Невидимая библиотека

Глава 19 Бессмертный, как его идеи

Май 1939 года

Меня разбудил громкий, требовательный стук в дверь пансиона.

– Тина, Тина! Это за мной.

Я не сразу поняла, что происходит, Опять стук, мужской голос угрожал выломать дверь – тут я окончательно проснулась. Карлос, уже натянувший брюки, сунул мне что-то в руки, и я инстинктивно прижала это к груди. Стук и крики снаружи нарастали.

– Спрячь в своем тайнике! Чтобы никто не нашел!

Карлос вытолкал меня в коридор. Я хотела поцеловать его, прежде чем дверь за спиной захлопнется, но поздно сообразила, слишком я была напугана. Из своей спальни выглянула Ангустиас. Не успела я возразить, как тетя Пака, облаченная в халат, толкнула меня к моей комнате.

– Сиди там, – приказала она и прижала палец к губам.

От возбуждения тетушка словно помолодела. Я слышала, как она переговаривается через дверь с незваными гостями, прежде чем позволить Ангустиас отпереть. Затем послышались торопливые шаги, препирательства. Я отлипла от двери и быстро сунула под половицу два тома анатомии, которые мне вручил Карлос. Зачем, я не понимала, но сделала, как он велел. Закрыв тайник, я распрямилась и с грохотом уронила ночной столик.

– Там кто?

От грубого окрика сжалось сердце.

– Племянница, – спокойно ответила тетя. – Бедняжка страдает лунатизмом, да еще и неуклюжа. Я могу привести ее.

– Это ее комната?

– Не по-христиански вламываться к девушке посреди ночи! Вы думаете, у нас тут нравы, как у большевиков? Господи Иисусе! И это притом, какого труда нам стоило сохранить добродетель в дни войны!

Настала тишина, в которой я не могла различить ни единого шороха. Деликатный стук в дверь прозвучал так, словно колотили дверным молотком.

– Милая, просыпайся, хватит бродить и налетать на мебель, с тобой хотят поговорить.

Я запахнула халат и вышла из комнаты, вверяя себя всем, кто слышит мои молитвы. Из-за распущенных волос тетя походила на привидение вроде тех, с которыми любила поболтать. Она столько всего пыталась выразить взглядом, что расшифровать послание было совершенно невозможно. В дальнем конце коридора, у входной двери, я увидела высокого мужчину в форме. За его спиной теснились еще люди.

– Кто еще в доме?

Я задрожала, и тетя приобняла меня.

– Ну разумеется, мои постояльцы, они уже много лет тут живут.

Я не уставала поражаться тому, как тетя Пака умеет говорить, почти ничего не сообщая.

– Приведите их. Мы ищем, как я сказал, Карлоса Гарсиа Касаса.

Я почувствовала, что теряю сознание, но подобная слабость не входила в тетушкины планы.

– Я уже говорила вам, что Карлос Гарсиа Касас выехал некоторое время назад, с тех пор мы ничего о нем не знаем, – произнесла она твердо и громко.

Может, надеялась, что Карлосу удастся протиснуться в узкое окно и спрыгнуть во двор. Он, конечно, мог при этом сломать ногу, но что значит сломанная лодыжка против расстрела? Спасение от расстрела стоило лодыжки.

– Вам известно имя Хосе Луиса Рьего Ламуньо? Он заявил, что после того как красные его чуть не расстреляли, Гарсиа Касас против его воли удерживал его в этом здании, откуда ему удалось бежать.

Я легко представила, как Хосе Луис нацепил форму фалангиста, будто всю войну убивал республиканских ополченцев, а не прятался под лестницей, и побежал доносить, пока не донесли на него. Как я его ненавидела! Так же сильно, как Веву, сжигавшую книги. Я беспомощно взглянула на тетю, но та только смиренно закатила глаза. С одной стороны на нас выжидательно смотрела Ангустиас, с другой – четверо молодых военных, сжавших челюсти. Если бы не шрам возле глаза у одного из них, капрала, можно было подумать, что они никогда и не сражались, такие были лощеные. По сравнению с ними выстоявшие в войне мадридцы походили на привидения. Скрипнула дверь, потом другая, послышались тяжелые шаги дона Габриэля и легкие – дона Фермина.

– Вы знакомы с Карлосом Гарсиа Касасом? – обратился ко мне высокий тип – видимо, главный.

– Да, конечно. Он врач. Какое-то время жил здесь, потом уехал. Впервые слышу, что он похищал людей. Наверное, он подумал, что если останется, то его могут принять за коммуниста.

– Вы его защищаете?

Вопрос прозвучал настолько агрессивно, что я онемела, а тетя тут же принялась сыпать именами влиятельных знакомых. Не стой она рядом, этот тип влепил бы мне пощечину.

Снова скрипнула дверь, вроде бы у дона Херманико, но нет, ближе. Военные мигом про меня забыли. Один потянулся к пистолету. Я обернулась, молясь, чтобы это был не Карлос, чтобы Карлос сумел-таки выпрыгнуть в окошко. Но это был он, Карлос, стройный и как никогда исполненный достоинства. Чисто выбрит, глаза горят над красиво очерченными скулами.

