Невидимая библиотека

Глава 4 Без кровопролития

Февраль 1931 года

Про мадридский клуб “Лицеум” ходило множество слухов – он, мол, содержится на еврейские деньги, там собираются женщины, которые любят других женщин, это место встреч жен и матерей, презревших свои семейные обязанности. Он, мол, принадлежит извратившей учение масонской ложе, принимающей женщин, а то и вовсе всех без разбору. Последнее утверждение было отчасти правдой. В клубе имелись свои правила, но ни одно из них не касалось религии или идеологии претендентки. Для спокойствия в клубе разговоры о религии и политике были запрещены. Благодаря этому католички, привлеченные благотворительной и образовательной работой “Лицеума”, могли вступать в него, не опасаясь оскорблений со стороны протестанток или англиканок, стоявших у истоков клуба.

В условленный день, прежде чем пойти в “Лицеум”, мы с Вевой выпили по чашке шоколада в малой гостиной, предназначенной для тетиных спиритических сеансов, и поклялись друг другу в вечной дружбе вроде той, что подвергалась гонениям со стороны завистливых античных богов, имевших обыкновение посылать людей катать камни в гору или отдавать на растерзание голодным орлам. Нас переполняло воодушевление.

– Мы состаримся вместе, – заявила Вева. – Обещай.

– Обещаю.

– И никогда не позволим ни одному мужчине помешать этому.

– Точно.

– Я никогда не выйду замуж. Все мужчины в конце концов притесняют своих жен и не дают им раскрыть свои таланты. Но у нас с тобой будет по-другому. Мы превратимся с годами в толстых и счастливых старух, у которых не будет всех этих проблем, связанных с мужчинами.

И мы заключили пакт, казавшийся нерушимым в тот давний день.

Я соврала бы, сказав, что не дрогнула на пороге Дома с семью трубами или что в дальних углах мне не мерещился призрак босой Елены, но гостеприимная атмосфера и ощущение душевного родства рассеяли все опасения. Нас с Вевой с первого дня приняли там как сестер.

Мария де Маэсту вышла нам навстречу. Она сообщила, что для вступления в клуб необходима рекомендация трех членов, но она позаботилась о том, чтобы преодолеть это препятствие. И без промедления представила нас женщинам, сидевшим в дальнем уголке чайного салона, – Марии Лехарраге, которую Мария де Маэсту рекомендовала как “выдающегося драматурга”, и Сенобии Кампруби[42]. Первая была меланхоличной брюнеткой с большими глазами, а вторая – энергичной блондинкой, похожей на иностранку.

Они и поручились за нас с Вевой и лишь много лет спустя признали, что наш истинный возраст не составлял для них тайны. Любопытно, что именно Сенобия Кампруби и Мария Лехаррага – женщины, жившие в тени своих мужей, – дали нам рекомендации в тот день, когда мы с Вевой поклялись не вступать в брак, чтобы избегнуть такой судьбы. Сенобия Кампруби была замужем за Хуаном Рамоном Хименесом, а про Марию Лехаррагу говорили, что она является настоящим автором знаменитых театральных пьес своего мужа, Грегорио Мартинеса Сьерры.

Знакомство с клубом началось с чайного салона: лакированные стулья, крытые скатертями столы и гул разговоров на английском и на испанском. Вева спросила про библиотеку. Моя подруга казалась спокойной, словно попасть в “Лицеум” не стоило ей труда.

– Я не хотела, чтобы наши поступки были затуманены спешкой, – признавалась она позже.

В сравнении с библиотекой Женской резиденции библиотека “Лицеума” (три или четыре тысячи томов) казалась крошечной, но здесь, в отличие от шумной гостиной, царила тишина, пахло мебельным лаком и чистотой. Несколько женщин читали и писали за столами. Вева сразу влюбилась в библиотеку, в которой женщинам позволялось творить. Она спросила про ближайшие лекции, ей ответили, что скоро состоится цикл про евгенику.

– Мы стараемся не затрагивать темы, вызывающие политические дискуссии, – сказала Сенобия Кампруби, – но иногда это невозможно, если они напрямую касаются женщин, ведь наша главная задача – улучшить положение женщины. Собственно говоря, мы переводим и издаем феминистские тексты.

– А что за темы?

– Та же евгеника или развод.

