Невидимая библиотека

Глава 7 Первая траншея

Сентябрь 1932 года

Мы с Вевой мечтали, чтобы судьба наша была связана с Национальной библиотекой, но не знали, что для этого сделать. Как и в предыдущие годы, мы договорились выбрать одинаковые предметы. Тогда мы и узнали, что Хавьер Лассо де ла Вега будет вести книговедение и библиотековедение три часа в неделю.

По сравнению со старыми архивариусами, Лассо де ла Вега олицетворял современность. Он изучал библиотеки самых престижных европейских и американских университетов и представлял новое поколение библиотекарей, которых читатели интересуют больше, чем бумага. На его занятиях предстояло изучать историю книги, а также принципы библиотечного дела. Мы не сомневались ни секунды: нам хотелось принять участие в модернизации испанских библиотек.

Философ Фихте считал, что довольно стронуть песчинку, чтобы мир изменился, – ну или так говорил на лекциях Хосе Гаос[65], наш преподаватель философии в Центральном университете, – дескать, банальное событие может изменить ход всей жизни. Для меня такой песчинкой стал план будущего Университетского городка, который однажды показал Лассо де ла Вега:

– Городок будет похож на живое существо, части тела которого – факультеты.

Я не могла сдержать восторга и провела пальцем по широкому проспекту до вдохновленного американским Капитолием здания, где разместится актовый зал университета. Библиотека будет неподалеку. Лассо де ла Вега мечтал собрать в одном месте все университетские фонды, разбросанные по разным факультетам и зданиям еще с конца XIX века. Такая библиотека могла бы посоперничать с Национальной.

Правительство решило, что Университетский городок откроется в начале 1933 года и первым свои двери распахнет факультет философии и филологии, уже почти достроенный. Но прежде требовалось объединить книжные коллекции деканата, Королевской школы Святого Исидора, Учительской школы и Высшей школы дипломатии и перенести их в библиотеку факультета. А потому Лассо де ла Вега особое значение придавал искусству каталогизации. Кроме того, он попросил студентов поучаствовать в перемещении книг – конечно, под присмотром опытных библиотекарей. Мы с Вевой немедленно вызвались, нам не терпелось вступить в ряды стражей книг. В тот же вечер мы решили отпраздновать это и излили свои восторги на Эстрельиту.

– Подумаешь, новость, – отмахнулась та. – Да вы и так только о книжках своих талдычите.

Я с удивлением вдруг разглядела в клубах сигаретного дыма меж позвякивающих бокалов Ильдегарт и направилась к ней. Она обняла меня с горячностью, которую вряд ли можно было объяснить тем, что мы не виделись какое-то время. Мы обменялись новостями, Ильдегарт рассказала о своих политических приключениях, а я – о библиотечной практике. Когда я спросила, что привело ее в кабаре, Ильдегарт уныло ответила, что сопровождает мать, и махнула рукой в ее сторону. Сеньора Родригес Карбальейра беседовала с изящным молодым человеком, в котором я тотчас узнала Себастьяна. Он неопределенно помахал мне. Мать Ильдегарт глянула на меня и, кажется, не узнала. Она протягивала молодому полиграфисту какой-то сверток. Я улыбнулась. Итак, Себастьян все же не бросил Невидимую библиотеку – в свертке явно была книга. Я еще раз окинула взглядом донью Аурору, мне понравилась ее стрижка – короткий боб, вышедший из моды, но придававший ей бунтарский шарм. Затем я простилась с Ильдегарт. Та пристально посмотрела на меня, словно хотела сказать что-то важное, но промолчала.

Нашим первым окопом в битве против пыли, времени и небрежения стала библиотека деканата на улице Сан-Бернардо. Там я увидела Хуану Капдевьелье[66], директора библиотеки факультета философии и филологии. Я сразу ее узнала: именно ей Сойла Аскасибар передала сверток с книгой, когда мы с Вевой впервые пришли в “Лицеум”. Она выглядела так же решительно и бодро, как в тот день, и была окутана легким ароматом мандаринов. Вева тоже ее запомнила, а особенно то, как я на нее смотрела, и стала подтрунивать надо мной, едва сеньора Капдевьелье вошла в помещение своей птичьей походкой:

– Нашей практикой будет руководить твоя подружка. – И Вева пихнула меня локтем, а я пихнула ее в ответ.

Мы быстро поняли, что метод классификации, который нам предстояло освоить, схож с тем, что мы применили, разыскивая в Женской резиденции книжку Ретаны, он был даже проще.

– Мы даже не представляем себе, чем располагаем, – объявила Капдевьелье, – потому что тысячи томов не каталогизированы.

Я была настолько заинтригована, что мне не терпелось скорее приняться за работу и посмотреть, что таится на полках деканата.

– Простите, – Вева подняла руку, – а каким образом книги классифицированы сейчас?

– Топографически, – ответила Капдевьелье. – То есть в том порядке, в каком они стоят на полках.

Это делало предстоящую работу еще интереснее, чем я себе намечтала, ведь книги могли затеряться, стоило поставить их неправильно. Какие секреты хранит такая библиотека?

Работа в библиотеке деканата была трудной, но интересной. Чтобы правильно классифицировать книгу, нужно было знать, о чем она, и обозначить это подходящими цифрами на корешке и на карточке. Мы с Вевой возились с томами, словно с окаменелостями или ископаемыми останками, наклеивали ярлычки, как на вещдоки, понимали вдруг, что некоторые стихи Гонгоры составляют такой дуэт со стихами его врага Кеведо[67], что вместе они скорее похожи на старых друзей, радующихся новой встрече.