Военные замешкались. Карлос был в синей рубахе – подарке консьержа.

Карлос встал рядом со мной и тетей. Мне хотелось броситься в его объятия и разрыдаться.

– Документы! – потребовал наконец главный.

– Я их потерял, – спокойно ответил Карлос.

На меня он не смотрел, и я тоже старалась не смотреть на него. Карлос был прекрасен, как те, кто уходит и не возвращается. Напряженным взглядом я уставилась вглубь коридора. И увидела нечто поразительное.

Последняя дверь отворилась, и появился дон Херманико, облаченный в парадную форму кавалерийского полковника времен Альфонса XIII – синий мундир, красные брюки, белые перчатки и каска с плюмажем. Сияли начищенные сапоги, блестели медали. Дон Херманико, похудевший за годы войны, выглядел молодцевато. Даже дон Габриэль, который вряд ли мог его разглядеть своими слабыми глазами, улыбнулся, заслышав твердую поступь и шорканье сабли о сапог. Военные, не спускавшие глаз с Карлоса, заметили дона Херманико, только когда он подошел совсем близко, и тут же вытянулись в струнку.

– Вольно, – властно произнес дон Херманико. – Потрудитесь объяснить, кто дал вам право смущать покой этого богохранимого приюта отставных военных и христианских вдовиц.

Главный не нашелся с ответом, поэтому заговорил капрал со шрамом:

– Мы ищем предателя, нам сообщили, что здесь прячется красный шпион.

– Мы не укрываем всякий сброд! – взревел дон Херманико.

Капрал побледнел.

– Вы полагаете, – дон Херманико выдержал зловещую паузу, дабы подчеркнуть всю нелепость подобного предположения, – что мы похожи на большевиков?

– Нет, сеньор, – промямлил капрал.

– Полковник!!! – Дон Херманико больше не играл роль, он и правда был страшен в гневе.

– Никак нет, господин полковник! – быстро произнес капрал. – Но по сообщению одного добропорядочного гражданина, в этом пансионе проживал врач-коммунист, а вот этот сеньор говорит, что потерял документы… – Капрал указал на Карлоса.

– Он? Ничего он не потерял, – объявил дон Херманико.

– Как? – изумился Карлос.

Тут дон Херманико медленно стянул белую перчатку, достал из внутреннего кармана документы и протянул их капралу.

– Ты должен помнить, что твои документы всегда были у меня.

Я узнала паспорт Гильермо и чуть не вскрикнула от радости.

– Дон Гильермо де Асагра и Вальдивия? – спросил капрал, всматриваясь в фотографию.

– Разумеется! – отрезал дон Херманико. – Или вы думаете, что я не узнаю собственного сына, пусть он и просидел всю войну в британском посольстве, не зная, жив его отец или пал жертвой красных бандитов? О, я был бы счастлив сразиться с ними, но возраст, возраст!.. Пришлось перемогаться здесь. Вы заявились в гости к пятой колонне, а не в логово коммунистов.

– Это ровно то, что я пыталась объяснить, – обиженно встряла тетушка.

Военные передавали друг другу паспорт, разглядывая фото и явно находя определенное сходство с человеком, стоявшим перед ними, несмотря на усы Гильермо и его круглое лицо, так отличавшееся от исхудавшего лица Карлоса.

– Но почему вы здесь, если позволите осведомиться? – спросил наконец командир.

– Мой сын изучал медицину в Германии, а затем практиковал там, но вернулся, чтобы сражаться за Испанию. К несчастью, нашу квартиру конфисковали анархисты, ему пришлось бежать и укрыться в посольстве, а я перебрался в это пристанище. А когда вы освободили нас от большевистского гнета, он смог наконец покинуть стены посольства, и отец с сыном воссоединились. И куда еще мог он податься, если нам пока не вернули нашу собственность?

– Дело с этим продвигается, пусть и не слишком быстро, – извиняющимся тоном сказала капрал. – Но вся собственность будет возвращена законным владельцам.

– Превосходно, юноша, так держать! – Дон Херманико оглянулся на меня: – К тому же в этом доме проживает его нареченная.

И Дон Херманико, сделав пару шагов, соединил наши с Карлосом руки.

– У невесты нет кольца, – заметил капрал.

– Оно стало ей велико, а к ювелиру мы идти опасаемся, боимся, что он подменит жемчуг, – сказал Карлос.

Карлос так точно сымитировал интонацию дона Херманико, будто их и в самом деле связывало кровное родство. Карлос снял кольцо с мизинца и надел на мой тонкий безымянный палец. Я показала палец с кольцом:

– Видите?

– Это кольцо я когда-то подарил его матери, от нее же ему остались золотые часы. Вы не представляете, чего нам стоило сберечь эти реликвии.