Эти слова убили бы тетю Паку прямо на месте, но Сенобия произнесла их как ни в чем не бывало. Она смотрела пристально, словно ожидая моей реакции, но при мысли о тете Паке я впала в ступор. Я задумалась о судьбе переведенных и изданных здесь книг – не окажутся ли в итоге некоторые из них в Невидимой библиотеке? Вева как раз заметила среди присутствующих издательницу Сойлу Аскасибар. У той в руках был сверток в газетной бумаге, который она передала девушке в зеленом платье. Девушка приняла его с таинственным видом, и это, кажется, развеселило издательницу, направившуюся затем в нашу сторону. Беззаботной походкой Сойла напоминала птичку, а когда она проходила рядом, я уловила аромат мандаринов. Я настолько увлеклась загадочным свертком, что не заметила, как мои спутницы ушли дальше, и вздрогнула, когда Вева тронула меня за руку:

– Ты что, хочешь назначить Сойле свидание? – спросила она.

Вместо ответа я нахмурилась. Когда я вновь попыталась отыскать женщину, благоухающую мандаринами, она уже ушла, но мне показалось, что краешком глаза я различила белую тень, указывающую куда-то рукой. Стоило мне повернуть голову, как призрак Елены исчез.

Обойдя клуб, мы вернулись в чайный салон, и Мария Лехаррага рассказала, что скоро все изменится, потому что они переедут в другое здание, и познакомила нас с Ильдегарт и ее матерью Ауророй. Ильдегарт Родригес Карбальейре[43] было лет шестнадцать, не больше, и она определенно была самой молодой в “Лицеуме”. Несмотря на юный возраст, ее приняли в клуб специальным решением совета. Она стала известна как уникальный вундеркинд, успела получить несколько университетских степеней и опубликовать работы о положении трудящихся и о контроле рождаемости. На нее смотрели с восхищением, а некоторые и с ужасом – ее деятельность была связана с политикой и сексуальным просвещением. Ильдегарт подошла к нам первой, чтобы пожать руки, и сразу произвела на нас с Вевой странное впечатление. Ее непринужденность показалась ненатуральной. Мать озадачила еще больше.

– Я родила и воспитала Ильдегарт как женщину будущего, механическую Венеру Хосе Диаса Фернандеса[44], – объявила она, словно отчитывалась об успешной сборке какого-то механизма. – Ее предназначение – радикально изменить жизнь всех женщин.

Наши поручительницы оставили нас с этой парочкой, немедленно доказавшей, что материнская гордость была скорее самодовольством и дочь казалась матери недостаточно примерной, поскольку они принялись спорить, стоит ли отстаивать права женщин отдельно от прав трудящихся.

– Дочка, ты отравлена марксизмом, – заявила донья Аурора так категорично, что нам стало не по себе.

– Мама, не забывай, что в “Лицеуме” нельзя говорить о политике. – Похоже, Ильдегарт забавлялась, пресекая попытки родительницы навести порядок в ее взглядах.

– Нельзя, когда им это выгодно, потому что во время восстания республиканцев в Хаке они еще как говорили и даже директивы издавали.

Мне с трудом верилось, что социальное недовольство и политические дрязги могли проникнуть в это мирное место. Но если призраки могли пройти сквозь стены, почему было не просочиться и тому миру, от которого мы пытались отгородиться при помощи нашей дружбы, сметающей все, как огонь?

Помимо прочего, нас с Вевой объединяло отсутствие интереса к реальности, и мы умудрились не заметить постоянных протестов на улице Сан-Бернардо, особенно активных на юридическом факультете. Мы попросту ничего не хотели видеть, садились на велосипеды и укатывали прочь или сбегали со стихийных собраний в кафе. События происходили по ту сторону ленты, которой мы завязали себе глаза, этому помогали и газеты, замалчивавшие сообщения о возмущениях, беспорядках и гибели протестующих.

12 декабря 1930 года Хака стала ареной республиканского выступления[45], но Вева тогда была озабочена поиском мастерицы, которая выщиплет мне брови. Было очень и очень вероятно, что отец уже что-то знал и предвидел итоги этого страстного и яростного бунта, который легко подавили.

Но поражение не было полным, потому что восстание породило символы протеста, способные потеснить власть короля Альфонса XIII, – капитана Фермина Галана Родригеса и капитана Анхеля Гарсиа Эрнандеса. Даже в “Лицеуме” возникло движение против их казни, как нам указала донья Аурора. В присутствии доньи Ауроры и ее дочери меня накрыл стыд от того, что я даже не поинтересовалась происходящим, хотя слышала разговоры в пансионе. Дон Габриэль и дон Херманико называли капитана Галана Родригеса и капитана Гарсиа Эрнандеса предателями, однако не могли договориться, какие меры к ним применить. Дон Херманико требовал смертной казни. Дон Габриэль проявлял большую сдержанность, полагая, что столь суровый приговор, противоречащий настроениям в народе, может в будущем стоить королю трона.