Услышав про старинную топографическую классификацию, я представила себе что-то вроде карты острова сокровищ, но, к моему разочарованию, оказалось, это означает всего лишь то, что каждая полка пронумерована и все книги, стоящие на ней, значатся в каталоге под этой цифрой. Каталоги были неполными, десятки книг попросту затерялись из-за несовершенной системы учета. Старые библиотекари жаловались на новые методы, но это была единственная возможность узнать, что есть и чего нет.

– А что нам делать, – спросила я однажды у сеньоры Капдевьелье, – если полка пуста?

– Возможно, так и должно быть?

Я показала ей каталог, согласно которому на этой полке полагалось стоять десяти книгам. Но не было ни одной. Хуана скорчила недоверчивую мину. И не слишком убежденно пробормотала, что, возможно, книги найдутся в другом месте. Наверняка некоторые из них читатели когда-то взяли на дом и годами не возвращали. Эта мысль расстраивала сеньору Капдевьелье, которая рассчитывала получить достоверную информацию о фондах библиотеки к переезду на новое место.

– С новой системой такого не повторится, – уверенно сказала я, и Капдевьелье улыбнулась.

Вева, понимавшая, что я хочу произвести хорошее впечатление на нашу руководительницу, подшучивала надо мной весь день.

Последние месяцы 1932 года пролетели незаметно, как всегда бывает, если ты полностью поглощен работой. Узнав, что Хуана Капдевьелье планирует воспользоваться рождественскими каникулами, чтобы перевезти библиотеку деканата в Университетский городок, я придумала для родных повод остаться на праздники в Мадриде. Мама вроде бы не рассердилась – возможно, все ее силы уходили на то, чтобы сердиться на мужа, который постоянно уезжал то в Мадрид, то в Португалию по каким-то запутанным политическим делам. Фелипе, кажется, тоже не расстроился. Он сказал, что может приехать ко мне, когда потеплеет, словно просил разрешения.

– Или я могла бы приехать к тебе в Саламанку, – предложила я.

На том конце провода повисло неловкое молчание, стали слышны обрывки чужих фраз на переговорном пункте, откуда звонил Фелипе, и я защебетала, что все-таки лучше приехать ему, потому что в пансионе найдется комната… Он не согласился и не отказался, и в конце концов мы стали говорить о том, как нелегко ему дается учеба в этом году. Я не упомянула свои новые библиотечные приключения. Мне не хотелось, чтобы он догадался, насколько я ими увлечена.

Мы с Вевой все праздники трудились “плечом к плечу”, если использовать выражение, которым тетя Лолита описывала свою работу вместе с Милитой, и я поневоле замечала малейшие изменения в настроении подруги. Однажды мне показалось, что Вева ведет себя странно – когда мы снимали с полок затерявшиеся книги, чтобы наклеить ярлыки, она избегала моего взгляда и казалась рассеянной.

– Что с тобой?

– Дурацкий день.

В такую причину я не поверила:

– У тебя правда все хорошо?

– Отстань, – буркнула она. – Ничего страшного, просто мутит немного. Пойду в туалет.

Она направилась к двери, держась руками за живот, и я пошла за ней, готовая помочь. Но обнаружила, что едва Вева вышла в коридор, как к ней вернулась ее обычная энергичность, она уже совсем не была похожа на человека, которого вот-вот стошнит. А когда она прошла мимо двери туалета, я решила проследить за ней. Отзвук моих шагов казался мне оглушительным, я мечтала стать невидимой. Возможно, мне это и удалось, потому что Вева ничего не заподозрила.

Книги, уже каталагизированные по новой системе, были упакованы и лежали в вестибюле библиотеки, ожидая переезда. К ним-то и направилась Вева. От волнения сердце рвалось у меня из груди. Почему подруга меня обманывает? У нее свидание? Или она замышляет кражу? Неужели она способна украсть книгу?

К моему удивлению, Вева подошла к молодому человеку в очках с толстыми стеклами, проверявшему список, и отдала ему три книги в изящных переплетах.

– Их недостает в этой партии. Они должны быть в вашем списке, – уверенно сказала она.

– Согласно списку, они уже в коробках, – ответил молодой человек.

– Если они у меня, значит, их там нет.

Он взял книги и близоруко сощурился. Только теперь я заметила, насколько моя подруга взволнована: она переминалась с ноги на ногу, словно готовая сорваться с места. Если бы я не знала Веву так хорошо, может, и не обратила бы внимания, потому что весь ее вид излучал уверенность, и молодой человек не стал с ней спорить. На лице у Вевы появилась довольная улыбка, она развернулась и на этот раз действительно пошла в туалет.

Я подождала, пока молодой человек уйдет, и подошла к столу, на котором он оставил книги – красный крестик на карте острова сокровищ. На обложке той, что лежала сверху, значилось: “Луис Мата-и-Араухо. Новая латинская грамматика, написанная с философской простотой”, я открыла ее, ожидая найти внутри шифр или тайное послание, которое бы все объяснило, и долго искать не пришлось. Достаточно было прочитать имя автора и название на титульном листе: “Федерико Гарсиа Лорка. Любовь дона Перлимплина: История про счастье и беду и любовь в саду”.

– Можно узнать, что ты делаешь?