Тут Карлос достал из кармана часы, открыл крышку, и заиграла нежная мелодия. Дон Херманико улыбнулся. Карлос улыбнулся.

Военные тем не менее настояли на обыске. Они обшаривали пансион пару часов, но так и не нашли ничего подозрительного. До тайника с книгами они не добрались. Все это время Карлос держал меня за руку.

– Если вы двое согласны сопроводить нас, – уже куда любезнее сказал командир, когда почти рассвело, – мы составим протокол о бегстве этого Карлоса Гарсиа Касаса и оформим заявление на возвращение конфискованной у вас собственности.

– Прекрасно, – отозвался дон Херманико. – Сын только наденет куртку.

Когда Карлос повернулся, командир произнес ему в спину:

– Hatten Sie Angst?[129]

У меня пресеклось дыхание. Дон Херманико только что сказал, что его сын учился в Германии.

– All die Angst, die ein Mann erfahren kann[130], – ответил Карлос.

И тут я вспомнила, что не один год он брал у дона Херманико уроки немецкого.

Военный, судя по всему, остался вполне удовлетворен ответом.

Дон Херманико зашел в комнату вслед за новообретенным сыном.

– Теперь ты дон Гильермо де Асагра, мой наследник. Карлос Гарсиа, скорее всего, мертв, лежит в какой-нибудь канаве, мы о нем ничего не знаем, а этим лень будет расследовать. Говорить буду я. Пусть гибель моего сына будет не напрасной.

Карлос кивнул. Никогда еще он не испытывал ни к кому такого уважения.

Позже Карлос признался мне, что даже не обратил внимания, какую рубаху надел. Он сразу понял, что тетя напрасно тянет время, ему не протиснуться в окошко своей комнаты, а потому побрился и пошел сдаваться, прихватив часы, чтобы отдать мне на прощанье. Однако нашел он не смерть, а отца и наследство.

– Сын еще не оправился от потрясения, – донесся с лестницы голос дона Херманико. – Хороший мальчик, прекрасный врач, но военный из него никакой, он по складу скорее священник… Ох уж эти дети…

В ответ раздался смех.

Хлопнула уличная дверь, тетя перекрестилась и обняла меня.

– Все, пора замуж, – объявила она, – хватит жить во грехе. Во время войны еще куда ни шло, но теперь с этим покончено, тем более что церковь сидит одесную Франко. Для всех ты девица и под венец пойдешь в белом платье.

Не помню, что я ответила. Я была совершенно сбита с толку. Я уставилась на болтавшееся на пальце кольцо, словно Карлос и правда только что попросил моей руки.

– Тебе повезло, детка, – продолжила тетя. – Карлос хороший человек, жаль только, что красный до мозга костей. В конце концов окажется, что духи имели в виду его, а не другого, а ведь Гильермо был бы хорошей партией, царствие ему небесное.

Ангустиас костерила на кухне Хосе Луиса и всю его родню, пока не разрыдалась от злости. Позже она сказала, что если бы знала раньше, какой он мерзавец, то не стала бы одаривать его своими ласками. Донести на Карлоса после того, как тот спас ему жизнь, как такое в голову пришло!

Я все еще не могла успокоиться, колени дрожали. Карлос вне опасности, но как все было странно и ужасно… Заснуть я точно не смогу.

Я вернулась в свою комнату, холодные рассветные лучи заливали ее бледным сиянием. Следовало привести себя в порядок и отправиться на работу, но мне не терпелось узнать, что же я спрятала. Я достала два тома анатомии и положила на кровать. Внутри обнаружился партбилет Карлоса, который я решила сжечь в печи у консьержа. Также там были брошюры компартии и засушенный цветок, который я когда-то воткнула Карлосу в волосы.

Наконец я развернула листы папиросной бумаги, вложенные в главу о системе кровообращения. Они были исчерчены карандашными линиями, на каждом листе своего цвета, всего листов оказалось около десяти. Я решила, что это схематическое изображение вен и артерий.

На следующий день, выйдя из пансиона, я увидела Веву. Она стояла на углу и смотрела на Дом с семью трубами, по-мужски, как и раньше, привалившись к стене, хотя теперь носила юбку и отрастила темные локоны настолько, что их можно было собрать в узел на затылке. Меньше всего на свете мне сейчас хотелось с ней разговаривать. Но я замешкалась, глядя на нее, а когда хотела скрыться, было уже поздно. Вева заметила меня и двинулась навстречу, широко улыбаясь, и мне захотелось надавать ей пощечин.

– Тина! – Мне показалось, что Вева отравила мое имя, произнеся его.

– Для тебя – Агустина! – холодно поправила я.

– Что с тобой? Я соскучилась. Столько всего успело произойти!

– Да. Например, ты теперь сжигаешь книги, а не спасаешь их.

– Я все объясню.

Я видела, что Веве хочется обнять меня. Но я не вынесла бы ее прикосновения. Я все еще ощущала жар костра во дворе университета.

– Нет.