Оба капитана были расстреляны в воскресенье 14 декабря. В то утро я видела, как Карлос обнимает Ангустиас.

– Что же теперь будет? – всхлипывала та.

– Уже ничего не остановить, – цедил Карлос. – Беренгер[46] обещал нам демократию и вот что дал. Ему придется уйти.

– А королю?

– Королю тоже, с кровопролитием или без него.

По тону Карлоса было понятно, что скорее с кровопролитием. Я же ощутила лишь негодование. Они преувеличивают, сказала я себе. Мир прекрасен и полон радости, никто не станет его рушить из-за двух убитых. Из гостиной доносился голос дона Херманико, и, казалось, он подтверждает мою правоту:

– Но, Габриэль, какая глупость! В Арденнах Жоффр ошибся! Разве человеку в здравом уме придет в голову, что он может превзойти германцев?

Но однажды вечером в кабаре “Ле Кок” я нос к носу столкнулась с доказательством, что перемены не где-то там, а окружают меня со всех сторон, – в тот вечер Эстрельита объявила, что отныне она анархо-коммунистка. Вева шутливо поинтересовалась, в кого же она влюбилась, иначе откуда у нее такие мысли.

– Разве у современной девушки не может быть собственных идей? – вскинулась Эстрельита. – Вы думаете, политика – исключительно мужское дело?

– Мужское, – кивнула я, вспомнив надменных усатых сеньоров, составлявших большинство политиков.

– И это неправильно! – объявила Эстрельита. – Нам есть что сказать, потому что решения политиков затрагивают и нас тоже!

Она с гордостью добавила, что занялась сочинением революционных куплетов. Вева сказала, что вот их-то точно запретят.

Почти ежедневно происходили беспорядки и акции протеста, студенты выходили на улицы, требуя отречения короля, но в тот вечер эта сторона жизни впервые проникла в наши разговоры. Эстрельита отозвалась на изменения, которых мы не хотели замечать и в которых, как неустанно твердила Ильдегарт Родригес Карбальейра, должен участвовать каждый, кто способен встать с кровати.

Невидимую библиотеку в “Лицеуме” никто не упоминал, и мы не знали, уместно ли расспрашивать. Казалось, даже сама Мария де Маэсту ничего о ней не знает. Кроме того, нас очень занимало содержимое свертка Сойлы Аскасибар.

– Видимо, нас снова испытывают, – решила Вева. – Не может быть, чтобы все в “Лицеуме” были членами Невидимой библиотеки, но не может быть и того, что никто здесь о ней не слышал. Как знать, не должны ли мы открыть еще одну дверь.

Я не призналась, что меня одолевают сомнения, справились ли мы с испытанием. Не добавляла уверенности и мысль, что предыдущий экзамен мог оказаться насмешкой. В ту ночь мне не суждено было заснуть от беспокойства, не провалилась ли я в самый ответственный момент. Невидимая библиотека не в последний раз лишала меня сна.

Я написала тете Лолите о “Лицеуме” в уверенности, что она поймет, что для меня значит это место, но и с надеждой, что она подскажет мне, состоялось ли уже второе испытание и удалось ли нам с Вевой его преодолеть. Я не отваживалась спросить прямо, не зная, могу ли затрагивать в письме столь секретную тему, а также стыдясь возможной неудачи. Должна была существовать связь между клубом “Лицеум” и Невидимой библиотекой, но если все дамы из “Лицеума” имели отношение к библиотеке, наше первое посещение, возможно, и стало испытанием, в котором мы явно не блеснули.

Тетя в своем ответе не коснулась Невидимой библиотеки даже намеком. Она писала о своей работе с неграмотными женщинами и обездоленными детьми, и я все больше страшилась, что разочаровала ее.

И все же письма к тете всегда были искреннее и глубже любых моих посланий, адресованных Фелипе. Я с трудом находила слова для него, в каждой фразе с очевидностью угадывалась моя скованность, которая возрастала, стоило мне взглянуть на гранат, блестевший у меня на пальце. Я не смогла бы рассказать ему, что Вева сблизилась с сапфическим кружком Викторины Дуран[47].

