Невидимая библиотека

Эпилог Формы сопротивления

Через несколько дней, на рассвете 1 сентября 1939 года, броненосец “Шлезвиг-Гольштейн” обстрелял польскую крепость Вестерплатте. Германия вторглась в Польшу, и мы испугались, что Франко вступит в войну. Тогда я и решилась наконец позволить “Книге Антихриста” затеряться в недрах Национальной библиотеки. В тот день, когда я принесла ее на работу, я едва могла дышать. Я хорошо помню, как у меня дрожали руки, как все мое тело сковал ледяной холод. Позже я пришла к выводу, что это проклятая книга выстуживала мне душу. В конце концов, ад всегда представлялся мне ледяным, а “Книга Антихриста” казалась и до сих пор кажется его посланницей на земле. Я поставила ее на место ерундовой книги того же формата. Один из сотрудников заметил мои манипуляции. В заговорщицком молчании я показала ему подделанную каталожную карточку со значком пламени, соответствующую этикетке на корешке, который я жаждала никогда больше не видеть. Коллега понимающе кивнул и, не сказав ни слова, занялся своими делами. Кодекс Невидимой библиотеки объединил нас в молчаливую семью, членами которой стали самые удивительные люди. В нашей семье делились секретами. Избавившись от мрачной книги, я молилась, чтобы прошло как можно больше времени, прежде чем кто-нибудь неосторожно откроет ее и вызовет новую катастрофу.

Последние ценности из Женевы прибывали по железным дорогам уже охваченной войной Европы. Спасаясь от одного бедствия, они встречали на своем пути другое, как и тысячи людей, бежавших во Францию, как и дети, вывезенные в другие страны. Многие испанские республиканцы, искавшие убежища за Пиренеями, попали в нацистские концлагеря. Я не уверена, что среди них не оказалась бы и Бланка, не сумей она выбраться из Франции.

В день, когда нацисты вошли в Париж, дон Херманико и дон Габриэль прекратили свои споры. Они молчали целую неделю, не в силах повторять того, что говорили друг другу, когда германофильство одного и франкофильство другого было игрой. Может, они думали о детях дона Габриэля и внуках, которых ему не суждено увидеть. Дон Габриэль не пережил горя. Дон Херманико вскоре последовал за ним. Он умер во сне, грезя о мире, канувшем в небытие.

Франко отправил свою Голубую дивизию сражаться с Красной армией, защищавшей от немецких захватчиков СССР. Можно сказать, это была его интербригада. Но тем он и ограничился, не желая усложнять себе жизнь. Предстояло заново отстраивать Испанию, воссоздавая ее по своему образу и подобию.

Чистки продолжались до 1942 года, но судьба многих моих товарищей решилась раньше. Несмотря на наше с Исабель Ниньо заступничество, Луису Куэсту сослали в провинциальный архив. Она и там работала не за страх, а за совесть, и когда годы спустя Луиса смогла вернуться в Национальную библиотеку, в архиве с ней не хотели расставаться.

Книжного Ангела расстреляли в сороковом, что не помешало ему торговать фруктами до самой смерти в 1976 году. Все сочли его погибшим, когда 16 октября расстреляли его тезку-анархиста, что позволило ему спокойно прожить еще тридцать шесть лет. Жизнь спрятала выпавшую ему карту в безымянный ров у ограды Восточного кладбища, а потом взяла колоду и принялась раздавать по новой. Страж книг продавал с лотка яблоки и до последнего вздоха сохранил изысканный читательский вкус. Воскресший ангел без крыльев, страж апельсинов и груш, он вел настолько непримечательную жизнь, что даже его родные не знали, что он с отчаянной храбростью своими руками спас большую часть книжных сокровищ университетской библиотеки. После войны он почти об этом не говорил. После войны все мы почти ни о чем не говорили.

Другим повезло меньше. Обычный тюремный срок составлял двенадцать лет и один день, хотя большинство приговоренных находились за пределами Испании и так и не вернулись или вернулись десятилетия спустя. Те, кто смог уехать с деньгами в кармане, пусть и должны были начинать все заново, были счастливчиками в мире людей, чье будущее украли. Я не обвиняю их, мне ведь и самой повезло. Я не считаю себя героиней. Лучшее, что я сделала в жизни, изложено на этих страницах, и я хочу оставить это свидетельство, прежде чем умру от старости или время сотрет подробности из моей памяти. Я участвовала в спасении книжных сокровищ Испании и сумела в последний раз объединить товарищей вокруг Невидимой библиотеки. Что было, то было, хотя официальная версия совсем иная, и вот это несправедливо.

Никто никогда не говорил ни о безымянных могилах, ни о людях в тюрьме, ни об убийстве Хуаны Капдевьелье (мать нашла ее тело), ни о Бланке Часель, маявшейся без денег и документов, пока нансеновский паспорт не позволил ей начать жизнь заново за океаном, ни о Луисе, сосланной в захолустье. Никто не говорил и об остальных, но я хотя бы написала о некоторых.