Вева застыла. Раньше я никогда не говорила с ней таким тоном. Я развернулась и быстро пошла в противоположную сторону, но через несколько мгновений почувствовала руку на своем плече.

– Все не так, как выглядит.

– Неужели ты не понимаешь, что мне все равно.

Она убрала руку, но не остановилась. Я обернулась, только когда услышала, как кто-то окликнул Веву. Та стояла посреди улицы, а к ней спешила какая-та круглолицая блондинка в очках. Прежде чем потерять из виду бывшую подругу, я узнала Карменситу Вильяканьяс, тоже в фалангистской форме.

Потом тетя Пака объяснила мне, что Женскому подразделению передали бывшее здание клуба “Лицеум”. Задачей Женского подразделения было следить за нравственным обликом женщин, чтобы они были настоящими христианками, настоящими патриотками и хорошими женами. Но сколько я ни старалась, представить Веву хотя бы в одной из этих ролей не смогла. Однако Вева носила форму, как они, сжигала книги, как они, и принадлежала к новому, фалангистскому поколению клуба “Лицеум”, который теперь именовался “Медина” и занимался уничтожением всего того, за что выступали участницы “Лицеума”. Как могла Вева переметнуться на сторону врага? У власти были те самые люди, что бомбили Национальную библиотеку, убили Лунного Луча, пытались забрать у меня Карлоса. Лучше бы Веву расстреляли в Севилье, тогда она не превратилась бы в чудовище!

Атмосфера в библиотеке царила тягостная. Ходили слухи, что те, кто сотрудничал с республиканским правительством, будут подвергнуты репрессиям, но никто не знал, каким именно. Некоторые сторонники республиканцев вернулись на работу, подписав покаянное письмо, которое отвергла Бланка. Другие предпочли уехать из страны. О многих мы вообще ничего не знали, и молчание, окружавшее их отсутствие, было выразительнее слов. В библиотеке снова появились сотрудники-священники. Среди них был и отец Флорентино Самора, который избегал смотреть на Луису Куэсту, словно это не она спасла его от верной смерти.

В народных библиотеках работали комиссии, изымавшие одни книги и заменявшие их на другие, в основном религиозные. Изъятые книги уничтожались или ссылались в библиотечную преисподнюю, где отбывали наказание тексты, требовавшие особого отношения из-за их безнравственности. Их могли читать только те, кто достиг нравственных высот. Я задавалась вопросом, как именно определяется эта высота и может ли она покориться женщинам.

– Нет, – не задумываясь отрезала Луиса.

Все достижения Республики таяли на глазах – медленно, но неуклонно. Доступ к книгам снова был ограничен, о женщинах опять судили по их частной жизни. Закон о разводе отменили, а вместе с ним и все разводы. Таким образом, Хуста оставалась женой человека, который бил и унижал ее. Мужчина, как и прежде, получал полную власть над женщиной, и если я выйду замуж за Карлоса – то есть за Гильермо, – мне понадобится его разрешение, чтобы продолжать работать в библиотеке. Что, интересно, думает обо всем этом нынешняя Вева? Она ведь тоже присутствовала при рождении свободы, а едва та стала поднимать голову, как Вева переметнулась на другую сторону.

Жара начинала напоминать о себе на строящихся заново улицах Мадрида, а Селия Гамес[131] пела “Мы уже прошли”, пародируя республиканский лозунг “Они не пройдут”, когда нам раздали анкеты. Заполнить их следовало за неделю. Вопросы пугали, я боялась последствий своих ответов. Подвергнут ли библиотекарей такой же чистке, что и книги? Предстоит ли нам суд и отправка в ад, а то и на костер? Я и не представляла, насколько эти преувеличения близки к действительности.

Авторы анкет интересовались нашими поступками в общественной и частной жизни во время войны, нашими зарплатами, принадлежностью к профсоюзам, также требовалось указать имена поручителей, готовых подтвердить ответы. Этот последний пункт узаконивал обязанность доносить, если не хочешь, чтобы тебя обвинили в укрывательстве. Необходимость указывать в анкете имена тревожила меня больше, чем собственная судьба, так что я решила перечислить только тех, кто был недосягаем – либо убит, либо уехал, либо пропал без вести.

Пока в Женеве шла выставка гобеленов из королевского дворца и шедевров из коллекции Прадо, тех, кто их спас, подвергали карам – от сокращения зарплаты вполовину до увольнения или насильственного перевода без права подавать прошение о новом назначении на долгие годы. Тех, кто ближе других стоял к бывшей власти, ждала тюрьма. Республиканское правительство составляло отчеты о лояльности служащих, и когда Артигас высказался о “красных личных делах”, стало ясно, что грядут чистки среди сотрудников. И те, кто был отмечен при прошлом режиме, будут наказаны при нынешнем. Загадка, как мы могли при этом еще работать, вместо того чтобы кричать в голос, бежать куда глаза глядят или сойти с ума. Наверное, та же паника вынуждала нас цепляться за работу.