Викторина Дуран, выдающаяся театральная художница, была образованна, изобретательна и не скрывала своей особенности. Такая храбрость восхищала Веву, которая с некоторым ехидством признавала, что находит забавным совпадение имени собственного отца и сеньоры Дуран. Меня беспокоило знакомство Вевы с подобной женщиной, но в то же время я стеснялась этого беспокойства и старалась убедить себя, что просто пытаюсь защитить подругу, при этом опасаясь, что во мне говорит робкая натура провинциалки из хорошей семьи. Мне трудно было свыкнуться с тем, что есть женщины, которые любят других женщин, однако всякий раз, как подобные мысли возникали у меня в голове, я волновалась, что недостаточно современна и даже склонна к предрассудкам тети Паки. Я топила эти противоречивые чувства в глухом, но неотвязном раздражении, притаившемся глубоко внутри, а внешним поводом для него стало внезапное равнодушие Вевы к Невидимой библиотеке.

Клуб “Лицеум” переехал и девятого февраля торжественно открылся на новом месте. Викторина Дуран занималась оформлением интерьера на улице Сан-Маркос, и все мы участвовали в подготовке праздника и выставки современного искусства. Переезд неожиданно сблизил меня с Ильдегарт, нам вдвоем поручили разослать приглашения для гостей.

– Я рада, что твоя подруга нашла свое место, – сказала Ильдегарт.

– Нет, – я почему-то разволновалась, – она не такая.

– Ну как скажешь, – отмахнулась Ильдегарт, – но я тебя уверяю, никакие революционные изменения в положении женщины невозможны без сексуального освобождения и признания того, что женское удовольствие, как и мужское, может иметь разные формы.

Я так покраснела, что думала – сейчас у меня глаза лопнут. Ильдегарт была точь-в-точь фарфоровая кукла с невинным выражением круглого личика, и непринужденность, с которой она говорила разные ужасные вещи, не сочеталась с ее внешностью. Она рассмеялась, а меня захлестнул стыд.

– Не понимаю, что тебя так насмешило, – резко ответила я.

Я пыталась говорить невозмутимо, но конверты с приглашениями выскользнули из непослушных рук и рассыпались по полу.

– Смешно, когда люди не желают замечать того, что творится у них под носом, – ответила Ильдегарт, помогая мне собрать конверты.

От того, как она это сказала, сойдя на миг со своего пьедестала искусственного создания, мне тоже стало смешно. Впервые с момента нашего знакомства Ильдегарт не казалась мне такой уж жуткой.

Когда “Лицеум” переехал из Дома с семью трубами, я испытала облегчение от того, что не рискую больше встретиться с призраком лицом к лицу, хотя мне показалось, что после праздника я несколько ночей подряд видела его на крыше старого здания “Лицеума”, словно Елена хотела сказать мне что-то, но я не понимала что. Тревога не покидала меня, и карнавал в тот год я праздновала как в последний раз, словно Великий пост должен был продлиться не сорок дней, а сорок лет. Весной 1931 года Фелипе решил навестить меня в Мадриде, и тетя Пака места себе не находила от волнения, чего я совершенно не могла понять. Я подумала, что ее возбуждение, вылившееся в числе прочего в закупку гор съестных припасов, вызвано моим предполагаемым союзом с Фелипе, и, чувствуя себя зажатой в тиски между данным Веве обещанием не выходить замуж, с одной стороны, и гранатовым кольцом – с другой, сочла себя обязанной объясниться с тетей.

– Он мне не жених.

– А какая разница? Духи уже сказали мне, что ты за него не выйдешь. И в любом случае вы будете спать в разных комнатах.

– Тогда почему ты так волнуешься?

– Потому что Фернандо Вильялон сообщил мне, что однажды Фелипе спасет тебя от незаслуженного наказания, и нужно уметь быть благодарными, пусть и заранее.

От удивления я на миг онемела. Вот как неожиданно дала о себе знать Невидимая библиотека после месяцев молчания.

– Ты знакома с Вильялоном? – вымолвила я наконец.

– А ты? Вот это сюрприз, деточка.

– Он дружит с маминой сестрой.

– Вильялон иногда заглядывал в Платоновское общество. Человек грубоватый, но любезный, очень сведущ в спиритизме и прорицательстве. Ты знаешь, что я не очень-то верю в гадания, но на земле нужны разные люди. Некогда он был сельским мистиком.

– И он открыл в своем гадании, от чего именно меня спасет Фелипе?

– Не знаю, не сказал. И он не гадает в прямом смысле слова, теперь он все видит.

– А можно его спросить?

Я не могла себе представить, как и при каких обстоятельствах Фелипе может меня от чего-то спасти, таким бездеятельным я его помнила.

– Я могу попробовать в следующий раз, но сомневаюсь, что мы что-то выясним. Обычно он напускает на себя таинственность и говорит о быках.