Я вышла замуж за Гильермо в декабре 1939 года. На свадьбу приехали мой отец, мой брат с сестрой Фелипе, был и сам Фелипе. Пришли тетя Пака, Ангустиас, Вева с Карменситой. А также несколько коллег из библиотеки, совсем немного. Мне повезло, что Гильермо на самом деле был Карлосом, хотя его нельзя было больше так называть, ведь Карлос обещал мне, что после замужества я смогу делать что захочу, потому что он любит меня такой, какая я есть, – свободной. Без этой свободы я превратилась бы в существо, вызывающее лишь презрение. Меня не волновало, что теперь он прикрывается личиной другого человека, это был все тот же Карлос, он спасал жизни, а по сути, спас и меня. Потом пошли дети, и для них я постаралась облечь рассказ о своей жизни в форму историй о Праздном Человеке, владевшем секретами волшебства. Но я рассказала им не все и потому написала эти записки, пока еще не поздно и пока время не поглотило меня, как на моих глазах поглотило многих.

Я безуспешно разыскивала своих покойников. Могилу Лолиты не нашла ни Вева, пока жила в Севилье, ни я, когда собралась с духом приняться за поиски. Ее не было ни в одной из вскрытых братских могил. Но невскрытых осталось больше. Я так и не узнала, где погребли Эстрельиту, после того как достали из-под завалов. Мы с Вевой до сих пор страдаем, оттого что не смогли до конца их оплакать, без похорон невозможно перевернуть эту страницу. В случае с Эстрельитой я утешаю себя хотя бы тем, что спешка с погребением объяснялась милосердием, а вот Лолита унесла с собой ответы на столько вопросов, что мне не найти утешения.

Тем не менее я была почти счастлива, порой в самые неожиданные времена, когда предполагалось страдать. Я навсегда осталась Метафизикой. Иногда я воображаю, что и мои товарищи сберегли, подобно Бланке, свои тайные имена в честь спасенных книг. Я воображаю себе эти подлинные, неизменные и пламенные частички души, до которых не могли дотянуться те, кто пытался стереть память почти обо всем.

Что касается Графа-Герцога, я всегда считала его бессмертным, потому подозреваю, что он выжил во время обвала. В 1941 году Карл Бухгольц открыл в Мадриде антикварный магазин на бульваре Реколетос, дом три, и я готова поклясться, что буквально через несколько дней видела, как туда заходит Граф-Герцог, больше похожий на собственную тень, укутанную в длинный плащ, и с повязкой на глазу. Но по-прежнему решительная походка, победоносно поднятая голова.

Осенью 1939 года мы с Вевой снова наведались на улицу Куэста де Мойяно. Та осень запомнилась массовыми чистками. Веву только что приняли на работу в университетскую библиотеку. Она не стала выяснять, кто работал там до нее и откуда взялась вакансия. Чтобы выжить, лучше было не задавать вопросов. Вева носила форму Женского подразделения, и мы решили, что она магически действует на окружающих. Она могла вернуться к своему размашистому, почти мужскому шагу, и никто не обращал на это внимания. Судить члена Женского подразделения могли только другие члены Женского подразделения. Веву все это забавляло, словно игра в переодевания. И то, что я считала строгим постом, для Вевы было карнавалом.

– Ты мало радуешься жизни! Мы – выжившие. Сейчас нам предлагают такую игру, так почему бы не сыграть, – говорила она.

– На наших глазах разрушили все наши свободы, я не понимаю, что тут веселого. Кстати, как поживает твоя сестра, ей ведь пришлось вернуться к бывшему мужу?

– Конечно, это совсем не весело, она с мужем даже не разговаривает, но что выиграешь, сидя с кислой миной? У меня дела получше, чем у сестры. И лучше, чем у тех, кто оказался в тюрьме. И чем у тех, кому пришлось бежать из Испании. Я здесь, у меня есть работа и некоторая независимость…

– Ты не смогла бы работать, если бы отец тебе не разрешил.

– Но он разрешил. Похоже, с годами он стал мягче.

– К старости все мы станем добрее.

– Вот бы уже скорее. Две старушки дружат по-прежнему и наблюдают мир будущего. Как тебе?

– Звучит заманчиво. Но торопиться ни к чему.

– Конечно, нет, глупенькая.

Мы сели на лавочку. Лоточники несмело возвращались на городские улицы. Мадрид золотился в лучах сентябрьского солнца. Перед нами простирался бульвар, столы букинистов ломились от книг, сваленных, казалось, без всякого порядка. Вева развернула газету, мы с волнением принялись проглядывать новости из Европы. Узнали о прибытии последнего поезда с нашими сокровищами. На Северном вокзале собрались все: глава управления изящных искусств, директор музея Прадо, множество членов Службы защиты национального достояния. В толпе выделялся высокий мужчина, чьего лица на фотографии было не разглядеть, но осанка его напомнила мне Графа-Герцога. Вева взглянула на меня и без слов сложила газету пополам.

– Знаешь, что я тебе скажу?

– Что?

– Какой-то дерьмовый у нас двадцатый век.

И она так заразительно расхохоталась, зажимая рот рукой, что я не удержалась и захохотала вслед за ней. Женщины больше не говорили таких слов и не хохотали на улице. Мне нравится думать, что этот смех в темные времена был формой нашего торжества и нашего сопротивления.