Дух инквизиции охватил страну. Победители начали допрашивать всех жителей Мадрида, дом за домом. Сначала у консьержей, потом у жильцов допытывались о политических убеждениях, чужих и собственных, о жизни во время войны. Отдельно расспрашивали о прислуге. Полученные сведения сравнивали. Во избежание неприятностей тетя настояла на том, чтобы Карлос (теперь Гильермо) переселился в старую квартиру дона Херманико, где никто из соседей и не помнил его сына. Дон Херманико когда-то перебрался в пансион, чтобы не оставаться в одиночестве, и вот теперь ему предстояло рассказывать о своей жизни неожиданно обретенному сыну.

Тетя узнала о допросах от своих подруг из “Синей помощи” и научила нас, что говорить, чтобы не было расхождений.

– Вы святая, – сказал ей консьерж.

– Я знаю, что вы не верите в Бога, но в любом случае благодарите его…

Она сто раз повторила консьержу, что нужно отвечать на вопросы о Карлосе и о Гильермо, а также потребовала настаивать на порядочности “красного доктора”. Карлосу предстояло исчезнуть, но тетя хотела сохранить его репутацию, и я была за это ей благодарна. Тетина преданность прошлому Карлоса помогла мне обрести душевный покой, который я утратила, увидев Веву с факелом.

Вскоре объявился Фелипе. Его командировали в Мадрид, в судебную комиссию, которая определяла лояльность государственных служащих. Он позвонил мне в пансион. Хотя он даже не помнил, какую должность я занимаю, все же с ходу посетовал, что я работаю в самой библиотеке, а не в канцелярии, поскольку сотрудники последней освобождены от проверок.

Через два дня Фелипе заявился в пансион. Я и забыла, какой он высокий, и меня поразил его рост, а кроме того, торжественное выражение лица и поредевше волосы. Но больше всего меня удивило, что он привез кольцо, некую семейную реликвию, чтобы просить моей руки. Сидя в гостиной рядом с тетей, не находившей себе места, он рассказал, как поживает моя семья, причем куда подробнее, чем мой отец незадолго до того, а также о том, что мой отец дал ему разрешение на брак со мной. Фелипе объяснил, что привез другое кольцо, потому что красные наверняка конфисковали у меня гранатовое. Я не сказала, что отдала кольцо с гранатом Лолите и, вероятно, оно спасло ей жизнь.

Фелипе распинался о преступлениях красных, об их зверствах, он свято верил в официальные сообщения, включая те, что республиканцы якобы разграбили культурные шедевры Испании. Эти россказни всегда выводили меня из себя, какой бы уставшей я ни была.

– Они не грабили, а спасали.

– Бедненькая, совсем тебе голову задурили. – От его покровительственного тона меня передернуло.

– Хватит, Фелипе. Я не выйду за тебя. Не думаю, что мы будем счастливы вместе. Увидимся в комиссии по лояльности.

Фелипе, совершенно не ждавший такого ответа, вскочил. Я тоже встала. У меня не было желания пытаться отыскать в нем того юношу, что был некогда моим другом, нежным и внимательным. Если уж Вева меня подвела, то чего было ждать от Фелипе, всегда такого податливого перед любым проявлением силы. Тот мальчик, что мечтал, глядя в звездное небо, остался в далеком прошлом. Мы молча в упор глядели друг на друга. Наконец Фелипе отвел глаза и спросил, не провожу ли я его до двери. Я кивнула. И даже подала ему шляпу. Он взял ее, но тут же выронил и схватил меня за руки, сквозь изменившиеся черты проглянул мой прежний друг, с которым мы читали стихи. И я не смогла оттолкнуть его.

– Теперь, когда мы одни… Тина, пожалуйста, выходи за меня! – Голос его был полон мольбы.

Внезапно меня охватил страх – Фелипе пришел не только предложить руку и сердце, было что-то еще. Он выглядел таким напуганным.

– В чем дело?

– Я только что из Картахены… Ты даже не представляешь, что там творится. Гражданские суды и военные трибуналы. Я был в гражданских со стороны обвинения. Каждый день смертные приговоры. Некоторые подсудимые настолько молоды, что просто не могли совершить то, в чем их обвиняют. Я знаю, что красные вели себя как варвары, но они не людоеды.

– Да, мы предпочитали голодать. – Я оцепенела, но голос еще повиновался мне.

– Некоторых обвинили в том, что они поедали внутренности гвардейцев, понимаешь? В большинстве случаев доносы – это попытки свести счеты. А что касается военных… Твоего брата Хуана направили в Картахену.

– И он погиб, – проговорила я еле слышно.

– Неизвестно. Он пропал без вести при бомбардировке Аликанте.

– Я знаю, что он погиб.

– Лучше так, чем в тюрьме. Видела бы ты эти тюрьмы. Многие предпочитают самоубийство. – У Фелипе покраснели глаза. – Твой брат, по крайней мере, попадет на небо.