Не сообразив еще, чей это голос, я спрятала книгу за спину. Вева, подбоченясь, стояла у меня за спиной. От возбуждения я даже не услышала ее шагов.

– Ничего, – пробормотала я.

– Положи туда, откуда взяла, а то все испортишь.

Вева вырвала книгу у меня из рук и вернула на стол.

– Это “Перлимплин”? – спросила я.

Вева кивнула и потащила меня в туалет. Я не сопротивлялась. Голова кружилась, ноги были ватные, я задыхалась. Меня захлестнула ревность.

– Лунный Луч велел не терять их из виду, потому что, возможно, они скоро понадобятся. Себастьян переплел пьесу как старый учебник латинской грамматики, и я отнесла три книжки в факультетскую библиотеку. Но сейчас, со всем этим переездом, я решила, что пусть они тоже переедут, чтобы их было легко найти.

А что, если теперь появится шанс на постановку “Перлимплина”? Эта мысль вмиг развеяла всю мою ревность. И пусть мне пока не удалось прочитать пьесу, я держала ее в руках!

Когда мы вышли из туалета, возле коробок с книгами спиной к нам стоял кабальеро, одетый слишком элегантно для сотрудника библиотеки, занятого переездом. Мы с Вевой рассмеялись, как две напроказившие школьницы, однако он даже не обернулся, словно был не от мира сего. Но едва мы вернулись к работе и Хуана Капдевьелье упрекнула нас за слишком долгую отлучку, как я забыла о нем. Если это человек, какая разница, кто он. А если призрак из тех, что беседуют с тетей Пакой, которых я, по ее словам, тоже могу видеть, то на них лучше тоже не обращать внимания. Тогда, может быть, однажды они наконец исчезнут, хотя бы от скуки.

“Дон Перлимплин” недолго ждал своего часа. Эстрельита рассказала, что Лорка объявил условия, на которых согласен помочь Пуре Уселай с постановкой “Чудесной башмачницы”. Условие такое: театр Гражданской ассоциации должен поставить также “Любовь дона Перлимплина”. Пура Уселай с восторгом согласилась, еще бы: две пьесы Лорки вместо одной! Я взглянула на Веву – та побледнела как привидение и закатила глаза.

– Не так-то это просто, – пробормотала она.

– Нет, конечно, нет. – Эстрельита тоже устремила взор в потолок, будто молилась. – Лорка сначала убедился, что Пура согласна, а потом рассказал, в чем загвоздка: все экземпляры пьесы уничтожены полицией Примо де Риверы, кроме трех, помещенных в Главное управление безопасности.

– А известна причина? – Я притворно удивилась.

– Пьесу объявили порнографической. Лорка дал ей подзаголовок “эротические картинки”, оттуда все проблемы.

– А можно что-то предпринять?

– Разумеется! Пура намерена пойти в Главное управление безопасности с нотариусом и целой армией юристов и потребовать книги именем Республики. Просто позор, что произведения, подвергнутые цензуре при предыдущем режиме, до сих пор недоступны. В конце концов, не зря же Пура замужем за знаменитым адвокатом, – рассмеялась Эстрельита, не скрывавшая своего восхищения сеньорой Уселай.

Вева посмотрела на меня, в глазах ее был ужас. Лорка, судя по всему, был настроен решительно: без “Перлимплина” он не будет ставить “Башмачницу”. А “Перлимплина” в управлении безопасности нет, все три экземпляра спрятаны под фальшивыми обложками в библиотеке деканата. “Рога дона Ахинеи”, хранившиеся в отделе порнографии, могли обмануть чиновников, но не Пуру Уселай. По дороге к Вевиной сестре мы молчали, обе представляли себе, как Пура открывает неизданную рукопись Лорки и обнаруживает давно опубликованное произведение Валье Инклана.

– Нужно поговорить с Лунным Лучом, – сказала я наконец.

Вева засунула меня в такси до кафе “Саара”, где, по ее словам, нас ждал Лунный Луч. Никогда бы не подумала, что столь загадочный кабальеро, которого я легко могла себе представить в барочном дворце или гостиной в стиле рококо, выберет для встречи такое современное, американское по духу заведение. Первый зал “Саары” оказался полностью белым, с обилием плетеной мебели и комнатных растений. Лунный Луч был единственным посетителем. Одетый в безукоризненный серый, под цвет глаз, костюм, он сидел, скрестив ноги, и пил кофе из крохотной изящной чашечки. Завидев нас, он встал и улыбнулся. Выражение лица было ласковым и слегка детским.

Лунный Луч обратился ко мне по прозвищу, Метафизика, избегая этим необходимости самому представляться настоящим именем, а затем повернулся к Веве, назвав ее Перлимплином. Таким образом все имена были определены. В атмосфере подчеркнутой таинственности, которую создавал Лунный Луч, отказываясь от наших настоящих имен, хотя они, без сомнения, были ему известны, я чувствовала себя комфортно. Так он приглашал нас в игру, и я уважала правила, тем более что мне нравилась их определенность.

– Пура Уселай собирается забрать экземпляры из отдела порнографии, – выпалила Вева без преамбул.

Ее резкий тон удивил меня, на секунду я испугалась, что Лунный Луч не станет нас дальше слушать и уйдет. Однако его лицо приняло доброжелательно-сдержанное выражение, и он предложил нам заказать что-нибудь, уверив, что спешки нет.

– Спасибо, что сказали, хотя и несколько поздно. Вчера сеньора Уселай явилась в Главное управление безопасности и добилась, чтобы ей отдали нужные тексты.