– Можно пригласить его на ужин.

– Не уверена, что он придет, деточка, духи ведь не ужинают.

Я похолодела.

– Он умер?

– Еще в прошлом году, ты витаешь в облаках. Городской воздух не пошел ему на пользу, ведь он человек от земли, его жизнь – быки и оливы.

Фернандо Вильялон сказал тете Лолите, что его уже не будет, когда предсказания исполнятся, но она ни разу не упомянула о его смерти. Узнав новость от тети Паки, я почувствовала себя так же, как, наверное, чувствует себя олень, когда в него неожиданно вонзается пуля.

Я написала тете Лолите, умоляя ее приехать как только сможет, и на другой день мы с Вевой пошли на почту. Я не говорила ей ни про Фелипе, ни про его скорый приезд – может, стыдясь кольца на пальце, а может, из-за нашего обещания не выходить замуж. Или желая отомстить ей за сближение с женщинами, чьи взгляды я втайне порицала. Я вложила письмо в томик Хименеса “Гулкое безмолвье”[48], и, когда доставала, лежавшая там же открытка Фелипе со стихами Беккера выпала и приземлилась у ног Вевы. Протягивая ее мне, Вева спросила, кто такой Фелипе, а я отчаянно покраснела.

– Один мой друг, наверняка я о нем рассказывала, – смущенно пробормотала я.

– Не припоминаю. Шлет тебе стишки? – едко спросила она.

– Он мой жених.

Это слово вылетело у меня с той же легкостью, с какой молнии разят деревья. Думаю, я хотела задеть Веву, потому что втайне понимала, что эти слова ранят ее. Копившаяся во мне злость нашла момент и способ выражения.

Вева застыла с открыткой в руке, а когда я забрала ее, принялась искать мундштук и портсигар. Закурив, она сумела наконец произнести бесстрастным тоном:

– Ты никогда не говорила, что у тебя есть жених.

– Однако ж есть. – Я решила идти до конца.

– Я думала, ты не интересуешься мужчинами.

– Это правда, – ответила я машинально, но тут же уточнила: – Пока не окончу учебу, ничего такого.

– А как окончишь, станешь как все: подчинишься диктату мужа, будешь спрашивать разрешения, чтобы пойти работать, даже чтобы дышать, надо будет спросить разрешения. Тебя измучат дети и недосып… – Она помолчала и добавила: – И ты забудешь меня.

– Я никогда тебя не забуду.

– Это ты сейчас так говоришь. Я никогда не позволю ни одному мужчине приказывать, что мне делать.

– И я.

Мы помолчали, глядя друг на друга уже не так враждебно. Скорее с грустью.

– Тогда я не понимаю.

– Чего именно?

– Как так может быть, что у тебя есть жених, но ты обещаешь мне не выходить замуж. Говоришь, что никому не подчинишься, хотя это кольцо наверняка тебе подарил он.

Застигнутая врасплох, я спрятала руку с кольцом за спину.

– Я тоже не понимаю.

На обратном пути мы почти не разговаривали. На следующий день в обед приезжал Фелипе. Это было последнее, что я сказала Веве, дальше мы молчали до самого пансиона.

– Зайдешь? У Ангустиас наверняка есть горячий шоколад, – пригласила я.

– Нет, лучше пойду заниматься к себе.

– Вева, – меня тяготило возникшее между нами напряжение, – Фелипе в деревне был моим лучшим другом.

– Мне все равно.

– Я сердилась, потому что ты бросила поиски Невидимой библиотеки. Я видела, что ты отвлеклась на Викторину Дуран и остальных! – выпалила я и сразу почувствовала облегчение.

– Невидимая библиотека… – медленно повторила Вева.

– Да, – пролепетала я, испугавшись, что она обиделась.

– Я не хочу, чтобы ты думала, что я тебя предала.

– Я тоже не хочу, чтобы ты так думала обо мне.

Мы вяло, неловко обнялись, и Вева попрощалась с задумчивым выражением, которое не шло к ее лицу и которое я безуспешно пыталась истолковать до самого вечера.

Фелипе приехал из Саламанки на рейсовом автобусе с остановками в каждой деревне, путешествие длилось бесконечно. Я сама открыла ему дверь. За последние месяцы он окреп, словно специально ждал нашей разлуки, чтобы возмужать. Ему шли зачесанные назад волосы, и он вроде бы стал общительнее. Фелипе протянул мне коробку шоколадных конфет, которые я взяла со смущением, удивившим меня саму. Как так вышло, что Фелипе и правда превратился в моего жениха?