Фелипе перечислял имена палачей, рассказывал о голоде и об унижениях, которым подвергаются женщины, и употреблял такие слова, которых я не ожидала от него услышать. Он обрадовался, когда его направили в Мадрид на чистки служащих, хотел спасти меня, потому что любит, потому что всегда был моим другом.

– Чего ты хочешь? – спросила я, когда он замолчал.

– Чтобы ты вышла за меня, потому что замужняя женщина не вызовет подозрений, особенно если она замужем за человеком, который служит режиму. Я всегда любил тебя, по-своему.

– И я тебя – по-своему, – призналась я. – Но мы оба знаем, что этого мало.

Фелипе, цеплявшийся за мои пальцы, словно тиски разжал, и руки у меня безвольно упали вдоль тела.

– Они могут сделать с тобой что угодно, – прошептал он.

– Другие рискуют не меньше.

Фелипе подобрал шляпу и угрюмо нахлобучил на голову. Хоть бы он встретил подходящую женщину, а не пытался переделать меня! Я никогда ничем не выделялась, меня не назовешь необыкновенной, или бесстрашной, или упорной, но я всегда была независимой. Фелипе предлагал спасение и одновременно клетку, а если меня и посадят в клетку, то только силком, по собственной воле я в нее не пойду. Я так резко захлопнула дверь, что карта Мадрида, висевшая в прихожей, перекосилась.

Я поправила ее, верная тяге к порядку, которую привила работа в библиотеке. Впервые с того момента, как я приехала в пансион в 1930 году, я обратила внимание на эту карту, на узоры мадридских улиц, и сердце мое забилось быстрее, я разом забыла и Фелипе, и свои страхи и неуверенность. Я поняла нечто такое, что могло изменить все и навсегда, и кинулась в свою комнату за доказательством, что я не сошла с ума в поглотившем нас хаосе – я нашла ответ на вопрос, мучивший меня слишком долго.

Я влетела в свою комнату, держа сорванную со стены в прихожей карту. Нырнула под кровать, подняла половицу и достала двухтомник по анатомии. Вынула схемы кровеносной системы, разложила папиросные листы на кровати. Нет, я не сошла с ума. Дрожащими руками я наложила один прозрачный листок на карту Мадрида. Тот же масштаб. Голубые линии начинались от Сенной площади и тянулись через Епископскую капеллу на запад. Я накладывала один листок за другим на разные участки карты, все совпадало. Вот только карандашные линии тянулись под землей! Карлос просил меня спрятать схему подземного Мадрида…

Но было и еще кое-что. Только теперь я заметила, что заметки на полях в разделе, посвященном кровеносной системе, пестрят орфографическими ошибками, что совсем не свойственно Карлосу. Я мало что знала об устройстве человека, но записи показались мне слишком туманными. У меня взмокли ладони. Это вовсе не медицинские комментарии, а ключ к схемам на папиросных листках. Меня переполнял восторг, мне так хотелось поделиться с кем-нибудь своим открытием. Именно во время катастрофы я почти разгадала загадку, не дававшую мне покоя долгие годы! Неужели мне удастся выяснить расположение тайного хранилища Невидимой библиотеки? Если Карлос обошел все подземелья, то наверняка наткнулся на него.

С того момента, как Карлос стал Гильермо, виделись мы нечасто. Иногда он заходил в пансион, и мы чинно беседовали в гостиной. Тетя Пака очень ясно дала понять, что больше она греховодников в своем доме терпеть не станет. Непривычно было сидеть одетой в одной комнате с ним, я не могла выдавить из себя ни слова, а Карлос, явно изнуренный необходимостью постоянно притворяться, вел себя почти так же холодно, как в самом начале нашего знакомства. Мы снова превратились в растерянных детей.

Когда он пришел, я едва сдержалась, чтобы не накинуться на него с поцелуями, но взяла себя в руки и невозмутимо напомнила, что мы собирались в кино. Карлос недоуменно уставился на меня:

– Сегодня? – И тут же все понял: – Да-да, конечно, если тебе не расхотелось.

– Смотреть на Кларка Гейбла мне никогда не расхочется.

Я понятия не имела, что идет в кинотеатрах, но уж какой-нибудь фильм с Гейблом наверняка где-то показывают.

– Так пойдем. – Карлос встал.

– Это еще что за новости?! – вскинулась тетушка. – Не вдвоем же вы пойдете! Порядочной девушке нужна компания дуэньи.

Я испугалась было, что тетя подразумевает себя, но она кликнула Ангустиас. Я попросила жениха зайти ко мне в комнатку за шляпой. Тетя проводила нас подозрительным взглядом, но смолчала. Озадаченный Карлос последовал за мной.

– Я все поняла! – прошептала я, как только мы вышли в коридор. – Схема подземелий.

– Ты ужасно умная, – улыбнулся Карлос.

– Но я ничего не поняла в записях. Тебе не попадалось там что-нибудь, что может указывать на хранилище, дверь или проход?..

– Нет, не припомню.

– Хочу тебе кое-что показать.