Уже в машине Пуре хватило одного взгляда на машинописные страницы, чтобы понять, что рукописи, которые ей вручил лично директор управления, не “Перлимплин”. Однако она мгновенно сообразила, кто стоит за подменой, и попросила шофера развернуться и отвезти ее к Лунному Лучу. Тот встретил ее с улыбкой, стол был накрыт к чаю, словно он уже заждался.

– Но как вы узнали?..

Кабальеро махнул рукой, давая понять, что вопрос не имеет смысла.

– Мы с Пурой давно знакомы, – сказал он, – и сейчас уже все в порядке. Я обещал ей, что скоро у нее будут оригиналы Лорки. Я не сомневаюсь, сеньорита Перлимплин, что вы знаете, где они находятся.

Вева быстро кивнула. Лунный Луч улыбнулся, а затем сообщил нечто, от чего мне суждено было снова потерять покой:

– Думаю, пора изменить наши методы. Поэтому я велел построить тайное хранилище для всех спасенных книг.

– Тайное хранилище? – переспросила я, глядя на него во все глаза.

– Не удивляйтесь, сеньорита Метафизика. Это вы подали мне идею.

– Я?

Вева изумленно посмотрела на меня.

– В то утро, когда я встретил вас на пожаре, перепачканную и обожженную, я понял, что мы снова пригодимся, Невидимая библиотека обретет былое значение, и понадобится тайное хранилище для спасенных книг. Вы бессознательно принялись за дело, не думая об опасности. Я знаю от вашей подруги Ильдегарт, что это она вам позвонила, но заслуга целиком ваша, ведь это вы бросились в огонь.

Я подумала, что из всего того утра мне запомнились только руки Карлоса, обрабатывающие мои ожоги, и покраснела.

– Это такая мелочь, – пролепетала я еле слышно.

– Вовсе нет. Все имеет значение. Наблюдая ваше столкновение с Графом-Герцогом, я осознал, к чему нам стоит готовиться, если мир заполыхает. Нам придется противостоять не только поджигателям, но и мародерам. Вы вдохновили на создание этого хранилища.

– И где оно? – вмешалась Вева.

– Если я скажу, оно перестанет быть тайным, не так ли? – Лунный Луч улыбнулся. – Но скажу, что оно под землей.

Эти слова будто открыли новую страницу в моей жизни. Тогда я не знала, какую именно, но было ощущение, что мы пьем шампанское, а не кофе, и что зеленые листья растений на фоне белых стен “Саары” превратились в разноцветный серпантин. Мы стояли на пороге праздника, на пороге нового начала, ознаменованного постановкой пьесы, которую мне не довелось прочитать. Ну и что с того – “Перлимплин” был моим приглашением. И неважно, что Лунный Луч намекает на близость темных времен, мне слышался только смех и звон бокалов.

Утром мы первым делом отправились забирать из тайника оригинал Лорки. Хотя коробки уже начали увозить в Университетский городок, Хуана Капдевьелье сочла, что мы с Вевой будем полезнее, занимаясь классификацией, так что непосредственно к переезду нас не привлекали.

– Никогда не надо слишком усердно работать, – ворчала Вева, – потому что рискуешь стать незаменимым там, где не хочешь.

В любой другой ситуации библиотека деканата была бы именно тем местом, где мы хотели бы находиться, но сейчас “Перлимплин” лежал в коробке и ждал отправки. Терять время было нельзя.

До обеда мы работали молча. Было очень холодно, руки мерзли, несмотря на шерстяные митенки, которые связала нам Ангустиас и которые мы сначала не хотели надевать из ложно понятого щегольства. Однако горничная оказалась умнее нас. Она сказала, что библиотекари носят как раз такие. Коричневые шерстяные митенки показались мне страшным уродством. Я через силу поблагодарила Ангустиас. Но в тот день я натянула их, готовая не снимать, пока они не разлезутся от старости, истрепавшись так, словно их изгрызло не время, а мыши.

– Вы не идете обедать? – спросила Хуана, доставая из кармана мандарин.

– Закончим и пойдем, – отозвалась Вева, умевшая врать гораздо лучше меня.

Хуана улыбнулась и удалилась, не догадываясь о наших планах. Едва смолк стук ее каблуков, мы с Вевой вскочили настолько синхронно, что даже рассмеялись. Я не могла совладать с волнением, каждый, кто попадался нам на пути в вестибюль, вызывал у меня подозрение. Вева подняла меня на смех:

– Никому и в голову не придет, что мы собираемся стащить книгу, не будь дурочкой.

Мы вошли в вестибюль. Согласно каталогу, первые цифры этикетки на фальшивой грамматике совпадали с номерами у трех коробок. Первые две мы нашли без труда, однако книг там не оказалось, и мы предположили, что они в третьей коробке. Но ее нигде не было видно. Мы пересчитали коробки, осмотрели их со всех сторон, желая убедиться, что номера не менялись, даже открыли одну-две наугад – все впустую. Я готова была взвыть от отчаяния, но тут Вева шепнула:

– Мы не одни.

Замерев, я услышала шаги, шли двое – один шаркал, шаги другого звучали твердо. Затем раздались голоса – один запинающийся, а другой звучный и какой-то хищный. Второй голос я узнала мгновенно и нырнула за коробки, дернув за собой подругу. Веве не доводилось слышать этот голос, но ее явно насторожила наружность незнакомца – горделивая осанка и стеклянный глаз. Высокий Граф-Герцог показался в проеме двери, соединявшей вестибюль с коридором, позади шел молодой человек в очках с толстыми линзами.