Ангустиас накрыла стол точно на праздник – вышитая скатерть, серебряные приборы с инициалами дяди Фортунато. Фелипе вежливо поблагодарил служанку, и от его улыбки, обращенной к ней, у меня внутри все так и скрутило – что-то тут было неправильно. Разве он и раньше так разговаривал? Теперь в манерах старого друга мне чудилась искусственность. Неужели никто больше ее не замечает? Все обходились с Фелипе ласково, считали его очень приятным.

– Ты хорошо себя чувствуешь, деточка? – услышала я вдруг тетин голос. – Что-то ты все молчишь.

– Это от волнения, – с трудом улыбнулась я, и Фелипе улыбнулся в ответ.

После обеда мы вдвоем пошли прогуляться в Ботанический сад, и меня немного отпустило, я даже подумала, что, может, все дело в том, что моя прежняя жизнь, олицетворением которой был Фелипе, совершенно не сочетается с моей новой жизнью в Мадриде.

– У твоих все хорошо, – сказал Фелипе, хотя я его не спрашивала. – Твоя мама элегантна, как всегда, а братья очень выросли. Младший говорит, что хочет стать военным, да только что он знает о войне.

– Хуан всегда был задирой. – Я немного расслабилась.

– Из второго, мне кажется, выйдет священник, но, может, это мои фантазии.

Мы переглянулись и вдруг рассмеялись.

– Если кто-то из моих братьев надумает податься в священники, отца удар хватит.

– Знаю, знаю, но, признаться, меня эта идея забавляет.

– А про него что расскажешь?

– Про кого?

– Про моего отца.

– Что он поссорился с моим из-за батраков. Мой отец говорит, что твой выставляет его с плохой стороны.

– С плохой стороны?

– Потому что хорошо обращается со своими работниками.

– Фелипе, твой отец морит батраков голодом. И чего он от них ждет? Разве у людей нет прав?

– Ты что, заделалась большевичкой? Или анархисткой? В деревне ты не интересовалась политикой.

Я не поняла, говорит он в шутку или всерьез, но меня аж передернуло от обиды. Я попыталась представить себе реакцию Ильдегарт.

– Никем я не заделалась. Я просто говорю, что они люди. Или это ты решил вдруг стать таким же, как твой отец, хотя всегда отвергал такое?

– Да что с тобой?

– Ничего, со мной ничего.

– Ты какая-то странная. Ты изменилась.

– Ты тоже.

– Я?

– Год назад ты подарил бы мне книгу, а не конфеты.

Фелипе открыл рот, намереваясь возразить, но промолчал, потому что так оно и было. Тот Фелипе, которого я знала, принес бы стихи или книгу по астрономии и зачитал бы мне фрагмент возле грядки с тыквами.

– Никогда бы не подумал, что ты заметишь. Мой отец прав, когда говорит, что от женщины ничего не скроешь.

– “Мой отец, мой отец!” Твой отец теперь всегда и во всем прав?

– Не во всем, но в этом он прав. Помнишь Аделу?

Как не помнить. С тех пор как Вева заронила мне в голову мысль, что я могла научить Аделу грамоте, я часто вспоминала ее. Она была старше нас лет на пять, не больше, но я представляла ее себе беременной от конюха.

– А что с ней такое? – раздраженно спросила я. – Ты наконец удосужился научить ее читать?

– Что? Нет! Почему ты так говоришь, будто это моя обязанность?

Он опустил глаза, и тут я поняла: это не он научил Аделу читать, а она его кое-чему научила. Я знала, что он скажет, прежде чем он произнес хоть слово. В то Рождество, когда я болела, он заметил, что Адела скучает по нашему чтению стихов в библиотеке, и решил вернуться к декламации, словно я рядом. Сначала оба притворялись, что ничего не происходит, но Адела стала все дольше и дольше задерживаться за уборкой, а он за чтением, иной раз до самой ночи.

Я не стала дальше слушать. Мне не нужны были подробности того, как Адела, чуявшая, что где-то есть другая, лучшая жизнь, но не знавшая, как туда попасть, отважно лишила Фелипе девственности. В пансион мы возвращались в молчании. Фелипе чувствовал себя виноватым и полагал, что должен дать мне какие-то объяснения. Я размышляла об открытке со стихотворением, и чем больше я думала, тем более унизительным мне казалось столь снисходительное послание. Он прощал меня, с пониманием относился к наличию у меня собственных идей, к моему отъезду, вызванному желанием посмотреть мир, но только потому, что и у него в жизни появилось что-то новое. Открытка не была проявлением дружеской щедрости. Я была слишком наивна, когда надеялась, что в день моего отъезда жизнь Фелипе застынет на месте. Он переменился, как и я, эти перемены могли безнадежно развести нас.