Накладывая полупрозрачные листки на карту города, я отметила места, где могла прятаться Невидимая библиотека, после чего наложила на карту большой лист и нарисовала собственную схему. Карлос был поражен, когда я развернула эту карту.

– Ты просто одержима этой библиотекой. Это же игра… – пробормотал он.

– Нет, это не игра. – Я ткнула в белое пятно между окончанием одного тоннеля и началом другого. Странно, что никому не пришло в голову соединить два прохода, расположенных так близко. – Что здесь?

– Ничего, тут заканчивается галерея, которая ведет от монастыря Энкарнасьон к Алькасару… Там изначально располагалась Национальная библиотека. Но проход тут утыкается в стену, явно древнюю.

– Я уверена, что это не так. Давай туда сходим.

Карлос ничего не ответил, и мы вышли в коридор, где нас уже ждала Ангустиас с огромной сумкой на локте. Карлос подхватил ее под руку и увлек на кухню. Я успела заметить, как он сунул в карман спички. Как выяснилось, он прихватил и свечи – показал мне их в метро. Он считал, что метро – наиболее безопасный транспорт, поскольку там пока облав не устраивали. И в мадридское подземелье он всегда пробирался со станции “Чамбери”. Нужно лишь удостовериться, что нет соглядатаев, и нырнуть в тоннель. Позже станцию закрыли – скорее всего, обнаружили проход из тоннеля, хотя официальная версия была, конечно, иной.

Вход находился совсем рядом с платформой. Карлос шел последним – хотел убедиться, что нас никто не видит. Сердце у меня в груди колотилось с бешеной силой, я боялась, как бы нас не выдал его стук. Первой на пути спустилась Ангустиас, я набралась смелости и шагнула в темноту следом за ней. У меня за спиной Карлос негромко велел держаться вплотную к стене, справа откроется ход в подземный лабиринт. Я ничего не видела, но ощущала дыхание Карлоса. Чувствовала, как он близко. Стоило поторопиться, в любой момент мог появиться поезд. А вот и провал в стене. С платформы доносились неразборчивые голоса – это рабочие меняли облицовочную плитку на станции. Ангустиас зажгла свечу, я развернула карту. Мы двинулись вперед, почти торжественно. На первом перекрестке мы с Карлосом хором сказали: “Сюда”.

– Матушки мои! Я-то думала, мы идем любоваться на Кларка Гейбла, а не бродить не пойми где! – посетовала Ангустиас, и мы с Карлосом рассмеялись.

Шли мы долго, или мне так показалось. Карлос уверял, что под землей все расстояния короче, но, по-моему, мы петляли в темноте бесконечно. Бескрайний невидимый Мадрид. Я вдруг подумала, что Граф-Герцог мог выследить нас и сейчас я веду его прямиком к главной тайне Лунного Луча.

Внезапно мы уткнулись в кирпичную стену, сильно пахло сыростью.

– Вот, – сказал Карлос.

Стена и правда была очень старая, возведенная в незапамятные времена, возможно, она закрывала проход куда-то. Я неуверенно ощупала кирпичи. Может, тут где-то пружина, которая откроет потайную дверь? Карлос молчал. Ангустиас шумно вздыхала.

По легенде, тело Елены нашли за похожей загородкой. Тайник, в котором Лунный Луч прятал спасенные книги, тут, за этой кирпичной стеной, я не сомневалась. Луис Менендес Пидаль построил тут хранилище по образцу сейфа Банка Испании. Может, призрак Елены все эти годы указывал мне на него? Не на Алькасар, где прежде располагалась Национальная библиотека, а на место, где прячется другая библиотека? И факел в ее руке означал, что там темно? Призрак, которого я боялась все эти девять лет, всегда указывал мне путь.

Когда мои спутники заговорили, что пора возвращаться, я заметила, что у дальнего конца стены пламя свечи слегка колеблется. На первый взгляд там не было ничего особенного, и все же огонек будто заплясал на сквозняке. Я сделала шаг в сторону и исчезла. Карлос и Ангустиас решили, что свеча погасла, и заволновались. Карлос окликнул меня, но от изумления я не сразу ответила. Шаг назад – и я снова стала видимой. Ангустиас испуганно забормотала – ей привиделась жуткая картина, будто моя голова парит над кирпичами.

Наверняка хитроумная конструкция не выдержала бы испытания направленным электрическим светом, но при тусклом освещении стена выглядела сплошной. Человек, оказавшийся здесь с фонарем, как всегда ходил Карлос, мог не заметить никаких особенностей в стене, не разглядеть сбоку узкий переход, который вел в просторный сводчатый зал. В конце зала находилась железная дверь, похожая на дверцу огромного сейфа.

– Это здесь, – выдохнула я. – Я знала, что это здесь!

– Господи Иисусе, Пресвятая Дева, святой Иосиф! – бормотала Ангустиас.

Карлос молчал, лишь сжал мне руку. Мы приблизились к железной двери, он указал на колесико с цифрами:

– Ты знаешь код?