– Договор в силе? – спросил Граф-Герцог.

– Да, но я не могу передать вам разом все книги из вашего списка. Хуана Капдевьелье не дурочка.

Молодой человек высвободил руку из слишком длинного рукава серого пальто и нервно потер большим пальцем указательный. Пальцы у него были короткие и толстые. Мы с Вевой смотрели во все глаза.

– Не разом, но они мне нужны. От этого зависит твой гонорар.

Граф-Герцог держался твердо, но любезно, и подкрепил свои слова, достав из кармана пачку купюр и протянув несколько молодому человеку.

– Спасибо, спасибо, – пробормотал тот ошарашенно.

– А теперь объясни мне, пожалуйста, почему у черного входа стоит коробка со словарями и учебниками? В последний раз ты просто отдал мне нужную книгу, все было проще.

Граф-Герцог хищно улыбнулся, а я пихнула Веву локтем, но она уже все поняла.

– Видите ли, во время переезда скорее потеряется целая коробка, чем отдельные ценные книги. Я собрал коробку заурядных книг и положил кодекс туда. Надеюсь, это не доставит вам проблем. А в прошлые разы, – казалось, молодой человек был в ужасе от одной лишь мысли, что Граф-Герцог не поверит его объяснениям, – книги, которые я передавал вам, не были зарегистрированы. Легко было сделать вид, что они потерялись много лет назад, но с этими ситуация совсем иная. Если не проявлять изобретательность, быстро возникнут подозрения.

Повисло неловкое молчание. А вдруг он и был тем кабальеро, что стоял спиной и не обернулся на наш смех, когда мы выходили из туалета? А вдруг в тот день мы могли помешать ему украсть какую-нибудь ценную книгу? А вдруг пустая полка, которую я обнаружила, опустела его стараниями, а вовсе не случайно? Лицо у меня горело от гнева. Граф-Герцог тем временем размышлял, сожрать ему свою добычу или пощадить пока.

– Изумительно, – изрек он наконец. – Очень умно. Поздравляю.

Услышав шелест мятой купюры, перешедшей из рук в руки в качестве чаевых, я не могла больше бездействовать. Я понятия не имела, сколько книг он уже украл, но если от меня что-то зависит, больше это не повторится. Согнувшись и прячась за коробками, я подкралась почти вплотную к малодушному сообщнику Графа-Герцога и подала знак Веве, чтобы следовала за мной. Та состроила испуганную мину и замахала руками, но потом, закатив глаза, все-таки поползла ко мне. Граф-Герцог стоял так близко, что мы слышали шорох его плаща. За секунду до того, как я решилась на перебежку, он обернулся в нашу сторону, как животное, почуявшее опасность.

– Что такое? – спросил молодой.

Граф-Герцог помолчал. Мы почти не дышали. Граф-Герцог словно принюхивался.

– Ничего. Мне показалось, я слышал какой-то шум.

– Наверное, мыши, сеньор. В библиотеках всегда полно мышей, – пробормотал молодой человек.

Мы с Вевой выскользнули в коридор. Проклиная высокие гулкие своды и царившую в здании тишину, мы наконец выскочили на крыльцо и увидели коробку со словарями, стоявшую ровно там, где сказал Граф-Герцог. Мы быстро нашли Лорку, а рядом кодекс, о котором шел разговор.

– Берем только “Перлимплина”, – приказала Вева.

– Кодекс тоже. Я не позволю этому типу разбазаривать наше наследие.

– Тина, опомнись. Если мы заберем его, нас поймают.

– Я все же рискну.

Больно было думать, что Граф-Герцог добьется своего. Вева пробормотала, что я сумасшедшая, но в конце концов взяла все четыре книги. Когда она выпрямилась, чтобы отдать их мне, показались другие библиотекари, возвращавшиеся с обеда. Какой-то парень спросил, что мы делаем.

– Я нашла эти вот книги на полу, – мгновенно солгала Вева. – Похоже, их забыли упаковать.

– А с какой стати коробка здесь? – подозрительно сощурился он.

– То есть мы должны еще и коробки таскать? Мало того, что вы книги теряете… – Вева как никто умела изобразить возмущение.

– Ладно-ладно, сейчас занесем, но больше ничего не трогайте, порядок в нашем деле важнее всего!

Парень забрал у Вевы только что спасенные нами книги и возвратил их в коробку.

Я с грустью наблюдала, как уносят все три экземпляра нашего “Перлимплина”.

– Зато мы знаем, где будет коробка, и заберем заодно и кодекс, – сказала Вева. – Занятия в новом корпусе начнутся уже в январе, так что мы добудем “Перлимплина” сразу после Рождества. Пуре Уселай придется совсем немного подождать.

Мне нечего было возразить. По крайней мере, можно было утешиться тем, что мы расстроили планы Графа-Герцога.

Ночью выпал снег, но в этот ранний час людей было мало и он лежал почти нетронутый. Вместе с другими студентами мы ждали автобуса на площади Монклоа. Редкие прохожие, спешившие на работу, поглядывали на нас с любопытством. Наконец наступил январь 1933 года и начались занятия. Мне не терпелось оказаться в новом кампусе, в голове теснились тысячи фантазий, а Вева смеялась над моим волнением.

