. Твоя коллега уже все нам рассказала.

От него несло нафталином и затхлостью. Директор Мигель Артигас сосредоточенно копался в бумагах. Были еще какие-то мужчины, но они, казалось, меня не слушали. За отдельным столом сидел Фелипе, он вел протокол. Время от времени я чувствовала на себе его взгляд, но он тут же опускал глаза.

– Я делала что могла, – через силу выговорила я.

Допрос казался мне бесконечным, но в то же время возникло ощущение, что я их не слишком интересую. Когда меня отпустили, я почти услышала, как Фелипе выдохнул. Позже он признался, что сунул мое личное дело в такую кипу бумаг, что найти его было невозможно. Его трясло при мысли, что кто-нибудь вспомнит о моей репутации республиканки или выложит на стол копию личного дела – возможно, именно его искал Мигель Артигас. В любом случае директор не стал ничего говорить, поскольку все сотрудники библиотеки свидетельствовали в мою пользу, я была из правильной семьи, отец – фалангист, тетя из пятой колонны, я помолвлена с врачом, сыном военного, бывшего на службе у короля Альфонса XIII. Если бы понадобилось написать портрет идеальной представительницы новой Испании, я могла бы позировать.

Фелипе рисковал должностью и даже головой, скрыв мои документы. И заслужил не только приглашение на мою свадьбу, но и второе в нашей жизни объятие. Обнаружив, что Гильермо – это Карлос, он и бровью не повел. Лолита ошибалась – Фелипе не был трусом.

Выйдя с допроса и спустившись по лестнице, я увидела Графа-Герцога, оживленно беседующего с реставратором, который помогал в эвакуации Невидимой библиотеки. Заметив, что оба смотрят на меня и улыбаются, что реставратор кивает в мою сторону, а Граф-Герцог подмигивает здоровым глазом, я поняла: Граф-Герцог сумел выведать расположение хранилища.

Я давно уже там не появлялась, опасаясь, что Граф-Герцог меня выследит, и вот теперь он явно одурачил моего коллегу и вытянул из него информацию. Как же он догадался, что этот парень может знать, где тайник Лунного Луча? Граф-Герцог прекрасно разбирался в людях и их слабостях, но он не был провидцем. Я смотрела ему вслед, но не могла броситься за ним – до конца рабочего дня еще час, не стоило привлекать к себе внимание сразу после допроса. За час ему не успеть найти хранилище.

Через час, показавшийся мне бесконечным, я вылетела из здания библиотеки и опрометью кинулась к метро. Может, стоило позвонить Веве? Карлосу? И почему я не догадалась! Спускаясь в тоннель, я даже не позаботилась удостовериться, что меня никто не видит. Ноги сами несли меня вперед. Тоннель я буквально пробежала, освещая дорогу спичками. В волнении я не думала, что будет, если они закончатся на полпути или не хватит на обратную дорогу. Мысль о том, что Граф-Герцог сейчас, возможно, в тайнике, гнала меня вперед как одержимую. Я думала только о том, что остановлю его, и не задумывалась как.

Железная дверь была распахнута. Я фурией ворвалась внутрь и резко остановилась. Хранилище было пусто. На полках осталось лишь несколько скабрезных романов, какие-то журналы и еще пара книг, которые и разглядывал Граф-Герцог. Я не сразу поняла, что он смеется. Я хотела выскользнуть из хранилища, но задела стол и опрокинула фонарь, который, должно быть, Граф-Герцог принес с собой. Раздался металлический грохот, эхом прокатившийся под каменными сводами.

– Полагаю, вы славно повеселились на мой счет, сеньорита Вальехо.

Граф-Герцог повернулся ко мне, держа в руках книжку из тех, что коллекционировала Эстрельита. Я невольно улыбнулась.

– Не понимаю, о чем вы.

– Вы ничего не замечаете? Книги исчезли.

Я улыбнулась увереннее.

– А почему вы решили, что они здесь были?

– Я слышал, как вы рассказывали сеньорите Вильяр, что сотрудники Национальной библиотеки договорились спасти их отсюда, так что не морочьте мне голову. Но их не могли унести так быстро.

– Почему же? Во время войны мы изъяли, описали, классифицировали, упаковали и отправили в эвакуацию сотни тысяч томов, вы знаете это не хуже меня.