Я не ревновала к Аделе, мне представлялось естественным, что она ему нравится. Но меня задело пренебрежение, которое послышалось в голосе Фелипе, когда я спросила, не научил ли он Аделу читать; почти таким же тоном его отец говорил о своих работниках, будто это мулы, тянущие мельничное колесо. Мула незачем учить грамоте. И Аделу тоже.

За ужином в тот вечер присутствовал и Карлос. Фелипе явно счел Карлоса простолюдином, потому что чрезвычайно удивился, узнав, что тот изучает медицину. Карлос, в свою очередь, наверняка решил, что Фелипе – один из тех чванливых барчуков, которых он так презирал, но ограничился замечанием, что в случае сердечного недуга Фелипе порадуется, что он, Карлос, способен ему помочь. Фелипе искоса взглянул на меня, а у Карлоса на лице появилась довольная улыбка, которую не стерла даже милитаристская болтовня дона Габриэля и дона Херманико.

– А что вы думаете о Большой войне, кабальеро? – рокотал дон Херманико. – Надеюсь, вы, как и я, уверены, что она окончилась вничью.

– Херманико, Херманико, держи себя в руках, – пищал дон Габриэль. – Наш гость умен и наверняка согласен со мной, что Большая война не окончена и сейчас мы живем во время долгого перемирия между боями. Придется еще подождать, чтобы увидеть, кто победит во второй части схватки.

– И когда, Габриэль, она, по-твоему, произойдет?

– Друг мой, если бы ты слушал не только германских генералов, то знал бы, что сказал маршал Фердинанд Фош, когда был подписан Версальский договор 1919 года: “Это не мир. Это перемирие на двадцать лет”. С тех пор прошло, считай, десять лет, так что осталось еще десять.

– А я надеюсь, судя по вашим подсчетам, что вы оба ошибаетесь. Господи Иисусе, ну что за мужчины. – Тетя Пака перекрестилась.

Фелипе, избавленный от необходимости отвечать, с облегчением улыбнулся – значит, он по-прежнему был равнодушен к оружию и войнам. Остаток выходных мы провели, бродя по музею Прадо и по площадям Майор и Пуэрта-дель-Соль. Мы посмотрели скачки на ипподроме на проспекте Кастельяна, пообедали в ресторане “Ботин”[49], выпили по чашке шоколада в кафе “Сан-Хинес”. Но что-то изменилось. Я даже не упомянула ничего из того, что составляло мою новую жизнь. Если я не могла поделиться самым важным со своим лучшим другом, то, возможно, он больше не был лучшим другом. Из-за истории с Аделой в лице Фелипе словно проступили черты его отца, хотя я совсем не винила его. Уезжая из деревни, я тоже была богатой избалованной девочкой. Просто я менялась слишком быстро.

Перед отъездом Фелипе спросил, не думаю ли я вернуть кольцо, и я инстинктивно прикрыла одну руку другой, словно он хотел отрезать мне палец. Как бы то ни было, мне почему-то казалось важным сберечь остатки нашей связи. Я покачала головой, и он уехал в хорошем расположении духа. Вернувшись в комнату, я окончательно поняла, что мы перешли черту, отделяющую друзей от нареченных, и что я перестала быть другом, отныне я – невеста. Мне и прежде казалось, что после обручения дружба охладевает и это вполне естественно. Поэтому я не вернула кольцо – пусть я не хочу выходить замуж, но мне придется это сделать, чтобы обрести социальное положение, а в таком случае лучше всего выйти замуж за друга. Если такова судьба, я принимаю ее. Фелипе не станет возражать против того, что у меня имеются свои идеи, пока я не буду возражать против его романов с горничными или кем-то еще. Меня устраивала такая цена. Меня устраивал такой обмен: дружба – на возможность быть собой.

И все же, закрыв дверь своей комнаты, я почувствовала, что, оставляя у себя кольцо, я что-то теряю – ту простоту, с какой мы в детстве принимали наш союз.