– Все будет проще простого, – сказала она с улыбкой, закуривая сигарету.

– Я думаю про новое здание факультета. Ты только представь себе, как здорово будет учиться в просторных, современных аудиториях! Наверняка на новом месте у нас появятся новые идеи! На улице Сан-Бернардо нам забивали голову старьем, потому что все там было старое и изношенное.

– Придет же такое на ум! – Вева выпустила дым из ноздрей, продемонстрировав новое умение.

Какая-то девушка заметила ей, что барышне не пристало курить. А потом ненатурально закашлялась, вызвав улыбку у своего спутника.

– Я и не претендую на то, чтобы считаться барышней! – ответила моя подруга. – Боже упаси, как говорят некоторые.

Вева расхохоталась, а мне передалась ее уверенность.

Я предпочла бы пройтись пешком, как обычно. Всего-то два километра, ходьба помогла бы мне успокоиться. Но Вева заявила, что не желает пробираться по снежной слякоти. Нам предоставили двухэтажный автобус, и казалось, что мы едем на лыжную базу, а не в университет. Выйдя возле факультета, мы поняли, что среди пассажиров было много журналистов, они тут же принялись фотографировать красное здание на фоне зимнего неба.

Стены внутри поражали воображение не меньше: один этаж был розовый, другой зеленый, третий голубой. У лестницы нас попросили выстроиться для фотографии: первые студенты нового кампуса. Мы с Вевой спрятались за чужими спинами и на появившемся в газете снимке были двумя расплывчатыми фигурами – то ли студентки, то ли призраки. Тетя Пака вырезала фотографию и сохранила, будто могла узнать меня на ней.

Мне казалось, что места в Университетском городке гораздо больше, чем студентов. Словно те, кто его планировал, думали, что со временем учиться в университете сможет каждый. Все – от мебели до в буквальном смысле близости преподавателей, сошедших со своих кафедр, – наводило на мысли о будущем. Среди всех этих новшеств мы почти забыли о Невидимой библиотеке. Всюду были открытые террасы, керамическая плитка, запах краски, виды на горы; свет заливал просторный вестибюль через огромный проем в стене, куда планировалось поместить витражное панно в стиле ар-деко.

В полдень мы воспользовались большой переменой, чтобы пойти в библиотеку и добыть все три копии “Перлимплина”.

– Если только какой-нибудь студент не взял их на дом… – волновалась я по пути.

– Не глупи, кому нужна латинская грамматика в первый же день? – рассмеялась Вева. – Кроме того, библиотека еще не начала выдавать книги.

Действительно, все три нужных нам томика латинской грамматики стояли на библиотечной полке в соответствии с цифрами на своих ярлычках. Когда они наконец оказались в моей сумке, я не верила своему счастью и то и дело проводила по корешкам рукой.

– Лунный Луч сказал, когда позвонит, чтобы забрать их?

Мы вышли на улицу и вдохнули полной грудью словно впервые за долгое время. Вева тут же достала сигарету и мундштук:

– Сегодня вечером, – ответила она. – И он у нас в долгу.

Лунный Луч назначил нам встречу на следующий день в кафе “Гранха дель энар”. Переступая порог, мы с Вевой и думать не могли, что нас там будет ждать не один человек, а трое.

– Сеньориты, позвольте представить вам Пуру Уселай и Федерико Гарсиа Лорку! – Лунный Луч встал.

Между нами с Федерико сразу будто какая-то нить протянулась. Он то и дело встречался со мной взглядом, не замечая ни звяканья чашек, ни гула посетителей, ни голосов Вевы и Лунного Луча, ни Пуры Уселай. Он смотрел на меня так, будто знал нечто такое, чего никто больше не знает. Казалось, он заглянул в будущее и пытается найти недостающие фрагменты мозаики.

Внезапно он сказал:

– Я был уверен, что рукопись вернется ко мне сегодня, потому что вчера видел во сне зеленоглазых быков, тех, что указывают судьбу.

В тот день мы наконец узнали настоящее имя Лунного Луча, но после я ни разу его не произносила, не стану упоминать и здесь. Пура и Федерико звали его именем, которого он не выбирал, именем, данным ему родителями и так мало сочетавшимся с его туманными глазами и придуманным им тайным содружеством книг и их почитателей.

В том же январе пришло письмо от мамы с новой семейной фотографией. Марселино был уже выше папы, Хуан стоял, распахнув огромные глаза. На этот раз, кроме даты и указания, что это по-прежнему семья Вальехо, имелась приписка: “Марселино будет учиться в Саламанке”.

Таким образом мама давала мне понять, что я нахожусь не там, где следует, но она слишком занята, чтобы думать об этом. Работа в библиотеке деканата подходила к концу, и Хуана решила отправить нас в библиотеку школы Святого Исидора, старейшей в Мадриде. История школы восходила к Имперскому колледжу, чьи аудитории помнили таких писателей, как Лопе де Вега, Кеведо и Кальдерон. В числе учеников Королевской школы Святого Исидора побывал даже Виктор Гюго. Там же начались похождения знаменитого разбойника XIX века Луиса Канделаса – правда, вскоре исключенного за пощечину, которую он дал преподавателю латыни. Великолепное собрание книг – сто тысяч томов, множество древних рукописей – оставалось крупнейшим в Мадриде вплоть до основания Национальной библиотеки.