– Жемчужина! Эта книга – настоящая жемчужина, и если вы этого не понимаете, то я не знаю, с кем я говорю и зачем вообще тратил на вас время все эти годы.

– Простите, я так и не поблагодарила вас за сыр.

– Не говорите глупостей! В отношении сыра мы давно квиты.

Мы помолчали, я уже раздумала уходить. Мне было интересно, что Граф-Герцог сказал реставратору.

– Как вам удалось обольстить моего коллегу и все у него выведать?

– Вы с Вевой сами дали мне подсказку у арены “Фуэнте дель берро”. Вы упомянули Глупца. Ну вот, я им и представился. Вы же рассказали ту историю коллегам? Про вечер в доме Фернандо Вильялона, когда Лунный Луч, истинный романтик, затеял при вашей тете интеллектуальную игру. А та рассказала об этом вам, Веве и, видимо, всем, кто готов был слушать. В тот вечер я тоже был там, но Глупец показался мне более подходящей кандидатурой. И вот когда я наконец проник в хранилище, оно оказалось пустым.

Казалось, самообладание вот-вот изменит ему, но чем сильнее он злился, тем больше забавлял меня.

– Никто не обещал, что оно будет полным.

– Довольно! – Граф-Герцог достал из кармана немецкий пистолет из тех, которыми теперь была наводнена Испания. – Где?

– Что именно?

– “Книга Антихриста”.

– Я не знаю.

– Еще как знаете. Вы стянули ее из-под носа у моего фотографа.

Значит, я ошибалась, значит, поляк все рассказал Графу-Герцогу.

– Я терпеливо ждал, что вы достанете книгу из тайника и отправите в эвакуацию или вернете в библиотеку. Я следил за вами всю войну, но, видимо, упустил момент, когда вы передали ее Лунному Лучу, чтобы он спрятал ее здесь. Поэтому спрашиваю еще раз: где она?

– Не знаю. А зачем она вам?

– Сначала я искал ее просто потому, что она уникальна, но потом получил заказ, от которого никто бы не отказался. Один немецкий антиквар, Карл Бухгольц[134], хочет переехать в Испанию, поскольку считает ее перспективной для своего дела.

– Другими словами, для разграбления культурного наследия Испании по примеру ваших бывших американских партнеров.

– Ваше мнение меня не интересует. Меня интересует клиент Бухгольца, питающий страсть к проклятым книгам. “Книга Антихриста” имеет особую ценность для тех, кто верит в эту белиберду, а мне как раз нужны те, кто верит и готов платить. Покупатель не захотел назвать своего имени, но я догадываюсь, кто он. – Тут Граф-Герцог издевательски передразнил фашистское приветствие. – Такой клиент, как вы понимаете, может открыть в Европе многие двери. Итак, я в последний раз спрашиваю: где она?

– Понятия не имею.

Я так долго боялась, что эта книга попадет в плохие руки, что теперь не могла допустить, чтобы она попала в худшие из возможных. Не имеет значения, если Граф-Герцог убьет меня. Я верила в силу книги, верила, что это она убила Ильдегарт, Эстрельиту, моего кота. Может быть, даже Лолиту. И потому нельзя, чтобы книга, обладающая такой силой, попала к человеку, который не понимает, сколько зла она может принести. Я ждала выстрела, боли, но Граф-Герцог театрально вздохнул, поднял пистолет и выстрелил в потолок, чтобы показать, что пистолет заряжен, и лишь потом направил его на меня. Он не был убийцей.

Однако выстрелить второй раз он не успел. Раздался оглушительный треск, стены хранилища задрожали, и часть свода прямо над головой Графа-Герцога обрушилась. Рухнувшие затем стены скрыли его от меня, как каменный театральный занавес.

Я отступила к двери. Электрический свет замигал и погас. Сжавшись от страха, я ждала. Грохот утих. На ощупь я нашла у входа фонарь Графа-Герцога. Он работал. Я навела фонарь туда, где стоял Граф-Герцог, но увидела лишь огромную груду каменных обломков. Я позвала его – в ответ лишь дробный стук продолжавших осыпаться мелких камней. Я сделала шаг вперед, под ботинком что-то хрустнуло. Я осторожно убрала ногу и посветила. На меня в последний раз пристально глянул стеклянный глаз.