Тетя Лолита приехала в начале апреля, как раз к муниципальным выборам, которые король объявил в надежде укрепиться на троне. Мы всю ночь проговорили о Фелипе, о “Лицеуме”, о наших с Вевой приключениях, о Фернандо Вильялоне. Тетя Лолита сказала, что знала о его смерти, но не говорила, потому что иногда так трудно говорить о грустном. И когда она впервые рассказала мне о Невидимой библиотеке, то сделала это под воздействием сверхъестественной силы, ей нравилась мысль, что сам поэт захотел, чтобы ее любимая племянница оказалась причастна к его задумке. Тетя не знала женщин из “Лицеума”, только слышала о них, так что не могла мне сказать, было ли первое испытание шуткой и последует ли за ним второе. Наверное, она заметила мое разочарование, потому что добавила:

– Всему свое время.

Что касается Вевы, тетя не придала значения охлаждению между нами и уверила, что любые отношения переживают подъемы и спады. Я снова попыталась скрыть свое разочарование, фыркнув:

– Стоило нам помириться, как она словно потеряла всякий интерес к Невидимой библиотеке.

– Не думаю, что дело в этом, но из всего можно извлечь урок, – назидательно заметила тетя.

Мы засиделись почти до рассвета. Под конец тетя, рассеянно крутя на пальце кольцо, которое никогда не снимала, завела речь о том, что никак не может зачать.

– Всему свое время, – сказала я.

Республиканские партии, одержавшие верх в столицах провинций, на муниципальных выборах в Мадриде не победили, но и не проиграли, потому что все подозревали махинации в тех округах, где возобладали монархисты. Люди заполонили мадридские площади; интеллектуалы, завсегдатаи тертулий на улице Алькала[50], откупоривали бутылки и пили с бездомными мальчишками и зеленщицами.

– Твоя тетя Лолита выбрала самый удачный момент, чтобы приехать, – ворчала тетя Пака.

Тетя Лолита удалилась в свою комнату, чтобы привести себя в порядок и тоже отправиться на улицу. Дон Фермин громогласно убеждал всех, что грядут лучшие времена. Ангустиас и Карлос, чокаясь стаканами, пили анисовую водку. Все были охвачены возбуждением или беспокойством, и на меня никто не обращал внимания. Тут бы мне и позвонить Веве, но я этого не сделала. С тех пор как Вева узнала о существовании Фелипе, ее лицо стало иногда как-то странно морщиться. Мы больше не заводили разговоров о Фелипе или Невидимой библиотеке, но понимали, что эти темы вовсе не забыты, а просто ждут своего часа. Возможно, мы страшились их.

Из-за своей трусости я даже не смогла собраться с мыслями, когда Ангустиас присоединилась к тете Лолите и Карлосу, собиравшимся выходить. Они чуть не забыли меня. Я выскочила на лестницу и бросилась догонять их.

– Думаешь, Хосе Луис будет перед дворцом? – спросила Ангустиас у Карлоса.

– Хосе Луис и все остальные. Наверняка они разграбили погреба своих родителей.

– Хоть не оружейные склады.

– Сегодня – только погреба.

Удивившись, что служанка знакома с друзьями Карлоса, я подхватила под руку тетю Лолиту, которая была так возбуждена, что едва заметила мое появление рядом. Она рассеянно улыбнулась мне. Я слышала, как учащается у нее дыхание по мере нашего приближения к площади Орьенте.

Люди призывали Альфонса XIII уйти, распевали комические куплеты про Бурбонов. Иногда кто-нибудь путал Бурбонов с Габсбургами[51], но это никого не волновало, люди пили, ели, плясали, время от времени прерываясь на то, чтобы попытаться сбросить с пьедесталов стоящие на площади статуи королей. Все это напоминало вербену, уличные гуляния, в воздухе витали возбуждение и надежда. Даже я подпевала куплетам, прикладывалась к бутылкам, которые протягивали мне незнакомцы, и кричала, требуя у Бурбонов оставить Испанию в покое, хотя прежде мне и в голову не приходило, что они кому-то мешают.

Эти гуляния длились несколько часов, но дворец никак не реагировал на происходящее. Казалось, что укрывшиеся внутри не решаются помешать народному веселью. И тут разлетелась весть, что король принял решение покинуть страну, поскольку не желает, чтобы в Испании разразилась гражданская война. Карлос и Ангустиас присоединились к группе восторженно вопящих и скачущих парней. Тетя так стиснула меня в объятиях, что ее жемчужное кольцо впилось мне в шею. Она плакала от радости, и ее слезы капали мне на волосы.

– Теперь все будет хорошо, милая. Наши идеалы победили. Невидимая библиотека победила.

Обнимая тетю и чувствуя ее родной запах, я спрашивала себя, что она имеет в виду. Не могла же она говорить про Невидимую библиотеку так буквально. Тетя всегда была сторонницей фигурального.