Работа предстояла огромная. Роскошное собрание хранилось в ветхом здании – пятна сырости, опасная электропроводка, шаткие стеллажи, а тут еще суета переезда. Но не будь все таким ветхим, не видать нам удивительного открытия.

Снимая книги с хлипкой полки, мы нарушили равновесие стеллажа, и он накренился, вырвав из стены крепеж. Пытаясь установить его обратно, мы только сделали хуже, и из стены выпал кирпич. Стало понятно, что это не полноценная стена, а тонкая перегородка, за которой скрывается еще одна комната. Вева чиркнула спичкой, просунула руку в образовавшийся проем и заглянула внутрь.

– Там стеллажи! – взволнованно воскликнула она. – И книги, куча книг!

Пришлось подождать, пока рабочие разберут перегородку и вынесут мусор. Когда они закончили, нашему взору явились четыреста шестьдесят семь томов, напечатанных по большей части в XVII и XVIII веке, очень ценных, по словам Хуаны. Особенно ее поразила “Книга Антихриста” Мартина Мартинеса де Ампьес, изданная в Сарагосе в 1496 году и давно считавшаяся утерянной.

Это была инкунабула, напечатанная красивым готическим шрифтом и включавшая сорок пять ксилографий превосходного качества. Однако с этим прекрасным произведением печатного искусства были связаны бесчисленные несчастья, начавшиеся, едва книга покинула типографию, – в 1497 году умер принц Иоанн, наследник Католических королей[68], а через год скончалась его сестра, принцесса Изабелла Арагонская. Следующие годы также были злосчастны: восстание морисков[69] в Гранаде, Итальянские войны[70], смерть Папы Александра VI в 1503 году, а двадцать шесть дней спустя – и его преемника Пия III. Когда в следующем году умерла сама королева Изабелла, генеральный инквизитор Кастильской короны приказал собрать и сжечь на костре все экземпляры книги.

Рассказывали, что лишь один экземпляр избежал огня и оказался в итоге в Имперском колледже Общества Иисуса, ставшим впоследствии Королевской школой Святого Исидора. Упоминания этой инкунабулы библиотекарями или библиофилами, имевшими к ней доступ, также совпадали с бедственными, подчас кровавыми событиями: смерть короля Карла II в 1700 году и война за испанское наследство[71], французское нашествие и восстание в Мадриде. Бартоломе Эстебан Гальярдо связывает эту книгу с изгнанием иезуитов в 1767 году и Первой карлистской войной[72], а Адольфо де Кастро упомянул ее в конце жизни, накануне Катастрофы 1898 года.

Признаю, что я всегда была впечатлительной, особенно в отношении странных снов, явлений потусторонних сил и проклятий. Тетя Пака воспользовалась этим, чтобы отвадить меня от Дома с семью трубами. Теперь Хуана Капдевьелье утверждала, что книга, которую мы извлекли из небытия, вызывает всадников Апокалипсиса всякий раз, как ее кто-то находит, касается, упоминает или перемещает. От одного названия становилось не по себе, но еще больше меня напугала гравюра, на которой был изображен дьявол, сжигающий книги.

Вева рассмеялась, заметив, как я побледнела.

– Ты же не поверила во все эти сказки?

– Лучше поверить сразу, чем потом убедиться на опыте, – ответила я.

На премьере “Кровавой свадьбы”, куда мы пришли по приглашению автора, Лорка познакомил нас с Антонио Луной Гарсиа, тем самым адвокатом, что так жестоко разочаровал меня годы спустя. Но в тот день все были веселы и беззаботны, а Лорка заодно позвал нас на премьеру спасенной пьесы.

“Любовь дона Перлимплина: Историю про счастье и беду и любовь в саду” поставили 5 апреля 1933 года. Помню, критики свирепствовали и утверждали, что это худшее произведение поэта; помню, я с ними соглашалась, но даже худшее творение Лорки превосходило любое произведение посредственного автора. Помню, я поняла, почему важно показать “Перлимплина” вместе с “Чудесной башмачницей”, помню, что не призналась Лорке, что он мой любимый писатель, но чувствовала себя главным человеком на земле, поскольку внесла немалый вклад в то, чтобы премьера стала возможной.

Ощущение собственной важности, вызванное нашими с Вевой успехами в последнее время, длилось недолго. Однажды утром газеты принесли весть о преступлении, потрясшим тетю Паку.

– Исчадие ада! Как только возможно! – бормотала она, схватившись за красивый крест в стиле модерн, который всегда носила на груди.

Дон Фермин выглядел совершенно разбитым, пересказывая новость дону Марсьялю. Без особого интереса я спросила, что стряслось. Вместо ответа дон Херманико простонал:

– Мало ей было изуродовать прекрасное германское имя, теперь она настоящая убийца!

Я отобрала у дона Фермина газету.

В июне 1933 года донья Аурора застрелила свою дочь Ильдегарт, пока та спала. Убийца обвинила дочь в том, что та забросила борьбу за права женщин, переключившись на борьбу за права трудящихся. А раз Ильдегарт сошла с предначертанного ей пути, права на жизнь она лишилась. Донья Аурора заявила, что избавилась от Ильдегарт, как скульптор избавляется от неудачно сработанной статуи. Она, мол, никогда не считала Ильдегарт человеком и просто свернула неудавшийся эксперимент.

Это злодеяние потрясло меня до глубины души. Я винила себя за то, что про себя называла Ильдегарт наглой, что в последние месяцы уделяла ей мало внимания, что была ей плохой подругой, что забросила “Лицеум”. И даже за то, что мне понравилась прическа ее матери в тот вечер, когда мы встретились в кабаре. В моей жизни это была первая смерть близкого человека.