Кода я не знала, но не сомневалась, что смогу угадать, поскольку Лунный Луч говорил, что только мы с Вевой можем попасть в тайник. Я перебрала все наши общие с ней воспоминания, все истории, рассказанные Лунным Лучом. Перебрала одну за одной наши встречи, записки, посиделки в кафе, разговоры с Лоркой. И в голове не всплыло никаких цифр.

Размышляя, я внимательно разглядывала колесико с цифрами, от нуля до девяти. Ну конечно! В моих отношениях с Невидимой библиотекой было только одно важное число! Лунный Луч при этом не присутствовал, но, видимо, это он вместе с Марией де Маэсту устроил экзамен, когда нам с Вевой поручили найти книгу в библиотеке Женской резиденции. Я оглянулась на Карлоса, он выжидательно смотрел на меня. Я решительно потянулась к замку, не тратя времени на объяснения. Фривольную книжку Ретаны мы нашли между двумя томами по психиатрии. Я стала крутить колесико: прикладные науки – 6, медицина – 1, медицинские специализации – снова 6, психиатрия – 8.

6168.

Я ждала какого-нибудь звука, щелчка, который возвестил бы, что я права, но ничего.

Я подергала дверь – тщетно.

– Я проверила свою лучшую гипотезу.

– А другие есть? – спросил Карлос.

– Нет, – ответила я удрученно.

– Взорвать дверь нельзя, обрушатся своды. Эта зона сильно пострадала от бомбардировок. Если неподалеку ударит молния…

– Постой…

Молния… Молния – это ведь тоже луч света. “Лунный Луч”, книга Альваро Ретаны, давшая имя моему наставнику, стояла не на месте. А что, если ключом к сейфу является не библиотечный шифр, указывавший на ее место на полке, а ее настоящий? Что, если Лунный Луч использовал для кода свое собственное имя, но в такой форме, что только библиотекарь может догадаться о нем? Он сказал, что мы с Вевой сможем проникнуть в тайник, желая напомнить нам задание при вступлении в “Лицеум”. Я опять взялась крутить колесико, пальцы чуть подрагивали. Литература – 8, испанская литература – 6, романы – 3, двадцатый век – снова 6.

8636.

Словами не передать восторга, который я испытала, когда колесико щелкнуло, словно отодвинулась железная задвижка, и мы смогли повернуть полукруглую ручку двери. И я ступила в место, что питало мою ревность, мою подозрительность, мои сомнения, но в то же время и мои мечты. Почтительно, как паломники, вступающие в святилище, мы открыли дверь.

Лунный Луч не просто построил хранилище наподобие банковских, он провел туда электричество, подключившись к сети в метро. Температура под землей была постоянной, краска на резиновой основе защищала от сырости. Даже Ангустиас онемела, увидев бесконечные ряды полок, на которых в идеальном порядке стояли сотни книг, написанных в разных странах в разное время. В картотечном шкафу на каждую имелась карточка. Классификация была топографической. Лунный Луч воспользовался десятичной системой для кодового замка, но в остальном остался библиотекарем старой закалки. До самой своей смерти. Мне чудилось, что я вижу его среди спасенных им книг. Я чувствовала на себе взгляд его выразительных осенне-серых глаз. Он был бессмертен, как и его идея по спасению книг.

Он очень ловко использовал часть галереи Энкарнасьон. Стена, за которую мы протиснулись, выглядела древней, потому что ее построили из старых кирпичей. Над головой у нас была площадь Республики, которой недолго оставалось так называться.

Карлос указал на трещины в своде – результат бомбардировок.

Я подумала, что нужно будет поставить подпорки, но тут же вспомнила про Веву. Она ведь тоже может проникнуть сюда. И пусть ей неизвестно расположение тайника, о нем знает Луис Менендес Пидаль, возглавляющий франкистскую версию нашего Комитета. И хотя до сих пор он оставался верен дружбе с Лунным Лучом, я не полагалась на него. Единственный способ уберечь книги – вытащить их отсюда. Время у нас есть, пусть и немного – пока Луис Менендес Пидаль занят хлопотами с вернувшимися из Женевы коллекциями. Но потом – как знать.

Мы бродили меж стеллажей, чувствуя себя в пещере с сокровищами. Было много странных книг, особенно пикантного содержания, но были и другие, ценные, старинные, и даже несколько рукописей. На отдельных полках выстроились феминистские книги, изданные дамами из “Лицеума”; бесчисленные тома русских писателей – и царских времен, и советских; готические романы; богословские и метафизические трактаты, вызывавшие неудовольствие католической церкви, некоторые столь же старинные, как и спасенная мной “Книга Антихриста”; анархистские памфлеты и даже переписка интеллектуалов. У меня глаза разбегались при виде этих сокровищ, составлявших Невидимую библиотеку.

– Откуда тут все эти книги? – пробормотал Карлос. – И что нам с ними делать?

– Спасать, – ответила я.