Ее смерть я сочла верным знаком того, что среди нас гарцует один из всадников Апокалипсиса, выпущенных на волю “Книгой Антихриста”. Я пожалела, что книгу не похитил Граф-Герцог, как наверняка случилось с другими инкунабулами, до которых он дотянулся. Возможно, ему в лапы попала часть из тех двух тысяч томов, которые Хуана Капдевьелье признала утерянными по окончании переезда, но “Книга Антихриста” избежала этой участи, поскольку Хуана присматривала за ней лично.

Веву беспокоило, что я верю во всякие нелепицы, но она не мешала мне изливать горе, проклиная злосчастный фолиант. Ведь настоящей нелепицей было то, что Ильдегарт больше нет.

– Она была совсем ребенок, Вева, всего восемнадцать лет! – восклицала я.

Несмотря на трагедию, мы продолжали разбирать книги в потайной комнате библиотеки Святого Исидора, но теперь работали молча, погрузившись в печальные мысли. Однажды, перебирая находки, Вева обратила мое внимание на “Полную греко-латинскую и кастильскую грамматику” Хуана Антонио Гонсалеса де Вальдеса с рассыпавшимся переплетом, изданную в 1798 году доном Педро Хулианом Перейрой. Я пожала плечами. Тогда Вева указала на почти незаметную надпись на первой странице: “Луис де Канделас-и-Кахигаль. Улица Кальварио. Лавапьес. Мадрид”.

Мы решили, что книга когда-то принадлежала самой первой Невидимой библиотеке, а замурованная комната – одно из ее хранилищ. Изящный и умный ход – библиотека, спрятанная в библиотеке.

– Думаешь, тайник Лунного Луча похож на этот? Библиотека в библиотеке? – спросила я.

– Я представляю себе скорее что-то вроде сейфов Банка Испании, про которые говорят, что их затапливает, если туда проникают воры.

– Не очень-то практичное решение, если речь о книгах, – усмехнулась я.

Снова повисло плотное молчание, ставшее привычным после известия о гибели Ильдегарт, и тянулось, пока Вева не произнесла:

– Невозможно поверить, что человек, который так любит книги и работает на благо Невидимой библиотеки, способен убить собственную дочь.

– Я хочу жить в мире, где Луис Канделас, книготорговец и бандит, прячет целую библиотеку лишь для того, чтобы я нашла ее спустя десятилетия. В мире, где на книгу накладывают столь сильное заклятие, что даже если просто найти ее, происходит убийство. Пусть мир состоит из историй, Вева, так жить гораздо проще. Я не хочу верить, что это дело рук доньи Ауроры. Виновато проклятье.

Вева обняла меня. Мы расплакались, но тут же рассмеялись, и работавшая рядом девушка, Карменсита Вильяканьяс, посмотрела на нас с удивлением.

Когда летом я поехала в родную деревню, Фелипе напрасно читал новые стихи и водил меня смотреть на звезды. Я грустила из-за смерти Ильдегарт, все наши радости словно потускнели. Я чувствовала, что обманываю жениха, но с этим было ничего не поделать, слишком о многом я умалчивала в предыдущие месяцы и даже если бы решила все рассказать, то не знала бы, с чего начать. С приездом тети Лолиты в конце июля легче не стало. С ней я тоже не могла свободно говорить, и она это замечала. Невозможность излить душу сдавливала меня, как корсет, который все еще носила мама. Иногда я пристально смотрела на тетю Лолиту, но слова никак не слетали у меня с языка. Губы мои словно запечатали. Через две недели тетя уехала, не заботясь о том, чтобы придумать хоть сколько-нибудь правдоподобный предлог.

В конце августа, когда я уже готовилась к отъезду, хотя никому об этом не говорила, слова стали приходить. Однажды мы сидели с Фелипе под оливой, и я рассказала ему про детство Вевы, про Эстрельиту и вечеринки после ее выступлений, про свое желание стать библиотекарем и работать в Национальной библиотеке, про полиграфиста Себастьяна, про клуб “Лицеум” и тетю Паку, про Ильдегарт и то, каким образом мать отвергла ее. Я ничего не сказала только о Невидимой библиотеке и о Карлосе. Фелипе слушал меня терпеливо, не перебивая. Закончив, я почувствовала себя намного лучше, но ответ Фелипе меня обескуражил:

– Я понимаю твое желание иметь собственную жизнь и после свадьбы. Я тоже совершал поступки, которыми не стоит гордиться. В дальнейшем нам следует быть благоразумнее.

И тогда мне стала ясна причина моей тревоги – я просто не хотела выходить замуж. Я не из тех, кто думает, что все лучшее впереди. Я отчаянно цеплялась за настоящее. У будущего было лицо Фелипе, именно ему предстояло стать моей тюрьмой. С моей стороны нечестно было рассчитывать на почти фиктивный брак. Мы оба хотели быть свободными и жить каждый своей жизнью, но нас связывали гранатовое кольцо и ожидания родителей. После окончания учебы в следующем году мне предстояло принять решение о своем будущем, а я не хотела принимать решений. Пока еще не хотела. Я панически боялась, что кто-нибудь заговорит о подготовке к свадьбе. Изо дня в день я мечтала, чтобы время остановилось, но оно, проклятое, лишь ускоряло свой бег.